Утро четверга наступило для меня неестественно рано. Согласно расписанию матч должен был начаться в четыре, а я планировала заявиться в «Факел» не позже двух дня. Таким образом, у меня оставалось целых полдня, чтобы окончательно проснуться и привести себя в порядок.

К выбору одежды на этот раз я подошла обстоятельно. Мне хотелось выглядеть как примерная футбольная болельщица, но без намека на чирлидерскую экипировку. Выбор пал на аккуратный спортивный костюм небесно-голубого цвета и толстовку того же оттенка — достаточно ярко, чтобы соответствовать духу стадиона, но достаточно сдержанно, чтобы не привлекать лишнего внимания.

Я тщательно оделась и оценила свое отражение в зеркале. Из глубины стекла на меня смотрела молодая, вполне отдохнувшая и неплохо выглядящая светлоглазая блондинка. Я осталась довольна результатом, подмигнула своему двойнику и твердо решила, что утро лучше всего начать с визита к Артему.

Нетипично теплая мартовская погода неожиданно завершилась именно сегодня. Тяжелые свинцово-серые тучи низко висели над землей, создавая ощущение, что на дворе уже поздний вечер, а не утро. Тем не менее, будучи тепло одетой, я с прежним удовольствием прогуливалась по привычным маршрутам.

А в голове в такт шагам роились мысли. К вчерашним неслаженным размышлениям о том, как плохо вписывается Ольга Воробьева в общую картину финансовых махинаций, добавился еще и молодой Николай Красилов. Он был протеже Гринева — это я знала точно. Но боится ли он его? Этого я знать не могла. У меня до сих пор не было уверенности, что правильно расслышала обрывок его диалога с Женей. Сама Женя мне не звонила и не писала. И я, чувствуя, что расследование в целом близится к завершению, не считала нужным намеренно расширять его и без того размытые границы.

Набережная в это утро была безлюдной и серой. Свинцовые волны с глухим шумом бились о бетонные плиты, а пронизывающий ветер гнал по асфальту жестяную банку, заставляя ее отчаянно звенеть. Воздух был холодным и влажным, пахнущим речной водой.

«Ромашка» уже была открыта. Я толкнула дверь, и над головой привычно звякнул колокольчик. Артем, стоя за стойкой, лишь кивнул мне в знак приветствия — наши утренние ритуалы давно не требовали лишних слов. В ответ я махнула рукой и направилась к своему месту — в третий раз за эту неделю я заняла тот же самый крайний столик.

В кофейне, как и на набережной, кроме нас, никого не было. Пока Артем возился с кофемолкой, я устроилась поудобнее и уставилась на столик у окна, где несколько дней назад сидела Ольга Воробьева в свой последний вечер. Полированная поверхность стола холодно поблескивала в дневном рассеянном свете, будто храня отпечаток той трагедии.

И я снова думала о ней. Ломала голову, пытаясь вписать эту молчаливую, ничем не примечательную женщину в пазл из финансовых схем, футбола и темных внедорожников.

Артем приготовил кофе, и я, как обычно, забрала чашку со стойки, вернулась за свой столик и принялась неспешно пить. На сей раз время тянулось неприлично медленно, каждая минута ощущалась физически — словно кто-то намеренно замедлил ход часов. Мне не терпелось уже оказаться в «Факеле», чтобы наконец превратить сухие цифры из документов в живую, осязаемую картину: посмотреть в глаза подрядчикам, оценить размах подготовки к матчу, увидеть все своими глазами.

Но чашка кофе не принесла озарений. Так же молчал и пустующий столик Ольги Воробьевой, упрямо хранил свои секреты. Даже Волга за окном, обычно навевающая поток мыслей, сегодня казалась просто холодной массой воды под низким небом.

И тут меня осенило: а что, если дело и вправду близится к завершению? Что, если это дурацкое ощущение, будто я что-то упускаю, всего лишь иллюзия, порожденная моим же мозгом? После долгого затишья расследование Морозова — Гринева могло показаться мне слишком… простым. Прямые улики, очевидные схемы — возможно, мое детективное самолюбие подсознательно жаждало более изощренной интриги, а потому я продолжала выискивать несуществующие связи там, где их не было. Признать это было неприятно, но вероятно, именно так и обстояли дела.

Я допила кофе, расплатилась с Артемом, вызвала такси и отправилась к дому. Уже издалека было видно, что «Факел» сегодня кардинально преобразился. Если последние месяцы он напоминал спящего гиганта, то сейчас он был полон жизни. Вокруг здания сновали люди, у одного из входов, который я так тщательно изучала в поисках главного, беспрерывно открывались и закрывались двери, через которые заносили коробки с продуктами и оборудованием. Я различала фигуры в спецодежде — видимо, обслуживающий персонал, мелькали охранники в новой форме, деловито сновавшие туда-сюда.

Поднявшись домой, я вымыла руки и, решив, что время позволяет, сделала себе еще одну чашку кофе. Мне показалось, что стрелка часов наконец-то сдвинулась с мертвой точки. «Можно посмотреть еще одну серию», — подумала я, и следующий час пролетел практически незаметно.

И вот, когда на циферблате наконец-то показалось 13:01, я решила, что пора выдвигаться. «В конце концов, пока я дойду, — усмехнулась я про себя, — как минимум можно будет повидаться с Морозовым перед матчем». Я быстро поправила волосы, в последний раз окинула взглядом свой голубой спортивный костюм в зеркале — вид был вполне себе болельщицкий и собранный — и во второй раз за этот день вышла из квартиры, нацелившись прямиком к ожившему стадиону.

Подойдя к главному входу в «Факел», я мысленно похвалила себя за решение выйти пораньше. Перед стеклянными дверями собралась настоящая толчея, живой, шумный поток людей, сливавшийся в пеструю картину предматчевой лихорадки.

Сотрудники клуба в фирменных жилетах, с рациями суетливо прокладывали себе путь, что-то кричали через плечо и пытались навести хоть какой-то порядок. Несколько самых нетерпеливых болельщиков в сине-белых шарфах уже заняли свои позиции у входа, оживленно обсуждая предстоящую игру и поглядывая на часы. Деловито сновали команды технического персонала, катая тележки с коробками непонятного оборудования. Фотограф с огромным объективом, пристроившись сбоку, ловил кадры этой суматохи. И все они, за исключением, пожалуй, охраны, явно хотели одного — поскорее попасть внутрь.

К счастью, затор у входа оказался недолгим. Мне даже не пришлось доставать пропуск — массивные стеклянные двери «Факела» впервые за все время моего с ним знакомства были гостеприимно распахнуты настежь, впуская внутрь этот гомонящий поток. Я слилась с толпой, наконец-то чувствуя пульс большого события.

Переступив порог «Факела», я сразу же попала в оживленный водоворот предматчевой подготовки. Воздух гудел от десятков голосов, смешиваясь с эхом шагов по полированному полу. Первым делом мой взгляд упал на гардероб.

Гардеробная представляла собой просторное помещение с высокими потолками, отделанными в тех же сине-белых тонах, что и весь комплекс. Вдоль стен тянулись ряды современных электронных шкафчиков, но сегодня они молчали — свою работу выполняли живые люди. Первый прохладный, по-настоящему мартовский день с его колючим ветром и низкой облачностью обеспечил гардеробщицам немало работы. За стойкой трудились две миловидные молодые женщины в фирменных голубых жилетах с эмблемой «Факела». Они ловко принимали от посетителей куртки, пальто и пакеты, выдавая взамен пронумерованные жетоны. Их движения были отработаны до автоматизма, но на лицах читалась легкая усталость — поток людей не ослабевал.

Рядом, у ресепшена, также выстроилась небольшая очередь. Я увидела людей с самыми разными бейджами на шнурках или прищепках: технический персонал с красными метками, журналисты с пресс-картами, официальные лица в строгих костюмах. С удовлетворением заметила и несколько бейджей точно таких же, как у меня, — с пометкой «ПЕРСОНАЛ», обеспечивающих доступ в различные служебные зоны комплекса.

И вот он — кафетерий, наконец-то работающий! Его широкие стеклянные двери были распахнуты, заманивая внутрь ароматом свежеприготовленной пищи. Я зашла внутрь.

Помещение оказалось большим и светлым, залитым ровным светом из огромных окон-витражей с видом на поле. Мебель, хотя и была пластиковой, выглядела дорого и стильно — это были не хлипкие столики, а массивные конструкции в индустриальном стиле, окрашенные в темно-серый и белый цвета. Вдоль дальней стены тянулась длинная линия раздачи, состоящая из прозрачных стеклянных витрин, за которыми выстроились в ряд металлические контейнеры с едой. Кафетерий работал в формате самообслуживания по типу столовой.

Этот формат дал мне прекрасную возможность, взяв поднос, не спеша и внимательно осмотреть предлагаемый ассортимент. Первыми в ряду располагались салаты — классический оливье, овощной греческий и морковный по-корейски, все они выглядели достаточно скромно, без каких-либо кулинарных изысков. Далее следовали супы: прозрачный куриный бульон с зеленью и густой борщ со сметаной. На вторые блюда предлагался выбор между куриными котлетами с гречневой кашей, тушеной говядиной с картофельным пюре и филе судака с отварным рисом. Еще были сэндвичи и бутерброды. Десертный уголок поражал своей аскетичностью — лишь шоколадные кексы в индивидуальной упаковке, яблоки и круассаны. Из напитков в общем доступе стояли кулеры с водой, соками и газировкой, а в отдельном холодильнике за стеклом скромно красовались бутылки пива и вина.

Оценивая ассортимент буфета с удовлетворением, но без малейшего удивления мысленно отметила главное: ассортимент и качество представленных в кафетерии блюд абсолютно не соответствовали тому роскошному меню и баснословным суммам, что были прописаны в договоре с кейтеринговой службой. Конечно, часть средств, очевидно, уходит на организацию отдельного банкета после матча и на обслуживание ВИП-ложи. Но даже с учетом этих допущений становилось кристально ясно: сумма контракта была завышена в разы. Я сделала первую заметку в телефоне, чувствуя, как пазл начинает сходиться.

Я собрала на поднос греческий салат, аккуратный сэндвич с курицей и еще теплый круассан, дополнив это все чашкой дымящегося кофе. Игра предстояла долгая, и силы мне точно бы не помешали. К моему удивлению, еда оказалась вполне достойной — продукты свежие, булочка мягкая, а круассан хрустел как положено. Даже кофе, на который я уже мысленно заранее занесла ярлык «столовский», порадовал насыщенным вкусом и приятной горчинкой. Эта маленькая победа над ожиданием посредственности ненадолго развеяла мое напряженное настроение, и с более легким сердцем я принялась за свой скромный обед.

Людей в кафетерии становилось все больше, и состав посетителей заметно менялся. Если сначала здесь преобладали сотрудники в фирменной одежде и суетливый обслуживающий персонал, то теперь за столики подсаживались самые обычные гости. Напоминало это скорее не предматчевую суету, а своеобразную экскурсию по еще не до конца знакомому месту.

Рядом со мной устроилась шумная семья с двумя детьми, которые с восторгом разглядывали все вокруг. В углу, уткнувшись в телефон, сидел одинокий парень в кепке с символикой «Факела». У окна пристроилась влюбленная парочка. Публика собралась самая разномастная, и я с легким удивлением размышляла о том, что никогда не подозревала о таком количестве и разнообразии футбольных болельщиков в нашем Тарасове.

Затем до меня дошло: конечно же, сюда приехали не только тарасовцы. Наверняка здесь были и ярые поклонники из соседнего Покровска, готовые поболеть за своих «Львов», и жители других городов области, для которых поход на футбол в такой современный комплекс был целым событием.

Закончив свой завтрак-обед, я вышла из-за столика и вдруг с легким замешательством осознала, что не знаю, как выйти на трибуны стадиона. В прошлый раз я попала туда окольными путями — через спортивный зал, а вышла через служебные коридоры. Логично было предположить, что для зрителей должна существовать какая-то иная, более прямая и очевидная дорога.

Поскольку ориентироваться в этой внезапно наполненной людьми суматохе мне не хотелось, я решила подняться на третий этаж и встретиться с Морозовым. По дороге к лифтам я не могла не поражаться произошедшей метаморфозе. Если последние несколько дней «Факел» напоминал пустой спящий замок, то сегодня он гудел и кишел жизнью, словно гигантский муравейник, в который ткнули палкой. Повсюду сновали люди — одни деловито пробирались сквозь толпу с рациями у уха, другие, растерянно озираясь, искали указатели, третьи уже вовсю фотографировались на фоне клубной символики. Этот людской поток создавал невероятную акустику: эхо сотен шагов, отскакивая от гладких стен и высоких потолков, смешивалось с глухим гулом десятков одновременных разговоров, радостными возгласами, смехом и даже откуда-то доносящейся музыкой. Все это сливалось в единый, непрерывный мощный рокот, насыщенный энергией и предвкушением. Он буквально наполнял собой все пространство холла, и мне даже показалось, что от этого низкочастотного фона слегка вибрирует воздух и дрожит пол под ногами.

Я прошла к лифту и поднялась на административный этаж. Там царила та же гробовая тишина, что и во время моего последнего визита. Я постучала в знакомую дверь.

— Войдите, — послышался из-за нее усталый голос Морозова.

Я открыла дверь и зашла в его кабинет. Сегодня Морозов выглядел несколько иначе — не то чтобы подавленным, но светлое, почти вдохновенное выражение, которое я видела во время экскурсии, сменилось на спокойную, уставшую сосредоточенность. В кабинете, к моему удивлению, он был один.

— Здравствуйте, Татьяна. Рад видеть вас на матче, — приветливо сказал он, жестом приглашая меня войти.

— Здравствуйте, Алексей.

— Есть какие-нибудь новости? — спросил он, откладывая в сторону папку с бумагами.

«Вообще-то новостей навалом», — промелькнуло у меня в голове.

— В принципе, у меня уже достаточно для вас материала, — ответила я.

— Это радует, — ответил Морозов, но на его лице появилась сложная, горьковатая тень. — Хотя, если честно, одновременно с этим и огорчает.

— Думаю, я понимаю, что вы имеете в виду, — произнесла я. И мысленно добавила: конечно же, его это огорчает. Ведь речь идет о его партнере, с которым они, вероятно, прошли долгий путь и, возможно, даже были друзьями.

— С вашего позволения, давайте не будем сейчас говорить о делах. — Он сделал над собой усилие, и в его глазах вновь вспыхнул знакомый огонек. — И просто вместе насладимся игрой.

— Да, — ответила я. Хотя я не испытывала особого интереса к футболу, но, воспроизводя в памяти его вчерашние рассказы о клубе, я снова почувствовала, как заражаюсь его энергией и верой в это дело.

— Кстати, у меня для вас билеты в ложу, — продолжил он, снова улыбаясь.

— В ложу? — я невольно поморщилась. — Слушайте, я хотела занять место где-нибудь посередине, среди простых смертных, так сказать.

— Если честно, я даже не думаю, что найдутся свободные места на общих трибунах, — он развел руками. — Но если для вас это очень важно, я могу посмотреть.

— Да, я была бы вам признательна.

Он повернулся к компьютеру, что-то быстро проверил, пробежался пальцами по клавиатуре.

— Место 17-е на северной трибуне, прямо посередине. И вы в любой момент, если передумаете, сможете подняться в ложу. Место в ней останется забронированным для вас.

— Спасибо. Если вы не возражаете, я бы хотела осмотреть ложу до начала матча, — предложила я.

— Не возражаю, — легко согласился он. — У меня есть еще кое-какие дела, но, в принципе, можем прогуляться сейчас.

Он погасил монитор, достал из ящика стола небольшую связку ключей, и мы вместе вышли из кабинета. Он плотно, с щелчком закрыл дверь. Глядя на эту связку, я снова невольно вспомнила о смерти Ольги Воробьевой и о пропавших запасных ключах от его машины.

— Алексей, а полиция с вами еще связывалась по поводу вашей машины? — осторожно поинтересовалась я, пока мы шли по коридору к лифтам.

— Как ни странно, нет, Татьяна. Ваших свидетельств и показаний Пожидаева с Панасенко было более чем достаточно. Дело, считайте, закрыто.

— Но я все-таки не могу не спросить, — не унималась я. — Вы искали запасные ключи от машины?

Он нажал кнопку вызова лифта и на мгновение задумался.

— Признаюсь честно, я посмотрел в тех местах, где они обычно должны были быть, но… не обнаружил.

Внутри у меня все встрепенулось. Это было важно.

— Но я бы не стал, возможно, придавать этому такое большое значение, — продолжил он, словно оправдываясь и, судя по всему, заметив мое оживление. — Вы же понимаете, запасные ключи… Есть, конечно же, такие ответственные люди, которые всегда помнят, где хранятся такие вещи. Но я, — он с легкой, извиняющейся улыбкой развел руками, — увы, не в их числе. Вечно все теряю.

— Понимаю, — просто кивнула я.

В этот момент с мягким звоном прибыл лифт. Мы зашли в кабину, и он нажал кнопку первого этажа. Двери закрылись, и мы начали плавное движение вниз, оставив за собой тишину административного этажа.

Выйдя на первый этаж, мы свернули налево и прошли вдоль стены, пока не уперлись в массивную дверь с яркой табличкой: «Выход на стадион». Морозов толкнул ее, и мы снова оказались на свежем воздухе, уже по другую сторону комплекса.

— Если будете возвращаться этим же путем, — пояснил Алексей, — то обратно лучше пройти через следующую дверь, поменьше. Она открывается по вашему пропуску. Это основной вход, но пока люди сюда не пошли. Ближе к матчу здесь будет столпотворение, так что рекомендую пользоваться служебным входом, — он выведет вас прямиком к ложе.

Мы начали подниматься по лестнице, огибающей трибуны. Чем выше мы забирались, тем более грандиозная картина открывалась. Футбольное поле внизу напоминало оживший муравейник. Грунт засыпали свежим песком, и несколько рабочих с граблями тщательно его разравнивали, словно садовники, готовящие идеальный газон. По краям бегали юные бол-бои в ярких жилетах, собирая разбросанные мячи после разминки одной из команд. Чуть поодаль, в центре, телеоператор на подъемном кране плавно перемещал свою камеру, выстраивая кадр. Всюду сновали люди с рациями, с табличками, с коробками — последние приготовления перед шоу.

Наконец мы достигли верхней ложи. Это было просторное, застекленное с трех сторон помещение, напоминающее футуристичную теплицу. Внутри стояло рядами около двадцати мягких, похожих на кожаные кресел самолетного бизнес-класса. Сзади располагался мини-бар со стойкой, а за ним — неприметная дверь, ведущая в подсобное помещение, вероятно маленькую кухню. Пока что, кроме нас, в ложе никого не было.

Вид отсюда открывался и впрямь умопомрачительный. Но мой взгляд притягивала не столько ухоженная зеленая лужайка поля, сколько панорама Тарасова, раскинувшаяся за пределами стадиона. Отсюда, с высоты, город казался игрушечным — серые панельки, редкие высотки, извилистая лента реки и уходящие за горизонт поля. Было странно видеть эту привычную, немного обшарпанную обыденность с такой точки.

Из любопытства я заглянула в кухонное помещение. Внутри все было готово к приему: на столе аккуратно выстроились бутылки дорогого виски, шампанского и вина, около которых в серебряных ведрах дымился лед. Рядом лежали тарелки с канапе, сырными и мясными нарезками. Буквально через полчаса официанты по первому же кивку гостей начнут разносить это изобилие.

И снова с чувством, в котором удовлетворение от найденного доказательства смешивалось с какой-то тоской, я отметила про себя: внешний вид и содержание этого банкета абсолютно не соответствовали тем баснословным суммам, что были прописаны в отчетах для кейтеринга. Разрыв между заявленной роскошью и вполне стандартным, хоть и качественным сервисом был слишком очевиден.

Морозов задумчиво оглядел постепенно заполняющиеся трибуны и поле, где заканчивались последние приготовления. Его взгляд скользнул по одиноким фигуркам первых болельщиков, занимавших лучшие места, и по группам людей, медленно поднимавшимся по ступеням.

— Народ потихоньку начинает собираться, — констатировал он, и в его голосе прозвучало удовлетворение человека, чей долгий труд наконец-то обретает зримое воплощение. — Если вы хотите занять то место в середине, то, в принципе, можете начинать спускаться. Сейчас как раз самое время — успеете и удобно устроиться, и прочувствовать, как набирает обороты эта предматчевая лихорадка.

— Спасибо, Алексей, — ответила я, наблюдая, как чувство довольства и гордости наполняет его голос и выражение лица.

Он повернулся ко мне:

— Я думаю, мы встретимся с вами после матча? — В его голосе прозвучала не просьба, а скорее мягкая уверенность, словно он не допускал иного исхода.

— Да, — коротко ответила я, в очередной раз перекладывая информацию в своей голове с полки на полку. На самом деле, мне хотелось поскорее предоставить ему всю собранную информацию, но я понимала, что эти формальности необходимы и более чем терпимы.

— После матча будет небольшая вечеринка для своих, — сообщил он. — Я бы очень хотел, чтобы вы на ней присутствовали. Будет возможность пообщаться в более неформальной обстановке.

— Хорошо, — механически согласилась я, чувствуя, как внутри все невольно сжимается в холодный тугой комок.

Про себя я подумала, что будет невероятно неловко оказаться на этой вечеринке в узком кругу людей, среди которых почти наверняка будет присутствовать человек, на которого у меня в телефоне собран изрядный железобетонный компромат. Сидеть с бокалом шампанского, улыбаться и вести светские беседы, зная, что буквально в нескольких сантиметрах лежат документы, способные разрушить если не его жизнь, то уж репутацию и многолетнее партнерство с Морозовым точно. Эта мысль вызывала тягостное, почти физическое ощущение дискомфорта, будто на меня надели тесный, не по размеру костюм, в котором нельзя пошевелиться. Но я понимала, что это необходимая мера в данных обстоятельствах. Возможно, после матча удастся как-нибудь отвертеться от вечеринки и встретиться с Морозовым наедине.

Я покинула верхнюю ложу, оставив Алексея в одиночестве, — но, вероятно, ненадолго. Трибуны быстро заполнялись людьми, а значит, скоро и к нему наверняка присоединятся важные гости. Пока я спускалась, мне навстречу поднималась небольшая группа людей в дорогих пальто. Один из них, с седыми висками и властным взглядом, оживленно беседовал с мужчиной помоложе.

— …И я говорю губернатору, стадион — это хорошо, но дороги в городе, Николай Петрович, просто ужасные! — громко возмущался седовласый мужчина.

— Успокойтесь, Виктор Семеныч, — улыбаясь, ответил его спутник. — После такого проекта можно будет и о дорогах поговорить. Уверен, Морозов нас уже ждет.

Я поспешно прошла мимо, чтобы не мешать их беседе. Петляя среди рядов, я наконец отыскала свое место. До начала матча оставались считаные минуты. Буквально через двадцать секунд слева от меня тяжело опустился на сиденье крупный мужчина в красной кепке «Покровских Львов». От него пахло пивом и жареным луком.

— Ну что, Василич, наших сегодня порвут? — крикнул он через меня своему приятелю, сидевшему через ряд.

— Да я б за наших хоть душу продал! — огрызнулся тот. — А ты не шуми раньше времени.

Справа от меня устроился мальчик лет десяти в футболке с эмблемой гостевой команды, а прямо за нами сидели его родители — молодая пара, тоже вся в красно-черных цветах «Львов».

— Пап, а когда наши выйдут? — нетерпеливо дергая отца за рукав, спросил мальчик.

— Сейчас, сынок, скоро, — успокаивал его отец, поправляя шарф на шее.

Я оказалась в самом эпицентре лагеря болельщиков команды соперника, и предстоящие полтора часа обещали быть очень… громкими.

Матч открыли зажигательные девчонки из «СИЛЬВЕР-ШОУ». Они исполнили акробатический, невероятно динамичный танец, который по технике и слаженности был раз в сто выше тех неуклюжих движений, что я пыталась повторить, случайно оказавшись на их тренировке.

Я внимательно всматривалась в ряды танцующих. Жени, возлюбленной Николая Красилова, среди них не было. Зато я сразу узнала Соню — ту самую симпатичную любительницу воздушных кофейных напитков, которая так отчаянно нуждалась в подруге. Она сияла улыбкой, энергично размахивая помпонами в такт ритмичной музыке, ее движения были синхронны с движениями остальных девушек.

Когда выступление закончилось, грянули аплодисменты. Затем по стадиону торжественно пронесли огромный флаг «Факела», который на мгновение закрыл собой все поле. Громкоговорители огласили имена игроков, и трибуны взорвались ревом.

Обе команды важно вышли на поле и построились для церемонии представления. Игроки «Факела» в сине-белой форме и «Покровские Львы» в красно-черных цветах выстроились вдоль центральной линии. Под свист и одобрительные крики болельщиков на зеленый газон вышел судья в черной форме, сжимая в руке игровой мяч. Воздух на стадионе сгустился от предвкушения.

Наконец началась игра. «Покровские Львы» и «Факел» ринулись в бой. Мяч стремительно перелетал от ворот к воротам, игроки сшибались в жарких единоборствах, трибуны то замирали, то взрывались громом аплодисментов и возгласами. Счет открыли гости, но «Факел» быстро сравнял положение. Я, всегда относившаяся к футболу как к далекому и непонятному зрелищу, с удивлением ловила себя на том, что постепенно втягиваюсь в происходящее на поле. Все эти годы я считала фанатизм болельщиков необъяснимой, иррациональной лихорадкой, а теперь сама с замиранием сердца следила за стремительными передачами, невольно сжимала кулаки при опасных моментах у ворот и чувствовала прилив адреналина, когда мяч врезался в штангу.

Невероятная динамика происходящего оттесняла на второй план все мысли о деле. Это было сильнее меня — стремительный темп игры, непредсказуемость каждого эпизода и накаляющаяся атмосфера на стадионе создавали особый вид магии. Я вдруг снова с ясностью осознала, что футбол — это не просто спорт. Это была настоящая азартная игра, где все могло перевернуться в одно мгновение, где нервы были натянуты как струны, а исход оставался непредсказуемым до самого конца. И в этой игре я невольно стала участницей, забыв на время о своей роли стороннего наблюдателя.

Я уже давно перестала выискивать глазами фигуру Николая Красилова, которого я узнала еще в момент приветствия игроков по его невысокому росту и юношеской субтильности. Вначале именно он привлекал мое внимание как ключевая фигура в паутине моих подозрений, но постепенно его русый вихор и порывистость растворились в общем движении — он стал просто игроком в сине-белой форме, одним из многих винтиков в этом отлаженном механизме под названием «Факел». Теперь я следила не за отдельным человеком, а за самой игрой — за переплетением тактических схем, за слаженными перемещениями всей команды, где красота заключалась именно в коллективном действии, а не в индивидуальной игре.

Вдруг один из футболистов «Факела», двигавшийся по левому флангу, совершая очередной рывок, словно споткнулся на ровном месте. Он не упал, а скорее запнулся о невидимую преграду, будто ударился о внезапно сгустившийся воздух. Футболист резко остановился, неестественно выгнулся и рухнул на газон.

Прозвучал резкий, тревожный свисток. Игра остановилась. К упавшему сначала подбежал судья, затем несколько игроков. И тут по их позам, по резким, беспомощным жестам, по нарастающей суете на поле я начала понимать: происходит что-то серьезное. Медленная, тягучая волна паники, еще не докатившаяся до трибун, уже охватила газон. На поле выбежали медики с носилками, их ярко-оранжевые жилетки резко выделялись на зеленом фоне. Гул трибун постепенно стих, сменившись настороженной, гнетущей тишиной.

Но постепенно волна тревоги докатилась и сюда. Ропот недоумения, взволнованные выкрики и вопросы слились в единый, нарастающий шум, похожий на прерывистое дыхание исполинского зверя. Люди вставали с мест, вытягивали шеи, пытаясь разглядеть, что произошло в центре поля. По служебным проходам уже бежали сотрудники комплекса в фирменных синих жилетах, их лица были напряжены.

Я инстинктивно подняла глаза на ВИП-ложу и увидела, как Морозов, с силой отставив свой бокал так, что, скорее всего, хрусталь зазвенел, стремительно бросился к выходу. За ним следовал другой мужчина — и я поняла, что впервые вижу вживую Николая Гринева. Он произвел на меня странное впечатление. Высокий, худощавый, с аккуратной проседью в темных волосах, он был одет в безупречно сидящее дорогое пальто. Но сейчас вся его внешняя респектабельность куда-то испарилась. Его лицо было белее известки, а тонкие, всегда подобранные в снисходительную полуулыбку губы теперь были плотно сжаты в узкую, почти исчезающую линию. Он двигался порывисто, резко, обогнал Морозова и практически бежал по ближайшему проходу, не глядя по сторонам. Какой-то внутренний импульс заставил меня броситься вслед за ними.

В этот момент по стадиону, заглушая нарастающий шум, прозвучало металлическое объявление: «В связи с чрезвычайной ситуацией просим зрителей сохранять спокойствие и организованно покинуть трибуны!»

Я затерялась в густеющей толпе, сгрудившейся у самого края поля вокруг неподвижной фигуры футболиста. Пока я пробивалась вперед, локтями расталкивая людей, я успела мельком увидеть искаженное паникой лицо Гринева — он что-то кричал тренеру, и его длинные пальцы судорожно сжимались и разжимались. С каждым услышанным обрывком фразы, с каждым новым взглядом, устремленным в центр этой суматохи, во мне крепла ужасная, леденящая душу догадка. Я уже почти не сомневалась, кто лежит на изумрудном газоне. Самый молодой в команде. Самый невысокий. Тот самый, кто тайком встречался с чирлидершей, которой сегодня так не хватало в строю. Николай Красилов.

Уверенными, даже наглыми движениями я расталкивала толпу перед собой, не разбирая, отталкиваю ли я медиков с аптечками, сотрудников безопасности, пытающихся оцепить место происшествия, или просто любопытных зевак. Я должна была своими глазами убедиться в том, что уже и так знала. И когда последнее живое препятствие передо мной расступилось, я увидела его. Молодое лицо Николая Красилова было бледным как снег, его светлые, когда-то живые глаза теперь были широко открыты и неподвижно смотрели в хмурое небо, но не видели его. Он был мертв.