Я снял дачу неподалеку от того леса, где закопал свою любимую. Отвечая сам себе на вопрос, зачем я это делаю, я бы сказал так: мною кто-то руководил. Кто-то рогатый и с копытами. Иначе как можно объяснить то, что я каждый день видел из окна лес, где в холодной влажной земле гнило ее тело? Ведь когда-то я любил ее, восхищался ею, мне нравилось в ней все, и многое из того, что должно было меня шокировать или вызвать недоумение или даже отвращение, я не замечал.

Видимо, я был испорчен изначально, когда увидел ее перед собой в образе легкомысленной и ужасно привлекательной «мажорки». Ладно я, позарился на ее деньги, со мной все ясно. Но что нашла во мне она? Ведь я для нее был самым обыкновенным парнем, вся привлекательность которого состояла в практически полностью погашенной ипотеке. Но не думаю, что она об этом знала. Просто, полагаю, надев на себя шмотки своей хозяйки и расположившись в ее шикарной машине, она решила проверить на первом встречном свою способность влюбить в себя или хотя бы произвести впечатление.

И этим парнем оказался я. Полагаю, если бы я встретил ее где-нибудь в дешевом баре, одетую, как и все простые, считающие копейки девчонки, вряд ли бы я запал на нее. Но я увидел в ней ту, с чьей помощью и я тоже смогу по-настоящему насладиться жизнью. Разве могло мне тогда прийти в голову, что это не я использую, а меня используют. Я и рад стараться, выкладывался по полной на кровати, клялся ей в любви, говорил ей те слова, которые она хотела услышать. Я вел себя как последний мерзавец, но ровно до тех пор, пока не влюбился в нее.

Скорее всего, это была никакая не любовь, а чувство благодарности за ее щедрость и ласку. И я на самом деле хотел уже и жениться на ней, и завести детей, почему бы и нет, раз у нее столько денег и возможности. Ее совет продать квартиру, на которую я горбатился столько лет и которую выкупил, чтобы поменять ее на другую, поближе к метро, я счел вполне себе полезным. Все знают, что сдавать квартиру ближе к метро гораздо выгоднее.

Моя подружка показалась мне на тот момент не такой уж и легкомысленной или тем более бестолковой. Наоборот, я назвал бы ее практичной. Тем более что мы уже планировали женитьбу. То есть мы постепенно становились семейной парой. И мне тогда, честно говоря, было по барабану, умеет ли моя невеста готовить или мыть полы. Мы оба готовились к легкой жизни, где все бытовые проблемы будут решаться с помощью домработницы, а потом, когда появятся дети, наймем няню.

Встречаясь с Олей, я был пьян и без алкоголя, я был счастлив, как если бы мне посчастливилось выиграть в лотерею.

День, когда все открылось, взорвал мою жизнь. Я не мог смириться с тем, что меня использовали, что постоянно обманывали, что со мной играли, как с щенком…

Тень ее сообщника постоянно преследовала меня. Это сейчас я понимаю, что действовала она одна. Чего только стоят ее слова о том, что она ненавидит мужиков, что презирает их и при каждом удобном случае наказывает их просто за то, что они мужчины. Как только я услышал это, сразу понял, что она пережила что-то серьезное, что оставило след и на ее сердце, а может, и на теле. Может, она стала жертвой насилия, может, ее кинули на деньги или кто-то жестоко поиздевался над ней. И если это так, то зачем ей какой-то сообщник? Она могла спокойно действовать в одиночку (правда, меня постоянно мучает вопрос, кто же меня тогда избил?!). Быть может, она действовала зеркально, то есть разыграла меня в точности так, как это проделали и с ней? То есть какой-то мерзавец, выставив себя крутым, богатым и влюбленным в нее парнем, под конец, когда она, к примеру, забеременела, бросил ее, посмеявшись над ее чувствами, унизил ее так, как только может сделать мужчина по отношению к женщине, уничтожил ее, сломал, заставил ее страдать.

Если бы она оправилась после этой драмы и пришла в себя, да пусть бы даже и разыграла меня, намереваясь в самое ближайшее время раскрыться, превратив обман в шутку, разве я бы не понял? Но нет, вероятно, ее рана была так глубока, что она не успокоилась бы, пока не наказала меня (а до меня, возможно, целый отряд невинных парней) за все то, что сделал ей какой-то подонок. Быть может, она выбрала меня еще и потому, что я был похож на того парня? Кто теперь знает…

Я смутно помню, как покидал больницу, как пришел домой и убил Олю. А она в ту ночь словно поджидала меня и провоцировала до последней минуты жизни. Перед моими глазами до сих пор стоит ее темный, застывший в недвусмысленной позе силуэт на фоне балкона и ночного фиолетового неба. Опершись руками об ограждение, она беззаботно, казалось, курила, прекрасно осознавая, что я здесь, совсем рядом, ведь это же она сама впустила меня в квартиру. Могла ли она предположить, что я с ней сделаю, увидев ее в такой призывной позе? Может, она нагнулась нарочно, чтобы я, обняв сзади, взял ее грубо, как только возможно, пусть даже и причинив ей боль? Неужели она, уверенная в своем магнетизме, привлекательности, ожидала именно этого, неужели могла допустить, что я простил ее после всего, что она сделала со мной, после той боли, что она причинила мне?! Да, она точно ждала совсем других ударов… Но получила то, что получила.

Я смутно помню, как выносил ее тело из квартиры. Вспомнив, что в нашем подъезде у кого-то идет ремонт и рабочие постоянно выносят огромные мешки со строительным мусором, я и вынес мешок с трупом моей жены, представив себе, что в нем старая битая плитка, обломки штукатурки и рваные обои. Так мне самому было легче спускать все вниз. Правда, когда уже укладывал мешок в багажник машины, отчетливо понимал, кто там. Но понимал и то, что она уже давно не дышит, а потому ничего не чувствует.

Когда я запихивал, можно сказать, тело, надавливая на выступающие части, чтобы крышка багажника хорошенько придавила мой страшный груз, я физически испытывал какую-то муторную слабость и призрачную боль в своем теле в тех местах, как и у трупа, до которых дотрагивались мои руки или крышка багажника. Это было очень странное чувство. До мурашек.

Не помню, в каком магазине я купил саперную лопату.

Я мчался вон из Москвы, петляя по Подмосковью, не зная, где мне лучше остановиться, в каком лесу, чтобы меня никто не увидел. Было раннее утро, накрапывал дождь, и я понимал, что это мое настроение, этот поселившийся во мне кошмар убийцы, не отпустит меня теперь никогда. И что меня будут искать, и найдут, а потом посадят. И жизнь моя будет кончена.

Когда я думал о тюрьме, то уже заранее как бы горевал, скучал по ванне с горячей водой, по возможности в любой момент сбегать в магазин и купить пива и сигарет, по этим невинным благам, которые делали мою жизнь приятной.

Неизвестно, повезет ли мне с соседями по камере, может, меня будут бить.

А чем там кормят? И где я буду стирать свое белье? Чем будет пахнуть тюремное постельное белье?

Закопав тело Оли в лесу, я сначала намеревался вернуться домой и заняться вплотную уборкой. Желание очиститься, отмыться самому и начать жизнь с относительно чистого листа охватило меня, и я мысленно уже купил средства для уборки, тряпки, щетки. Но только мысленно. Потому что, уже выезжая из леса, я вдруг понял, что мне нельзя возвращаться домой. Разве что на полчаса, чтобы забрать деньги, оставшиеся мне в наследство от моей убитой жены, и провернуть еще одно дельце, благодаря которому я, возможно, спасусь от тюрьмы, от ее грязной камеры, вонючей постели и тошнотворной баланды.

Но сделав все это, я снова поехал к лесу (не нарушать же порядок — убийца всегда возвращается на место преступления; и хоть моя жена была убита в квартире, саперной лопаткой я орудовал здесь, в лесу!), остановился, приметив поблизости дачный поселок, свернул к нему и въехал в зеленое (но для меня безрадостное, как и все вокруг) облако садов и уже очень скоро узнал от приветливых и милых (им хорошо, они-то никого не убивали) дачников, кто сдает дачу на лето.

Мне подсказали, и я поехал по указанному маршруту. Нашел нужную мне дачу. Хозяйкой оказалась женщина средних лет. Мы с ней быстро поладили, я, назвавшись Андреем и выдумав себе прохладную и запоминающуюся фамилию «Северов», заплатил ей за полгода вперед, чему она, потеряв всякую бдительность и даже не спросив у меня паспорта, была несказанно рада, после чего женщина показала мне дом и сказала, что, в сущности, в нем можно жить круглый год, потому что там есть и газ, и вода, и котел — словом, не дом, а мечта! Так я и поселился в доме, окна гостиной которого выходят на лес, где спала вечным сном моя любовь.

Понятное дело, что не тоска по жене заставила меня поселиться там — это был мой наблюдательный пост. Мне важно было знать, что тело не найдено, и пока его не нашли, я мог дышать свободно. Я понимал, что меня наверняка ищут, а потому в квартиру уже не возвращался. Я же не дурак, предполагал, что за квартирой следят. К тому же в подобных историях первым подозреваемым является муж убитой или пропавшей жены. И это так, это правильно. Кто знает, какие отношения предшествуют убийству. Чувства супругов порой накаляются, воспаляются до такой степени, что облегчение может принести лишь смерть одного из них. Я прочувствовал это на себе.

Лето заканчивалось, приближалась осень, холода, но в доме всегда было тепло, уютно. Жаль, что оставшихся у меня денег вряд ли хватило бы на покупку пусть даже самого скромного отапливаемого дома, пока что это оставалось мечтой. Деньги еще были, их хватало не только на аренду дачного дома, но и на многое другое.

Примерно через неделю после совершенного мною убийства ко мне начал заявляться призрак Оли. Она, прозрачная и молчаливая, возникала примерно через полчаса после того, как я укладывался спать. В дачном поселке была явная проблема с освещением улиц, во всяком случае, в моей спальне ночью было жутко темно, не так, как в городской квартире, освещаемой даже ночью уличными фонарями, там из-за яркого света в спальне даже глубокой ночью казалось, что за окном день. Но даже несмотря на густую темень спальни дачного дома, когда, открыв глаза, пугаешься внезапно парализующей тебя слепоты, я каким-то образом все-таки видел призрак. Больше того, мое зрение волшебным образом обострялось до такой степени, что я видел даже застрявшие в волосах моей мертвой жены хвоинки и сухие листья… Признаться, я был груб с ней, гнал ее прочь, размахивая руками, матерясь. Но она не уходила. Если бы я мог ударить ее или снова убить, я сделал бы это только уже за то, что она отравляла мне жизнь.

Мысли о неизбежной тюрьме возвращались вновь и вновь. Я нарочно теперь, как бы впрок запасаясь теплом и комфортом, с наслаждением принимал горячую ванну по два раза на день, спал до обеда, валялся в теплой постели часами, покупал себе в сельском магазине все самое лучшее, вкусное и дорогое. А иногда ездил в Москву, прямиком в «Елисеевский», запастись неприличными для меня, убийцы и труса, деликатесами — осетровой икрой, колбасами из милых моему сердцу зайцев, косуль и оленей, безумной вкусноты малиновыми эклерами…

Но чаще всего до головной боли думал о том, как бы все же избежать наказания за убийство. И не сесть за решетку. И решение пришло неожиданно, само, оттуда, откуда я его и не ждал! Мне надо было всего ничего: чтобы и мой труп поскорее нашли, и сочли меня умершим. Вот и все! Меня не волновало, под какой фамилией я буду жить дальше и где.

Неподалеку от дома, который я снимал, проживал парень примерно такого же возраста, как и я. И тоже какой-то мутный. Я подозревал даже, что он живет на чужой даче бомжом. Или же его наняли сторожем, и такое тоже бывает. Когда видел его в магазине, понимал, что денег у него в обрез: он покупал только хлеб и дешевые сосиски. Решил с ним подружиться, пришел как-то к нему с водкой и закуской. Точно, сторож! Но не поверил я ему. Уж больно глаза его бегали нехорошо. Зато паспорт увидел на старом комоде, быстро, пользуясь отсутствием «сторожа», просмотрел: Егор Сытин, точно мой ровесник, прописан в Тамбове, не женат. Напоил его и выяснил, что прячется он от своего родного брата, которого кинул на бабки. И что деньги эти украли у него в поезде, пока он, пьяный, спал. И что теперь не знает, что ему делать.

Проломив ему голову обрезком трубы, найденным во дворе «охраняемой» им же заброшенной дачи, я, снабдив его своим паспортом, спустил в подвал…

Теперь надо было подумать, когда следует запустить туда участкового…

В лесу пока было все тихо, лес проспал всю осень, пока я жрал икру и нежился в ванне, всю зиму, и только весной я заметил там какое-то движение. Как потом я узнаю, могилу моей жены разрыла лисица… Вот теперь наступило самое время «найти» меня, вернее мой труп, в подвале.

Я понимал, что, обнаружив труп, сразу же поднимут дело, разворошат и возобновят слежку за моей квартирой. Поэтому я решил сделать им, следователям и прокурорам, подарок: подкинуть полуразложившееся тело супруга убитой Ольги Еремеевой — Юрия.

Зашел в местный магазин за хлебом и сказал, что, проходя мимо заброшенной дачи, что на Весенней улице, почувствовал нехороший запах. Возможно, там сошел снег и пахнет от погибшей собаки…

На самом деле я сам заранее приоткрыл погреб, чтобы выпустить оттуда чудовищный запах смерти…

Что знает продавщица магазина, то вскоре узнает и участковый, новость моментально будет передана по цепочке, состоящей из неравнодушных местных жителей. Меня нашли, установили по паспорту в кармане убитого личность. То есть теперь надо будет искать убийцу уже не только Ольги Еремеевой, но и ее супруга, несчастного Юрия Еремеева.

И только теперь, когда меня как бы не было, я был убит, и мне бы покинуть Москву и спрятаться где-нибудь в провинции, я вдруг понял, что не могу вот так взять да и оставить моей сестре, единственной своей наследнице, квартиру.

Я собирался отправиться к ней во Владимир, но потом решил, что сделаю это после моих похорон. Да, рано или поздно ей сообщат о моей смерти. Возможно даже, ей придется взять на себя расходы на двойные похороны. Моя сестра Маша — хороший человек, и, даже зная о том, что она является наследницей и через полгода станет владелицей моей квартиры (треклятой квартиры, ради которой все и закрутилось!), она не обрадуется этому обстоятельству и будет искренне оплакивать меня, вернее ту субстанцию, что положат, брезгливо поморщившись, в гроб, то есть останки какого-то хмыря, который ограбил собственного брата и был наказан мною за его алчность и глупость.

Потом, решив, что ряд дежурных экспертиз сильно притормозит процесс расследования и, соответственно, мое тело будет передано сестре еще не скоро, я решил все-таки отправиться к ней незамедлительно и поговорить. Но для того, чтобы расположить ее к себе и придумать историю, где я предстал бы перед ней жертвой, а не убийцей, мне требовалось время.

Мне же надо было ей объяснить, почему в подвале оказался не я, а другой человек, но с моим паспортом. Да и убийство жены тоже надо было как-то связать с этим Егором.

Я снял скромную комнату возле Павелецкого вокзала (поскольку из дачного поселка мне надо было срочно выметаться, что я и сделал, полностью расплатившись с хозяйкой и оставив ей полный холодильник деликатесов) и буквально каждую минуту мучился над сочинением легенды по поводу моей вынужденной смерти. Моей целью было, во-первых, не напугать сестру своим внезапным появлением (воскрешеньем), во-вторых, убедить ее в том, что я ни в чем не виновен, и в-третьих, попросить ее, чтобы спустя полгода, когда она вступит в права наследования, продать мою квартиру и отдать хотя бы половину денег мне (надо же было мою Машу как-то серьезно мотивировать!).

Я уже знал, что на свою долю от продажи я смогу купить дом в Подмосковье и жить там либо как Егор Сытин, что довольно опасно, поскольку человек на фотографии ну никак не похож на меня, либо найти человека, который сделал бы мне более-менее нейтральный и абсолютно безопасный паспорт с моей физиономией на фото. Но вот где найти такого человека и как мне действовать в этом направлении, не имея нужных связей, я не знал.

Пока еще оставались деньги и я мотался по мокрой, тающей Москве, вдыхая пахнущий уже весенней грязью воздух, судьба закинула меня в ресторан на Малой Ордынке. Я продрог, мне хотелось согреться и поужинать.

Ресторан внутри был похож на старинный бордель, стены и потолок которого мерцали затейливыми украшениями из фальшивого золота, весь в завитушках, бархате, коврах. Между столиками сновали официанты с приторными улыбками.

Я заказал ростбиф с белыми грибами и луковый суп. Ну и водку, конечно. Мне постоянно хотелось себя ущипнуть, я так и не успел привыкнуть к себе другому, новому и ужасному. Да, я боялся себя.

Меня обслуживал парнишка-официант и так уж старался в надежде получить от меня хорошие чаевые, что даже смотреть на него было неприятно. Я спросил себя, а чем буду заниматься я сам, когда закончатся все деньги моей убитой жены. Но ответа не находил. Возможно, устроюсь официантом. А что, буду всегда сытым и при деньгах. Может, встречу женщину с деньгами… Думая об этом, я вновь представлял себе мою жену, красногубую Олю в сверкающем платье, призывно машущую мне рукой из кабриолета…

В ресторан вошла пара, девушка и солидный господин, уже другой официант посадил их за соседний столик. На девушке было платье изумрудного цвета, оно обтягивало ее так, словно это была ее кожа. Женщина-змея. Обворожительная, необыкновенной красоты. Она не улыбалась, на ее прекрасном лице было написано отвращение. Она ненавидела своего спутника, хотя наверняка жила на его деньги. Не знаю, почему я сразу так подумал. Ведь я мог и ошибаться, они могли быть поссорившимися супругами.

Мне было интересно за ними наблюдать. И вдруг в какой-то момент, когда до меня донесся ее слегка хрипловатый голос, я вздрогнул… Меня словно пробило током, да так, что я уронил на стол ложку, которой ел суп.

Я узнал ее по голосу. Потом, присмотревшись, убедился в том, что это она. Ошибки быть не могло.

В тот момент, когда до меня дошло, кто она, девушка встала и, сказав что-то своему спутнику низким гортанным голосом, прошла мимо меня, на мгновение задержалась, повернув голову в мою сторону, и я понял, что она тоже узнала меня.

И улыбнулась мне улыбкой змеи. Самой настоящей змеи. Мне даже показалось, что ее нежные розовые губы мгновенно выстрелили тонким черным раздвоенным язычком…

Это был знак, и я последовал за ней…