Теперь я, наконец, могу подойти к объяснению сути того самого ваби из понятия ваби-саби, которое я намеренно отложил на потом.
Не каждому, покинувшему дом монаху-отшельнику, суждено было стать Сайгё, но довольствоваться простой бедностью приходилось одинаково. Его потребности были непритязательны, а имущество скудно. Во время странствий оставалось всецело полагаться на милость встречных. Если даже обретал он место ночлега и обосновывался в какой-нибудь скромной хижине, пожитков не заводил. Его главными сокровищами были ясный ум и чистое сердце.
Порой заглянет к нему какой-то гость. Но что с того? Не может хозяин лачуги угостить его ни вкусным чаем, ни мелкой сладостью. Тогда скажет он: «Рад, что заглянули вы ко мне, но к стыду моему, как видите, нет у меня ни достойной вас обстановки, ни подходящей чаши. Если устроит вас эта скромная, собственная моя чаша, то сейчас приготовлю для вас чай», – и начнет не спеша готовить. А затем продолжит в таком духе: «К счастью, на улице среди трав чудесно засеребрился мискантус. Пойду, поставлю один колосок в вазу к вашему чайному угощению!»
Иными словами, принося извинения о-ваби (お詫) за свои стеснённые условия, взамен он предлагает искреннее радушие и частицу утончённого вкуса. Отсюда рождается ваби (侘び), как дух изысканной простоты. Получается, что в знак извинения за скромные условия своей непритязательной жизни, всё, что может предложить хозяин, – это чистое радушие своего сердца. Это и есть ваби (侘び) – дух изысканной простоты. Таким образом, ваби как «проявление искреннего сожаления о собственном несовершенстве» связан с ваби – «духом изысканной простоты».
Случалось, что когда Сайгё или Ноин-хоси[95] во время странствий заглядывали в какой-нибудь деревенский дом, хозяин встречал путника словами извинений: «Благодарим, что заглянули сегодня в наш дом. Прошу, оставайтесь на ночлег! Приношу свои извинения, что можем предложить вам лишь простой чай и немного скромного угощения». Однако для Сайгё или Ноин-хоси такие слова хозяина были ценнее чего бы то ни было. Из этого движения души ваби (詫び), как чувство искреннего сожаления, трансформировалось в ценностную категорию ваби (侘び), как проявление высшей степени изысканной простоты.
В конечном итоге именно это ощущение ваби породило такое понятие, как ваби-тя. Мурата Дзюко, Такэно Дзёо и Сэн-но Рикю[96] решились прямо посреди городов сооружать нарочито маленькие чайные павильоны тясицу, напоминающие простые деревенские хижины, а затем ввели правило равно как для горожан, так и самураев разуваться перед входом и заходить в них через узкий и тесный проход. Убранство таких чайных комнат ограничивалось скромными цветами тябана и чайным свитком тягакэ.
Там хозяин и гость не торопясь проводили время за чаем. Площадь таких тясицу в большинстве случаев составляла четыре с половиной татами (прим. 7,2 м2), а во времена Сэн-но Рикю и вовсе три или даже два татами. Однако в высшей степени простой чай и скромное угощение там подавались с наивысшей степенью радушия. Это стало основой чайной церемонии тя-но ю. Рекомендую при возможности посетить тясицу Тай-ан[97]. Она – вершина японской культуры
Кстати, упоминаемые выше ваби, саби, сусаби и суки в эпоху Эдо переродились в понятие яцуси. Яцуси сродни тому ощущению, которое Басё описывал словами саби, сихори и хосоми. Являясь производным от глагола яцурэру («осунуться», «исхудать»), яцуси, как понятие, означает сознательный выбор в пользу намеренно оборванного, потрёпанного вида – когда специально надевали хаори с прорехами или другие потёртые от времени вещи – как проявление любви ко всему истончившемуся, ветхому и хрупкому. Считалось, что яцуси по-новому возрождает дух моно-но аварэ. Как получилось, что культура эпохи Эдо зашла в своей трактовке этих понятий настолько далеко, я постараюсь объяснить во второй части своей книги с другой точки зрения.