Занятие литературой, изящными или боевыми искусствами с чувством сусаби, а также умение уловить, выразить и получать удовольствие от этого чувства, иначе говоря, можно назвать присутствием утончённого вкуса суки (数寄) или духом утончённости суки-но кокоро (数寄の心).

Иероглифы с этим же значением входят в определение суки-я дзукури[94], и обозначают глубокую увлечённость и пристрастие чему-либо, что становится основой для умения выразить уникальность своего понимания красоты. В этом и состоит суть стиля суки-я, тогда как человека, практикующего этот стиль называют суки-ся.

Я думаю, что изначально это слово произошло от понятия суки (好き) или суки-ни нару (好きになる), которое означает «любить» или «нравиться», но у слова суку есть ещё один важный спектр значений – «филировать», «соскребать» или «счищать». Это то самое слово суку, которое можно увидеть в выражениях цути-о суку («подготовить землю к посеву»), ками-о суку («изготавливать бумагу»), ками-о суку («расчёсывать волосы»), кадзэ-га суку («ветер продувает»), ки-о суку («снимать тонкий слой коры с поверхности дерева»), кокоро-о суку («освободить сердце»). Речь идёт не только о том, чтобы самому чувствовать разнообразные аспекты окружающего мира моно и их скрытое очарование аварэ, но и о том, чтобы благодаря особым приёмам искусного отбора, добиться их правильного отображения. Тонкое умение различать и находить эти приёмы, привело к появлению стиля суки-я и понятию утончённого вкуса суки. Опираясь на сусаби и суки, японцы создают опору внутреннего баланса.

Позволю себе немного порассуждать и замечу, что понятие сусаби, как и суки имеет отношение к состоянию привязанности и увлечённости. Увлечённость – это отправная точка любого познания и совершенствования, но слишком сильная увлечённость может помешать развитию. Поэтому учение буддизма настоятельно предостерегает от чрезмерной привязанности, перерастающей в одержимость именуемую суйдзяку. Между тем в Японии подобная одержимость нередко полностью трансформируется в любимое занятие и способствует обретению красоты. Яркий пример этого продемонстрировал поэт Сайгё.

Сайгё, настоящее имя которого было Сато Норикиё, с шестнадцати лет служил самураем в доме Токудайдзи. В восемнадцать лет он становится стражником дворцовой охраны, и позже одним из «северных стражей», выполнявших роль телохранителей при удалившемся на покой императоре Тоба. Среди других стражей императора был также молодой Тайра-но Киёмори, который в будущем возглавил два мятежа и отобрал власть у дворцовой аристократии. В противовес ему Сайгё отказался от своего воинского статуса, добровольно стал монахом и отрёкся от суетного мира.

Не то, чтобы его можно было сравнить с Сусаноо, изгнанным с равнины Такамагахара, но он всё же сошёл с уготованного для него пути, и всецело отдавшись поглотившей его страсти сусаби, начал сочинять стихи, выражающие чувства аварэ и аппарэ.

Жизнь Сайгё можно назвать «затворничеством утончённого вкуса». Он оставил бренный мир, став монахом, лишь для того, чтобы полностью предаться любимому занятию. Несмотря на то, что принятие монашества, в первую очередь, означает вступление на путь служения Будде, вместо того, чтобы подчиниться ему, Сайгё выбрал жизнь по законам своего сердца.

С точки зрения воинской и буддийской этики это означало проявление сумасбродства, сусабу-кото, но для Сайгё это значило жить, отдаваясь игре поэтического творчества – асобу-кото. Благодаря великолепным стихам, образ жизни Сайгё прославился и породил множество последователей, как в среде буддийского монашества, так в среде простых ценителей прекрасного. Возросло и число тех, кто во время странствий стал чаще смотреть на Луну в ночном небе.