То ли ветер свистит

Над пустым и безлюдным полем,

То ль, как рощу в сентябрь,

Осыпает мозги алкоголь…

Сергей Александрович Есенин – один из самых трагичных и вместе с тем самых ярких поэтов русской литературы. Когда мы вспоминаем его, чуть ли не первым образом всплывает – белокурый, разрумяненный, с рюмкой в руке, в неизменной рубашке навыпуск, балагур, дерущийся то с полицейскими, то с чертом, то с собственным сердцем.

Есенин стал мифом – «поэт-пьяница-дебошир», примитивизированной архетипической фигурой русского мятущегося гения. Но если отойти от этого карнавального образа и всмотреться в историю его детства, личности, отношений с миром – появляется куда более трагический и глубокий психологический портрет.

Откуда взялся Есенин?

Он родился в селе Константиново Рязанской губернии на заре XX века в среде, где деревенская поэзия находилась в телесной, ритуальной связи с природой, с бытом, с сермяжной правдой деревенской жизни. Мальчика воспитывала бабушка, мать была эмоционально холодной, а отец уехал работать в Москву. Бабушка привила ему религиозность, интуитивную философию природы, фольклорную музыкальность.

И уже здесь – первый излом личности: ребенок жил в окружении красоты, но с фундаментальной нехваткой родительской безусловной любви. Старики любили за талант и послушание, родители – отсутствовали, а мир не давал гарантий. Поэтому мальчик рано научился заменять отсутствие нежности вызывающим поведением. Иной человек стал бы тихим, загнанным. Но Есенин пошел по иному психологическому сценарию. Включился типичный защитный психологический механизм для сверхчувствительного человека, пережившего эмоциональный голод: стать бесстрашным, странным, необычным, привлекательным в своей разрушительности. Его поведение – хулиганство, дебоши, эксцессы – было театральной формой самостакирования: «посмотри на меня, я существую, я ощущаю, что я есть… хоть через пощечину или кривую улыбку». И одновременно – агрессия против мира, который слишком рано дал понять, что интимности здесь – нет, слабость здесь – опасна. Собственно говоря, так и родился «Черный человек» Сергея Есенина.

Алкоголь же, как часто бывает при таком типе личности, стал лекарством и ритуалом. Он расшатывал контроль, давал выход подавленным аффектам, вводил в иную реальность, где можно быть тонким, нежным, несмелым, где можно перестать играть; алкоголь стал магическим ритуалом, открывающим доступ к струнам души.

Не каждый умеет петь,

Не каждому дано яблоком

Падать к чужим ногам

С. Есенин, «Исповедь хулигана»

В состоянии опьянения проявлялся его второй, затопленный уровень – подлинный Есенин: ранимый, страдающий, тоскующий по любви сын, нелюбимый мальчик, ищущий материнское тепло в каждой женщине. Его пьянство – стратегия бытия, выбранная бессознательно. Есенин не столько бежал от мира, сколько пытался прорваться сквозь жизнь, выйти внутрь, выговориться хоть кому-то или хоть себе.

Он искал любви у женщин – у многих, великолепных, по-своему сложных. Айседора Дункан – мать, страсть, космос. Зинаида Райх – трагедия расставания. Соль жизни – покинутость, разрушение близости. Он сам крушил, сам убегал, сам возвращался. И сам каждый раз страдал. Все разрывы били по той внутренней дыре в душе, с которой он пришел в этот мир. Неумение быть с собой – главный диагноз таких людей. Им нужен другой, как сцена, как зеркало, как анальгетик.

Рассматривая психологический профиль Сергея Есенина, мы можем определить эмоционально нестабильный (пограничный) тип с чертами нарциссических расстройств. Базовая травма: дефицит тепла в детстве, отсутствие стабильной эмоциональной фигуры. Механизмы защиты: театральность, эпатаж, агрессия, алкоголизация. Способ бытия: жить через резкость, искусство, страсть, самоуничтожение. Пограничному человеку трудно удерживаться в одном состоянии. Его психика как маятник – между экстазом и пустотой, гениальностью и виной.

Не жалею, не зову, не плачу… —

и тут же:

Как мне больно, как теперь ты далека!..

С. Есенин,

«Не жалею, не зову, не плачу…»

Он будто внутри одного текста разваливается на два противоположных чувства, так живут многие поврежденные с детства души: сами себе противоречат, сами себя оставляют и сами себя спасают через строки, крики, драки и безумную любовь.

Смерть Есенина в 1925 году до сих пор вызывает споры: повесился ли он сам или ему «помогли»? Но психоаналитически значимо не как он ушел, а то, что его текст «До свиданья, друг мой, до свиданья», написанный кровью, стал финальной метафорой всей жизни.

Жизнь Есенина была прожита на максимуме – на обостренном нерве чувствительности, в которой не было ни покоя, ни равновесия. Он не умел быть в этом мире трезвым, потому что не мог вынести его банальности, обыденности, а порой – бесчеловечности. Его путь к творчеству шел через болезненное разрушение себя, поединки с собственной тенью и отчаянные поиски любви.

Любовь в его жизни – это вопрос, на который он, кажется, так и не получил ответа: можно ли быть любимым просто за то, что ты есть? И почти каждое его стихотворение напоминает отчаянный стон человека, который не смог найти любовь к самому себе.

Давайте обратимся к современникам Есенина; может, в том или ином высказывании мелькнет истина или намек на таковую, что же все-таки сгубило этого удивительного поэта?

Александр Вертинский: «Он умер, потому что не мог жить в эпоху без любви. Времена были железные, а он был из тонкого стекла».

Близкий друг и соавтор Есенина Анатолий Мариенгоф: «Где-то когда-то мне довелось прочесть биографию шотландской принцессы XV века. Если память не изменяет, ее звали Маргаритой. Умирая, принцесса сказала: “Плевать на жизнь!” Ей было девятнадцать лет. Никто не слышал последних слов Есенина. Да и вряд ли в унылом номере петербургской гостиницы “Англетер” в последнюю минуту он разговаривал сам с собой. Этой дурной театральной привычки я никогда не замечал за ним. Но с 1923 года, то есть после возвращения из свадебного заграничного путешествия, весь смысл его существования был тот же, что и у шотландской принцессы: “Плевать на жизнь!”».

Илья Эренбург: «Обиднее всего было видеть возле Есенина людей глубоко случайных, ту окололитературную банду, которая любила (да и поныне любит) пить чужую водку, греться у чужой славы и прятаться за чужой авторитет. Но не потому Есенин дошел до гибели, что вокруг него кружилась эта черная мошкара – он ее к себе притягивал. Он знал ей цену; но в том состоянии, в котором он находился, ему было легче среди людей, им презираемых».