Ника

Я зла. Прямо очень-очень зла! Поэтому плохо сплю ночью. Едва закрываю глаза, как вижу его поджарую фигуру, капельки воды, стекающие по мощной груди, и эти, мать их, шрамы, которые совсем не портят общий вид.

Гадко осознавать, что я испытываю такие чувства к парню, которому запретили со мной спать под страхом самых страшных кар. С другой стороны… Мне ведь не нужен охранник. Наверное, стоит отомстить за то, что он заставляет меня испытывать такие чувства и мучиться ночью от желания. Пусть тоже пострадает.

Очень интересная идея. Она меня воодушевляет. Решаю особенно тщательно подойти к выбору наряда, в котором поеду давать показания, чтобы подразнить мерзавца. Чутье подсказывает, что после таких ран восстанавливался он долго и, скорее всего, давно ни с кем не спал. Завести такого будет проще.

Я накидываю домашнее платье, которое больше всего напоминает доходящую до середины бедра мужскую рубашку, и спускаюсь в гостиную.

– Как спалось? – спрашивает папа в холле. Он уже облачен в деловой костюм и идет к выходу.

– Замечательно! – Я чмокаю его в щеку.

– Как прошли похороны?

– Ты сам себя слышал? – хмыкаю я. – Как могли пройти похороны? Отвратительно. В плане душевного состояния. Но еда была вкусной, гроб – дорогим, цветы – красивыми.

– Как Марк?

– Еще не трахнул меня, – заявляю с вызовом. – Ты же об этом беспокоишься? Потому что, если бы тебя волновало мое мнение, ты бы не нанял его, не посоветовавшись со мной.

Папа недовольно морщится. Да уж, приличную девочку из меня вырастить не удалось. Отсутствие женской руки в воспитании проявляется во всем. Папа не находит, что ответить на мою дерзость, а я не дожидаюсь нравоучений и ухожу.

Кухарка приходит ближе к обеду, поэтому завтрак каждый добывает себе сам. Сварить кофе хватает сноровки и у меня, и у отца. Марка я на кухне увидеть не ожидаю, хотя… а почему бы нет? Он ведь тоже должен питаться.

Сразу хочется его ударить, потому что он снова в водолазке стального цвета. Обтягивающей фигуру, словно вторая кожа, но с длинными рукавами и высоким горлом. Мне кажется, если бы маска привлекала меньше внимания, чем шрамы, он носил бы и ее.

Марк стоит ко мне спиной и делает кофе. Кофемашина шипит, и по кухне плывет божественный аромат.

Я подхожу вплотную и намеренно задеваю парня бедром.

– Прости, – говорю таким тоном, что понятно: извиняться я и не думаю.

Он поворачивается и обводит меня взглядом, от которого не укрывается ничего. Ни вырез рубашки, более откровенный, чем нужно, ни полные груди без лифчика под ней. Ну же, смотри и сходи с ума, как я сходила с ума ночью.

Глаза парня темнеют. Забрав свой кофе, он отступает, а я задумчиво откидываю прядь со щеки и позволяю вороту рубашки сползти с одного плеча, проследив за взглядом Марка.

– Нравится то, что видишь? – произношу с усмешкой.

– А что я должен видеть?

Даже голос не дрогнул. Каков нахал!

– Ну-у… хочешь, могу показать больше, если не рассмотрел. – Я берусь за пуговицу на рубашке. Мне стесняться нечего.

– Тебе нравится дразнить меня, да? – замечает он и ставит кофе на стол. Потом делает шаг вперед и довольно грубо толкает меня к кухонной столешнице.

Я смеюсь.

– Почему бы и нет? Ты забавно злишься. А еще – очень хочешь угодить папочке. Он ведь запретил меня трахать. И ты, как послушная собачка, будешь слушаться. И раз сам ты не хочешь уходить… – Я нагибаюсь вперед и провожу кончиком языка по его щеке к уху, чтобы шепнуть: – Я сделаю твое пребывание рядом со мной мучительным и невыносимым. Любые штаны будут тебе жать, понятно?

– Ты очень высокого о себе мнения, да? – бросает Марк, чуть отстраняясь. Не потому, что мое тело его смущает или заводит, а чтобы посмотреть в мои глаза своими насмешливыми зелеными. – Думаешь, перед тобой никто не устоит?

– Ты точно не устоишь. Поверь!

– Не играй со мной, Ника.

– И почему же? Ты же слышал: я избалованная дрянь и всегда делаю то, что хочу.

– Потому, что ты сама можешь превратиться в игрушку.

– Тебе нельзя меня трахать. Только смотреть и облизываться.

Марк приближается молниеносно, хватает меня за затылок и, опалив дыханием мои губы, говорит:

– Молись, чтобы это не стало и твоей проблемой.

Я без труда вырываюсь, хватаю кофе, который он сварил себе, и демонстративно ухожу, решив, что лучше попью у себя в комнате. В голове мечется мысль, что, возможно, Марк и прав. Он вполне может стать моей проблемой.

Марк

Черт бы побрал эту блондинку! Умудрилась завести с самого утра. Даже кофе попить не получилось. Благо до выезда остается час. Решительно выхожу из дома. Наплевав на приличия и шрамы, раздеваюсь и ныряю в бассейн. Заказчик говорил, что им можно пользоваться без вопросов, правда, я отмахнулся. Не собирался плавать на глазах у всего дома и демонстрировать свои шрамы.

Но сейчас рассуждаю: лучше шрамы, чем выпирающий через ткань штанов член!

Плаваю долго, с удовольствием, забывая обнаженное плечо Ники, нахальный поддразнивающий взгляд и эту чертову рубашку, не скрывающую почти ничего.

Какого хрена она творит?! Я ведь ровным счетом ничего не делаю. Просто сопровождаю ее. Даже не разговариваю. Зачем дразнить? Нравится играть и издеваться? Пытается продемонстрировать, что слишком хороша для меня? Но я и так это знаю и не питаю иллюзий. Смысл напоминать?

На смену опаляющему желанию приходит обычная злость и ощущение собственной никчемности. С этими чувствами проще справиться. Они привычны. Плаваю, пока окончательно не остываю. Плавал бы и дальше, но чувствую, время поджимает, а перед поездкой хочется выпить кофе.

К счастью, на этот раз на кухне никого. Спускаюсь туда уже полностью одетый, пью кофе и выхожу на улицу, чтобы подождать Нику в машине.

Сегодня девчонка не опаздывает и не планирует бежать. Она сменяет траурное платье на кричаще красное, с открытыми плечами и совершенно неприличной длины. О чем она думает? На губах – алая помада, на голове – крупные локоны, в руках – клатч. Недоступная светская львица, которая делает одолжение местной полиции. Возможно, она не так уж и неправа. С такой не получится разговаривать свысока.

Не удивлюсь, если ей предложат кофе и кресло, чтобы во время допроса она не чувствовала себя некомфортно.

Несмотря на пафосный вид, Ника все же нервничает. Теребит в руках клатч, ее губы плотно сжаты. Даже жаль ее становится. Хочется утешить, но я прекрасно помню, какой она может быть, и сиюминутное желание пропадает. Богатенькая стерва справится со своими потрясениями сама. А если не получится – напьется. Вот тут важно оказаться рядом, чтобы дотащить ее до дома.

Я почти не ошибаюсь. Нас встречают на входе в участок и провожают в кабинет для ожидания. Да, там стоят диваны, есть кофе и царит вполне уютная атмосфера, но я все равно подбираюсь. Мне не нравится, как смотрят на Нику менты. А еще оживает чутье. Интуиция, в которую мало кто верит в мирное время, но которая помогала выживать на войне. Меня она подвела лишь раз. Поэтому я оказался тут. Не принял всерьез смутные подозрения. И сейчас не планирую повторять ошибку.

– Прошу за мной, – приглашает Нику следователь, безразлично мазнув по мне взглядом.

А вот это зря.

– Я с ней, – отзываюсь тоном, не терпящим возражений.

– Невозможно, она должна идти одна.

– Приказ ее отца. Не оставлять одну.

– Она будет с капитаном полиции. У вас есть основания нам не доверять? – Презрительно приподнятая бровь.

Снобизм вообще присущ ментам, но я знаю, за что мне платят. Да, я в отставке, но все же звание никуда не делось. И авторитет тоже.

– У меня нет оснований вам доверять. Поэтому я все же составлю моей подопечной компанию.

Ника смотрит недоуменно, следователь морщится, но у него нет аргументов. Она не задержана и вольна давать показания в сопровождении адвоката или охранника. Очень интересно, почему ее отец не озаботился адвокатом. Не счел нужным? Очень зря. Менты не так безобидны, как может показаться. И если замешаны интересы двух влиятельных семей – лучше, когда кто-то прикрывает спину.

Меня не пускают вместе с Никой в комнату, где берут показания, но разрешают смотреть за разговором через стекло.

– Если я посчитаю, что моей клиентке что-то угрожает, я вмешаюсь, – тихо произношу я.

Следователь едва заметно кивает, признавая мою правоту.

Ника

Мне тут неуютно. Я чувствую себя не свидетельницей преступления, а как минимум соучастницей. Марк зачем-то рвется со мной. Сначала его настойчивое желание вызывает только раздражение, и я демонстративно не поддерживаю охранника. Хотя могла бы упереться и встать в позу, тогда бы его пустили.

Но я наивная и глупая, а вот он, видимо, лучше представляет, что меня ждет.

Вопросы сыплются сразу и без остановки, подразумевая ответы, которые не хочется давать, потому что они неверны. Я хочу рассказать им совсем не то, о чем меня спрашивают. Меня вынуждают признаться, я не понимаю – в чем. Это все настолько неприятно, что начинает болеть голова. А вопросы все сыплются и сыплются.

Зачем я заманила подругу в клуб?

Я ее заманивала? Зачем?

А правда ли, что Лиза была моей лучшей подругой?

Нет. Неправда, но ведь за это не убивают?

Убивают и за меньшее.

Как же плохо… Я совсем не готова и растеряна. Думала, мы тут просто поговорим, и я снова расскажу, как все произошло.

Меня спасает Марк. Он заходит без стука и ударяет дверью о косяк.

– Закончили, – приказывает он и довольно грубо за локоть поднимает меня со стула.

– Ты что себе позволяешь?

Капитан выглядит возмущенным. Даже меня пронимает его холодный, презрительный взгляд, а со мной подобное случается нечасто. За такое поведение Марка запросто могут упечь за решетку. Папа, конечно, вытащит, но что за это время произойдет с ним и со мной – непонятно. Мне страшно. Никогда не испытывала этого чувства так остро. Я вообще не приняла всерьез приглашение приехать, думала, просто в очередной раз все расскажу. Да и папа не волновался. Почему же все пошло не так?

– Я себе позволяю? – Парень презрительно изгибает бровь. Он выглядит уверенным и совсем не обеспокоенным. Так, словно и правда знает, что делает. – Вы пугаете свидетельницу. Я связался с ее отцом, дальше она будет говорить только с адвокатом. Допрос окончен.

– Я решаю, когда закончить допрос.

– Конечно, как скажете. Адвокат приедет через час и, думаю, сумеет правильно сформулировать вопрос на тему, что вы тут творите.

– Вы можете быть свободны, – шипит следователь. – Ждите повестку. И тогда я не буду так снисходителен.

– Рад, что мы поняли друг друга. Ника, мы можем идти.

Я радостно вскакиваю со стула, испытывая ни с чем не сравнимое счастье. И только когда мы оказываемся на улице, замечаю, что Марк как-то странно качается. Похоже, он едва идет.

Дверь ему открываю я, причем не с водительской стороны. Едва я отступаю, он падает на пассажирское сиденье, а я замечаю струйку крови, стекающую из носа по губе.

– Что случилось? – испуганно спрашиваю я и, порывшись в сумочке, протягиваю ему платок.

– Думаешь, меня просто так выгнали из армии? – хмыкает он. – Нет. Там, перед дверью… – Он качает головой. – Пара ударов, всплеск эмоций, состояние, будто снова попал на войну. И привет…

– И привет?.. – уточняю я.

– Ну, будет как-то так. – Он пожал плечами. – Пять минут, и я приду в себя. Можем подождать?

– Я сама сяду за руль! – Я радостно пользуюсь случаем и залезаю на водительское сиденье.

– Но отец запретил.

– Сейчас чрезвычайная ситуация! А пока едем и ты приходишь в себя, расскажешь, какого хрена там вообще случилось.

Марк

Как же плохо. Я знаю, что это, мать его, посттравматический синдром. Из-за него меня и выгнали из армии. Зачем нужен солдат, у которого в момент малейшей опасности может потемнеть в глазах и перехватить дыхание? Не всегда темнеет, не всегда случается переклин, и, говорят, постепенно все сойдет на нет. Но кому нужно проверять правдивость этого утверждения? Интересно, если об этом узнает заказчик, он выгонит меня сразу же? Наверное. И никакие теплые воспоминания о дружбе с отцом не спасут.

Ника, вероятнее всего, считает меня жалким. Впрочем, какое мне дело до богатенькой капризной мажорки? Я просто делаю свою работу. Сегодня, стоит признать, херово.

– У тебя кровь? Что случилось? – говорит Ника, уставившись на меня большими испуганными глазами.

Сейчас она выглядит удивительно юной и нежной. А еще – не дерзкой, нормальной.

– Думаешь, меня просто так комиссовали? Теперь такое иногда случается.

Говорить об этом не хочется. Под носом кровь, и сейчас она начнет течь по подбородку и капать на дорогой, мать его, костюм. А платка нет. Я никогда не помню про платок. Это такой совершенно ненужный аксессуар. А вот Ника помнит. Она роется в сумке и достает пачку бумажных.

– Держи, – как-то очень неуверенно бормочет она.

Принимаю без слов и прижимаю к кровавым дорожкам, представляя, как жалко сейчас выгляжу. Отвратительное чувство, к которому не получается привыкнуть.

Ника, воспользовавшись моим состоянием, радостно устраивается на водительском сиденье. Для вида бурчу, но на самом деле благодарен ей за это самоуправство.

Просить ее подождать унизительно, а вести автомобиль в таком состоянии опасно для жизни. На миг я вернулся в ад, в котором несколько месяцев провел на больничной койке. Даже рубцы на груди снова начали ныть.

– Почему они так надавили на меня? – спрашивает Ника.

Закусив губу, она выруливает на оживленный перекресток. Управляет машиной вполне уверенно и мягко, я ожидал худшего. Особенно после строгого наказа отца девчонки, который велел не подпускать ее к управлению.

– Им нужно найти виновных.

– Почему я? Ее убил какой-то озабоченный урод. Меня с ней даже рядом не было.

– Урода нет, – пожимаю плечами. – А ты тут. Нам нужно рассказать все твоему отцу.

– Не хочу. – Девчонка дергает плечом. – Он и так слишком за меня волнуется. После этого вообще посадит дома на цепь. А мне оно надо?

– Я должен.

– Раз должен… – Ника упрямо мотает головой. – Тогда мы едем развлекаться. Меня девочки звали в СПА. Ты с нами.

– Я не пойду в СПА, – устало отзываюсь я и прикрываю глаза. Мутит. – Но буду ждать.

– Ты непробиваемый чурбан. – Ника злится, словно весь мир сошелся на этом СПА.

– Ника, это не шутки. На тебя пытались повесить убийство.

– Я его не совершала. – Девчонка жмет плечами. – Поэтому не призналась бы.

– Они знают, что делают. Неизвестно, чем бы закончился допрос, если бы меня не было рядом. Поверь, такие люди умеют давить, их этому учат. Хорошо, если это просто попытка выслужиться перед одной богатой семьей в ущерб другой. А если это попытка достать твоего отца? Это не та информация, о которой я буду молчать. Она напрямую связана с твоей безопасностью.

Ника все равно дуется и демонстративно сворачивает в противоположную от дома сторону. Как только я начинаю видеть в ней что-то человеческое, она мигом превращается в первостатейную сучку. Впрочем, чего ждать от богатой избалованной мажорки? У нее самая большая трагедия – сломанный ноготь. А не посттравматический синдром, неожиданно свалившийся на голову.

Плохо. Нет, не так. Херово. Почти как тогда, в больнице. Разве только не проваливаюсь в бессвязный бред. Даже давно зажившие раны ноют. Из носа снова течет кровь. Чтоб ее!

Интересно, что скажут подружки Ники, когда я выйду к ним, весь такой красивый, со шрамами по всему телу и с окровавленной рожей?

Ника

Признаться, ни в какое СПА не хочется. Бесит Марк. А еще мне страшно. И за него в том числе. Мой охранник бледен и, кажется, еле сидит, а я просто не могу понять, что с ним происходит. Он сказал «так бывает», а я не могу понять: как – так?

Наверное, он считает меня последней сукой из-за того, что я по собственной прихоти тащу его непонятно куда. Ну и пусть! Я такая и есть.

Душат слезы, но я стараюсь смотреть на дорогу. Вглядываюсь до боли в глазах – лишь бы не разреветься. Еще немного, и меня ждет приятная музыка, релакс, массаж, а потом зеленый чай из маленькой пиалы. Ну а после этого можно и домой, когда нервы перестанут дрожать натянутой струной.

Про девчонок я наврала. Никто никуда меня не звал. Я вообще не знала, сколько проторчу у ментов, поэтому и не строила никаких планов. Идея пришла спонтанно.

Смотрю на телохранителя. Бледный. На лбу испарина. Да что с ним такое? Становится стыдно. Резко крутанув рулем на повороте, поворачиваю в обратную сторону

– Совсем херово? – интересуюсь я, не особо надеясь, что он ответит. Но Марк кивает. Значит, действительно не очень хорошо. – Домой?

– Домой, – соглашается он и прикрывает глаза.

Бесит! Как же все бесит!