Марк

Интересно, она вообще думает о чем-либо? Такая опция включена в ее тело? Или господь ограничился сиськами третьего размера и длинными ногами, решив, что мозги Нике будут только мешать?

Она налегает на алкоголь весь вечер. Признаться, я думаю, что девчонка отрубится раньше и ее сил не хватит на то, чтобы отправиться на поиски приключений на вторые «девяносто». Ведь искренне опечалена смертью подруги. Даже слезы на глазах мелькнули, хотя я думал, что богатые леди с макияжем не плачут. Впрочем, тушь не потекла, а значит, на глазах – искусственные ресницы. Можно рыдать и даже тереть кулаками, как обещают рекламщики.

Что перемыкает в хорошенькой головке на поминальном банкете? Куда делась красивая печальная девочка и почему все то, о чем говорил ее отец, вылезло наружу? Ника напивается и перестает себя контролировать. Сначала демонстративно вешается на какого-то парня, а потом позволяет увести себя в неизвестном направлении. При этом девица пошатывается на высоченных острых шпильках. Как только на лестнице не наворачивается с них? Не иначе как мажорчик поддерживает и не позволяет упасть.

Идти за богатенькими детками, которые решили по-быстрому перепихнуться в туалете, совершенно не хочется. Но я помню слова работодателя и про невинность, и про опасность. Свою работу приходится выполнять. Сейчас Ника себя явно не контролирует, и ее нужно забрать, даже если она будет против.

Иду не зря. Ника, видимо, немного приходит в себя и передумывает, чего не скажешь о наглом мажорчике, который, не стесняясь, ее лапает и не собирается уходить. Хорошо хоть у него мозг от алкоголя не отказывает, и парень уступает мне, предварительно вылив бочку словесного говна, которое приходится игнорировать. Но все могло закончиться хуже.

Ника падает мне на руки, и до машины ее приходится тащить, как и по лестнице в дом, где все уже спят. Не горю желанием объяснять заказчику состояние его дочери, поэтому буксирую девушку в ее комнату, разуваю и сгружаю на кровать. Кладу на бок и под спину подсовываю валик из подушек.

Нянькой к пьяной девице, которая, вероятнее всего, довольно скоро начнет блевать, я не нанимался. Но и позволить ей захлебнуться в собственной рвоте желания нет.

Оставив подопечную спать беспробудным сном пьяного портового грузчика, отправляюсь в свою комнату. К счастью, первый рабочий день подошел к концу. Надеюсь, второй будет менее насыщенным.

Ника

Демоны! Что же так херово-то! Сознание взрывается вспышками, заставляя просыпаться, а за окном темнота! Лучше уж провалиться в сон до утра. Я разлепляю глаза и со стоном фокусируюсь на часах, стрелки которых светятся в темноте. Полночь. Как я вообще домой попала?

Последнее, что всплывает в голове, – коньяк и Паша, который обнимает меня слишком уж откровенно для людного места. Потом еще вспышка, и вот уже Марк тащит меня к машине. А где Паша? Точно! Этот мерзавец хотел по-быстрому меня поиметь, пользуясь тем, что я не соображаю. Пожалуй, от охранника есть польза. Главное, чтобы не доложил о моем поведении папочке, с него ведь станется.

У кровати стоит тазик. Как мило. Надо будет сказать заботливой няне, в которую переквалифицировался бывший офицер, что у меня нет привычки блевать. Мой организм крайне неохотно расстается с тем, что сожрал или выпил.

Я со стоном встаю с кровати и, мучаясь от головной боли, ползу в ванную. Контрастный душ – лучшее средство от похмелья.

Десять минут – и я выползаю. Похорошевшая, посвежевшая, с четким пониманием, что нужно зайти и кое-кому сказать спасибо. А заодно попросить не стучать моему заботливому родителю. Если, конечно же, Марк не успел доложить о моем поведении.

Впрочем, будь папа в курсе такого возвращения блудной дочери, фига бы мне дали спокойно подремать. Папа или не выходил из своей комнаты, притащив очередную девицу, которые год от года становятся все моложе и дешевле, или еще не вернулся.

Достаю первое попавшееся домашнее платье, узкое и длинное, из приятного трикотажа. Натягиваю его на голое тело и выхожу в коридор.

Я знаю, куда поселили охранника. Преодолеваю разделяющий нас этаж и без стука дергаю ручку. Не стучу. Даже не знаю почему. В голову не приходит. Если Марк спит, так я все равно его разбужу, если еще не лег – не разбужу.

Чего я совершенно не ожидаю, так это того, что он шагнет мне навстречу прямо из душа. Хорошо хоть полотенчико вокруг бедер обернул!

К такому зрелищу я оказываюсь совершенно не готова. Во рту пересыхает, а язык прилипает к нёбу.

Если бы не шрамы, Марк был бы совершенен. Но в глаза первым делом бросаются не они, а стальной пресс без грамма лишнего жира. Кожа плотно обтягивает кубики мышц, вниз от пупка идет тонкая полоска волос, скрывающаяся под низко сидящим на бедрах полотенцем.

Зрелище выбивает из колеи. Я завороженно поднимаю глаза к развитым мышцам груди, сильной шее, подбородку. Бог мой! Кто же знал, что скрывается под мешковатой водолазкой и строгим костюмом?! Нет, ему однозначно надо носить рубашки! И наплевать на шрамы, которые покрывают торс – рваные розоватые, алые и коричневые линии. Совсем свежие, они рассекают мышцы и явно зажили недавно. Не удивлюсь, если еще болят.

Они немного отрезвляют. Страшно подумать, какую боль он испытал, когда получил такие раны. Это заставляет меня перестать капать слюной на паркет и попытаться вспомнить, зачем я вообще сюда пришла.

Задача кажется сложной. Я не могу перестать пялиться на мужчину передо мной, раз за разом возвращаясь взглядом к белому, мать его, полотенцу, которое слишком откровенно обрисовывает то, о чем приличным девочкам думать не следует. И уж тем более не стоит с жадностью рассматривать через махровую ткань. Но ведь я и не была приличной девочкой. И Марка об этом предупреждали.

– Достаточно хорошо изучила? – с издевкой интересуется он, словно услышав мои мысли.

Боевой запал куда-то иссякает, к щекам приливает кровь. Мои откровенные взгляды не остаются незамеченными. Черт! Какая же ты дура, Ника! Нельзя капать слюной на своего телохранителя! К тому же ты уже успела произвести на него впечатление: сначала нахамила, а потом нажралась, как последняя алкашка. Он явно в восторге. А теперь ты практически трахаешь его глазами. Самое время попросить, чтобы он не сдавал твои пьяные похождения папе.

– Достаточно, – сглотнув, шепчу я и отступаю к стене.

На меня очень странно действуют капельки воды, стекающие по шрамам и напряженному прессу туда, где полотенчико лишь подчеркивает совершенную фигуру.

Не скажу, что я ни разу в жизни не видела раздетого мужика. Видела. Летом мы часто выбирались кататься на яхте. Да и совсем невинной я остаюсь лишь в папиных мечтах. Отсутствие полноценного секса еще не делает меня нежной фиалкой.

Но почему же от взгляда на поджарое, исполосованное шрамами тело Марка становится тяжело дышать? Потому что передо мной не холеный мальчик после спортзала, а настоящий дикий хищник? Так мне никогда такие не нравились. Я всегда думала, что мой удел – богатые папенькины сынки. Такие же, как я. Благополучные, облаченные в дорогие шмотки. Мне всегда нравились они. И я не собиралась пускать слюни на офицера в отставке.

– Тебя стучаться не учили? – Он насмешливо приподнимает бровь.

В отличие от меня, Марк не разглядывает с жадностью мое тело. Просто с презрением смотрит в лицо, будто угадывает все мысли в моей голове.

Мне неприятно его безразличие, к тому же посмотреть есть на что. Я неосмотрительно влезла в тонкое обтягивающее платье, и соски сейчас торчат так, словно собираются порвать трикотаж. Я мучаюсь дилеммой: сложить на груди руки и постараться прикрыть свой позор или лучше не привлекать внимание? Если бы Марк хотел, он бы давно меня изучил. Но, похоже, ему неинтересно.

Я бы вообще решила, что полученные травмы сделали из него недомужчину. Но когда я уставилась на него жадным голодным взглядом, нельзя было не заметить, что он этот взгляд оценил. И отреагировал на него так, как и положено молодому здоровому мужику. Не более.

Я не наивная и понимаю, у него просто встал, а не встал на меня, потому что я тут вся такая неотразимая. Любая знающая себе цену девушка очень хорошо понимает разницу между двумя этими состояниями у представителей противоположного пола. Интересно, почему это оскорбляет меня до глубины души?

– Вообще-то, в отличие от некоторых, я у себя дома и могу входить без стука, – раздраженно бросаю я, потому что злюсь. На себя, на него, на идиотскую ситуацию и на папочку, который способствовал этому.

– И все же, если бы ты стучалась, могла бы избежать неловких моментов и душевных потрясений.

– Если бы ты ходил хотя бы чуть-чуть одетый, никаких душевных травм не было бы.

– Ну прости, я был в душе и не ждал гостей. – Мужчина пожимает мощными плечами, заставляя меня сглотнуть.

Вот стоит тут передо мной почти обнаженный. Хоть бы халат для приличия накинул! Совсем совести нет.

Я гордо разворачиваюсь и направляюсь на выход. Голос телохранителя останавливает меня возле двери:

– А приходила-то зачем?

Я замираю, выдыхаю, чувствуя себя последней идиоткой, и медленно поворачиваюсь к Марку:

– Хотела сказать, чтобы ты не рассказывал папе…

– То, что тебя пьяную до невменяемости лапал какой-то мажорчик? – прищуривается он.

– Папа знает про Пашу… – гордо вздернув подбородок, заявляю я.

– А, то есть в следующий раз можно не вмешиваться? – Кажется, Марк злится. – Прости, но этот вопрос мне нужно уточнить у работодателя. Тебя мне вверяли как непорочную и велели вернуть в таком же состоянии. Мне бы не хотелось, чтобы подозрение пало на меня.

– Папа судит всех по себе, – огрызаюсь я. – Это ему все равно с кем спать, а я придирчива. И на кого попало не кидаюсь.

– Да, я заметил, – фыркает Марк, возвращая мне оскорбление.

Наверное, поэтому я не сдерживаюсь и мстительно заявляю:

– Завтра будь готов в девять. И надень рубашку.

– В моем гардеробе только водолазки. Это прописано в контракте. – Телохранитель сжимает зубы и зло прищуривается.

– Я. Куплю. Тебе. Рубашку, – упрямо чеканю я.

– Покупай, повешу ее на вешалку. Ну и расскажу твоему отцу, как прошли похороны. Он явно будет с утра спрашивать.

– Мерзавец!

– Нет, просто выполняю свою работу.

– Хорошо, ходи в водолазках! – выплевываю я, признавая, что этот раунд остался не за мной.

– Хорошо, я не буду рассказывать про твое поведение.

Марк

Ника уходит, демонстративно хлопнув дверью и оставив после себя запах ванили и бергамота. Прислоняюсь спиной к стене, проклиная дерзкую девчонку. Вот зачем она явилась среди ночи? Папочка не учил, что ходить ночью в комнату к одиноким мужчинам чревато? Такой визит может быть воспринят превратно. Или она настолько не считает меня мужчиной, что даже не думает об этом?

В ее глазах мелькнуло удивление, когда она застала меня в полотенце. Похоже, в понимании Ники телохранители не ходят в душ. Или сразу после этого влезают в водолазку, которая жмет горло, а воротник цепляется за щетину. Даже если с утра побриться, к вечеру все возвращается на круги своя.

Она что, не могла подождать с этими разговорами до утра? Или боялась, что я помчусь под дверь спальни ее отца, чтобы доложить о недостойном поведении дочери? Делать мне больше нечего? Нет же! Нужно было притащиться сюда в этом чертовом обтягивающем платье, под которое она даже трусы не надела! С торчащими сосками!

Интересно, она это специально? Скорее всего, нет. Телохранитель – это же кто-то типа мебели. А я сейчас закрываю глаза и вижу чуть приоткрытые пухлые губы, красивое тело, обтянутое тонким трикотажем, и эти, мать его, соски. Пошел, называется, спать!

Глухо ругаюсь сквозь зубы и, развернувшись, отправляюсь обратно в душ. Просто необходимо снять напряжение. Желание доставляет почти физическую боль. Член пульсирует, а яйца буквально сжались. Эта нахальная девчонка просто ушла, даже не подозревая, что сотворила за короткие минуты разговора.

Раздраженно отбрасываю полотенце на еще влажный кафель и шагаю в душевую кабину. Сначала включаю на полную мощность холодную воду. Снова ругаюсь, понимая, что бесполезно. Это не помогает. Не сейчас.

Перевожу выключатель в нормальное положение, позволив теплым струям воды хлестать по напряженным мышцам спины. Напряжение такое сильное, что любое движение отзывается сладким спазмом в паху.

Выдавливаю на ладонь немного геля для душа и провожу рукой вверх-вниз по напряженному пульсирующему члену. Так просто представить Нику прямо тут, под душем, на коленях. Вода стекает по длинным светлым волосам, струйками бежит по руке, а девушка приоткрывает пухлые губки, когда я вхожу в нее до основания. Ника стонет, а ее полная грудь с темно-коричневыми сосками колышется в такт каждому удару.

Картина такая реалистичная, что кончить не составляет труда. Чуть ускоряю ритм, обхватываю сильнее, еще раз провожу сжатой ладонью по пульсирующему члену и со стоном утыкаюсь лбом в холодный кафель стены. Наслаждение проходит дрожью по спине и заставляет тяжело дышать.

Теперь хочется спать, курить и трахнуть эту богатенькую блондинку уже по-настоящему. Наверное, потому, что категорически запрещено это делать.

Впрочем, в создавшейся ситуации есть определенный плюс. У меня впервые после ранения нормально встал. Физических увечий, влияющих на потенцию, нет. Просто жить не хотелось и, как следствие, трахаться тоже не особо. А сейчас кровь вновь приливает вниз, к паху, и это даже раздражает.

Дрочить второй раз за вечер в душе – уже перебор. Надо спать. А завтра весь день смотреть на ее задницу и в вырез дорогого платья. Ника знает, что красива, и даже траурное платье у нее такое, что его хочется как можно скорее задрать. Неудивительно, что мажорчик попытался. «А может, просто некоторым стоит найти себе кого-то на пару вечеров», – думаю раздраженно.

Впрочем, найти такую, как Ника, вряд ли получится. И раньше-то не получалось, а уж сейчас, с такой-то рожей и изрисованным шрамами телом – тем более. Только раньше я и не хотел таких, как Ника. Они казались слишком далекими, недоступными… Да и нежеланными, в общем-то.

Дорогой фарфор красив, но пить утренний кофе все же лучше из самой обычной чашки. Так удобнее. А на фарфор можно просто посмотреть в витрине и про себя восхититься умением создателя.

Так я думал еще вчера. Но всего один день возле этой блондинки, а как сильно меняется мнение. Эти перемены мне совершенно не нравятся.