Внутри магазин был опрятным, его товары с военной аккуратностью были разложены под стеклом, вдоль прилавка и по стенам. Ножи в деревянных подставках, изогнутые клинки, металлические канистры с непонятным содержимым, кожаная сбруя и ремни, сапоги, украшения, коробки с темно-оранжевым порошком, флаконы с бирюзовой жидкостью… Шагнув в это место, я словно попала в другой мир.

– Горвар! – прорычал старший оборотень.

Через другую дверь вошло огромное животное с сине-зеленой шерстью. Голова существа, несмотря на массивные уши и густую темную гриву, доходила мне только до груди. Очертания его головы и длинное туловище казались волчьими, но с земным волком у этого существа было столько же общего, сколько у щенка с вожаком стаи. В нашем мире он был бы королем всех волков.

– Иди охраняй телегу, – сказал оборотень.

Волк бесшумно вышел за дверь.

Старший оборотень взял со стойки стеклянный стаканчик, наполненный маленькими круглыми шариками размером с грецкий орех, вытащил один и зажал его между указательным и большим пальцами.

– Знаешь, что это такое? – спросил он Шона.

– Нет.

– Кластерные бомбы.

Оборотень аккуратно положил сферу обратно в стакан, посмотрел на содержимое и резко швырнул в сторону Шона.

Время остановилось.

Мои легкие в панике втянули воздух.

Блестящие стеклянные сферы взлетели вверх.

Шон двигался размытым пятном, словно рассекающий комнату нож.

Какое-то невидимое всемогущее существо нажало кнопку «воспроизвести» на пульте. Я выдохнула и моргнула. Левой рукой Шон держал сферы. Правой он прижимал нож к горлу старшего оборотня.

Пожилой мужчина медленно поднял руку и проверил запястье. Под его кожей светились синие символы.

– Шесть десятых секунды. Ты настоящий, – сказал мужчина и ухмыльнулся, обнажив белые зубы. – Настоящий.

– Похоже, ты спятил, – сказал Шон.

– Ты не представляешь, как замечательно, что ты жив. Извини, что напугал. Они не заряжены. Детонаторов нет. Мне просто нужно было знать.

Старший оборотень взял сферу из рук Шона и бросил ее на землю. Она просто покатилась по полу.

– Я продаю их как сувениры. У меня есть кусочек технологии с мертвой планеты. Инструменты нашего же уничтожения, которые разборчивый покупатель может приобрести по двадцать кредитов за штуку.

Он улыбнулся и сделал медленный шаг назад. Шон отпустил его и бросил нож обратно на стойку. Я даже не видела, как он его поднял.

Старший оборотень пересек магазин, отодвинул панель в стене и достал стеклянный кувшин с темно-фиолетовой жидкостью.

– Давай, осмотрись. Это самое близкое к Ауулу место, где ты только можешь оказаться. Нравится тебе это или нет, но именно эта планета вдохнула жизнь в твоих родителей. Это твое наследие.

Шон положил шарики обратно в чашку и повернулся, осматриваясь. Он выглядел как человек, который только что узнал, что его уважаемый предок был серийным убийцей, и теперь стоит у его могилы, не зная, как к этому относиться.

– Меня зовут Вильмос Гервар, 7–7–12, – сказал старший оборотень, ставя рядом с кувшином три богато украшенных рюмки. – Седьмая стая, Седьмой Волк, Двенадцатый Клык. Гервар означает «Медик».

– Без фамилии? – спросила я.

– Без. Раньше все было сложнее. Раньше у тебя было племя, и после твоего имени перечислялись твои предки в четырех поколениях. Но когда началась война, решили сокращать. К тому же было уже не так важно, кто ты. Люди умирали так быстро, что имели значение только поступки. Я был тридцать вторым Герваром в своем Клыке. Это была долгая война.

Вильмос отнес рюмки и кувшин к маленькому столику и пригласил меня сесть. Я устроилась на мягком стуле. Фурия свернулась клубочком у моих ног. Вильмос наполнил рюмки и пододвинул одну к Шону.

– Нет, спасибо, – сказал Шон.

Вильмос сделал глоток из своей рюмки.

– Это чай Ауула. Я знаю одного бывшего бум-бума – так назывались артиллеристы, – у которого есть земля в Кентукки, пять акров этого добра. Экспортирует полудюжине дилеров, что еще остались в Галактике. Я бы тебя не отравил. И никогда не отравил бы хозяйку гостиницы.

Он протянул мне рюмку.

– Нам всем время от времени нужно где-то укрыться.

Я сделала глоток. Чай оказался кислым и освежающим, со странным инопланетным привкусом. Я не могла точно определить, но в этом аромате чувствовался намек на что-то не совсем земное.

Шон сел на третий стул и попробовал чай. По его лицу я не могла понять, понравилось ему или нет. Его взгляд все время был прикован к какой-то точке в углу. Там, под голубым свечением небольшого силового поля, лежали доспехи. Темно-серые, почти черные, они больше походили на кольчугу из мелких острых чешуек. Если бы кольчуга могла быть тонкой, как шелк. На плечах чешуйки разрастались в пластины. На груди виднелось едва заметное изображение гривастого волка, каким-то образом образованное линиями переплетающихся чешуек. Это напоминало доспехи, но никак не могло ими быть – слишком тонкий материал.

– Я четвертое поколение, – сказал Вильмос. – Мои родители были оборотнями, и их родители тоже. В молодости я никогда не думал, что придется служить. Мы победили Мраар. Я мечтал о мирном будущем. Я был нанохирургом. Затем Рау из Мраара восстановили оссаи и создали Солнечную Орду. Чертовы кошки. Наше секретное оружие больше не было секретом, и мы знали, что конец близок. И что он будет долгим и кровавым, но неизбежным. Большинство людей переключились на работу на вратах. Я работал с теми, кто должен был держать врата открытыми.

Он осушил свой стакан и снова наполнил его.

– Нас было два десятка: генетики, хирурги, медики. Мы вывели альф с нуля. Тебя когда-нибудь называли «пробирой»?

– Нет, – сказал Шон. Его взгляд потемнел. – Может быть. Один раз.

– До войны главным экспортным товаром Mраар была кибернетика. А у Ауула? Поэзия.

Вильмос рассмеялся.

– Мы были сильны в искусстве и гуманитарных науках. Все дело было в семье и правильном образовании. Наша цивилизация произвела тысячи книг о том, как правильно воспитывать своих отпрысков, чтобы они стали «прекрасными душами». Если к десяти годам ребенок не сочинял героическую сагу, родители отводили его к специалисту, чтобы ему проверили голову. Даже одерживая победу на войне, мы тратили вдвое больше энергии на написание песен об этом. Созерцание луны и самокопание очень поощрялись. Когда я был немногим младше тебя, то провел год в одиночестве в дикой природе. Взял с собой только маленький рюкзак. Я чувствовал, что слишком мягок, и хотел посмотреть, смогу ли стать жестче. Как будто хотел себя наказать, понимаешь?

Шон кивнул. Думаю, он понимал. Но не я – у меня никогда не возникало желания пожить в глуши в одиночестве.

– Твои родители были зачаты и рождены в искусственной среде. Как там говорят на Земле?

Он взглянул на меня.

– Дети из пробирки.

– Да. Точно. Мы пытались имплантировать эмбрионы добровольцам, но новые модификации слишком сильно отличались. Мы переработали оссаи, и этот новый, улучшенный альфа-оссаи конфликтовал с уже существующими оссаи в суррогатных матерях. Когда нам везло, беременность заканчивалась выкидышем. Когда нам не везло, это убивало мать.

Он сделал паузу.

– Были те, кто серьезно сомневался в мудрости решения выращивать детей вне утробы. Они сомневались в… человечности.

Лицо Шона окаменело.

– Что значит «пробира»?

– Бездушный, – сказал Вильмос.

Ой.

Шон кивнул.

– Я так и думал.

Так вот почему другие оборотни избегали их. Это имело смысл.

– Они называли нас создателями монстров. Родителями недолюдей. Было много споров о том, не лучше ли погибнуть, чем случайно выпустить во Вселенную что-то бездушное. Но в конце концов все согласились, что нам нужны альфы, иначе никто из нас не выживет. Несмотря на всю показуху, мы все-таки оставались эгоистами. Никто не ожидал, что альфы выживут. Или размножатся. Но я всегда надеялся.

– Почему? – спросил Шон.

Вильмос облокотился на стол.

– Я был с поколением твоих родителей, пока им не исполнилось пять лет. Я видел, как они впервые улыбаются. Я помогал им сделать первые шаги. Они были такими же реальными и живыми, как все нормальные дети. Душа, если такая вещь вообще существует, не проникает в тебя при рождении через пуповину матери. Души приходят от людей, которые формируют тебя по мере взросления. Альфы были детьми. Моими детьми. И я заботился о них, как мог. Мы всей командой заботились и все это время знали, что отправим их на убой. Они будут последней линией обороны. Пушечным мясом.

Вильмос пожал плечами и, казалось, натянуто улыбнулся.

– Как я уже говорил, мы склонны к размышлениям. Это было давно. Мы все приносили жертвы. Ты так и не сказал, кем были твои родители.

– Тебе не нужно этого знать, – сказал Шон.

– Хорошо, – сказал Вильмос. – Не нужно делиться секретами, если в этом нет необходимости. Это выигрышная стратегия. Но расскажи мне хотя бы, чем ты занимаешься. Чем они занимаются? Смогли ли они адаптироваться? Как прошло твое детство?

– Оба моих родителя служили в армии Земли, – сказал Шон. – Они добились успеха и вышли на пенсию. Мой отец юрист. Моя мать ему помогает. Они почти неразлучны. Им нравятся книги и жестокие компьютерные игры. Они ходят на рыбалку, но ничего не ловят. Просто сидят с удочками и разговаривают. Я не понимал, в чем смысл, пока не поступил на службу и не осознал, что это был их «выходной режим». Когда я был ребенком, это сводило меня с ума. Я думал, что они скучные. У меня было нормальное детство – во всяком случае, настолько нормальное, насколько это вообще возможно для сына военных и оборотня. Из-за превращений случилось несколько инцидентов, но ничего серьезного. Много занимался спортом, много переезжал. Родители жили скромно, но я был избалованным ребенком. У меня были игрушки и одежда, которые я хотел. Я мог поступить в колледж, но вместо этого пошел в армию. Я не чувствовал себя на своем месте и хотел самостоятельности. Кроме того, я был зол на своих родителей. Даже не знаю почему. Наверное, за то, что они обеспечили мне комфортную жизнь. Я сходил с ума от тревоги и чувствовал, что имею право на какую-то трагедию, из-за которой можно было бы печалиться, но у меня ее не было.

– Мне знакомо это чувство, – сказал Вильмос. Он наклонился вперед, пристально глядя на Шона. – Как долго ты служил? Было трудно? Почему ты ушел? Расскажи мне.

– Я отслужил восемь лет, участвовал в нескольких мелких конфликтах и двух войнах. В армии все было просто. Будь там, где должен и когда должен, и делай то, что тебе говорят. Я был самым быстрым и сильным. Я убивал людей, иногда в ближнем бою. Мне это не нравилось, но и не сильно мучило. Это была работа, и я справлялся с ней очень хорошо. Мне нравилось в армии. Это сняло напряжение, и я почувствовал себя нормальным. Я быстро получил повышение, E–5 за три года, E–6 за пять. Армия предоставляет место для сна, кормит, одевает. Если у тебя нет своей семьи и тебе не нужна самая новая машина с самыми блестящими дисками, тратить деньги особо некуда. Я откладывал половину своей зарплаты с самого первого дня и раз в год отправлялся туда, куда меня не посылала армия. Я побывал на шести континентах из семи, а седьмой – это ледяная пустыня. Я все искал место, которое показалось бы мне правильным, но так и не нашел. Через два года после моего назначения на E–6 меня начали готовить к E–7, должности сержанта первого класса. Это почти всегда административная работа. E–6 было самым высоким званием, до которого я мог дослужиться, оставаясь при этом с солдатами. Я знал, что сойду с ума, если меня посадят работать за стол.

Шон откинулся на спинку стула и сделал еще один глоток чая.

– Я боролся с этим, сколько мог, но когда уже не смог, то отслужил положенное время и ушел. Когда я перешел на административную должность, мы с другом открыли ресторан. Ничего особенного, просто хорошее, солидное заведение корейской кухни. Оно располагалось в удачном месте, и дела шли хорошо. К тому времени, как я ушел из армии, открылось еще два филиала, и все это превращалось в небольшую сеть. Мой приятель выкупил у меня долю. С учетом того, что я отложил, и выкупа доли, у меня было около пяти лет, чтобы понять, чем я хочу заниматься. Думал о частной службе, но прежде я работал с подрядчиками, и мне это не нравилось. Что-то меня смущало в том, чтобы быть наемным солдатом. Я несколько раз бывал в Техасе, мне там нравилось. Так что я выбрал маленький городок, купил приличный дом и попробовал стать гражданским, чтобы посмотреть, как долго продержусь. А потом на мою территорию вторгся какой-то инопланетный кусок дерьма и начал убивать собак и людей, и вот мы оказались здесь.

Это была самая длинная речь, которую я когда-либо от него слышала. Должно быть, было тяжело продолжать искать и искать и так и не найти того самого места, которое ощущалось как дом.

– Все еще солдат. Даже поколение спустя и с открывшимися возможностями. Генетическая программа сохранилась.

Вильмос внимательно его рассматривал.

– Они не рассказали тебе об Аууле?

Шон покачал головой.

– Не могу сказать, что виню их, – вздохнул Вильмос.

Он повернулся ко мне:

– У тебя в тележке жемчуг Ананси?

– Да.

– С кем вы собираетесь сражаться?

– С дахакой, – ответила я.

Почему бы и нет? Возможно, он сможет рассказать что-то полезное.

– Отвратительная порода. Нужна вся амуниция, какую только можно достать.

Он взглянул на Шона. Шон снова смотрел в угол, на чешуйчатые доспехи.

– Почему бы тебе не взглянуть поближе? – спросил Вильмос.

Шон встал и подошел к доспехам.

– Что это?

– Аурон Двенадцать. Невидимые доспехи, созданные специально для альф.

– Они выглядят… – начала я, подбирая слова.

– Непрочными? – продолжил Вильмос, кивая. – Это нанодоспехи. Они предназначены для ношения под кожей. Как только ты их надеваешь, они уже никогда не снимутся. Каждый альфа носил какую-то их версию. Говорили, что это не ты носишь доспехи, а доспехи носят тебя. Они спроектированы так, чтобы изменяться вместе с твоим телом, в любой форме, в любом состоянии. Ты когда-нибудь видел, как у твоих родителей появляются татуировки на шеях, если они рассержены?

Шон кивнул:

– Конечно.

– Тогда ты знаешь, что, раз видны татуировки, у тебя проблемы. Это инстинктивная реакция. Когда ты злишься или в опасности, доспехи расширяются, прикрывая уязвимые места. Они зовут тебя, так ведь?

– Да, – сказал Шон.

– Они продаются? – спросила я.

– Нет. Но я могу их отдать.

Вильмос улыбнулся Шону.

– Если ты хочешь, они твои. Мне они не нужны. Но когда-нибудь в будущем я, возможно, попрошу тебя об одолжении, альфа. Это время может никогда не прийти или прийти завтра.

Шон задумался.

– Бери, – сказал Вильмос. – Это хорошая сделка.

– Нет. Это плохая идея, – сказала я, зная, что он никогда на это не согласится. Ни за что на свете. Он не доверял Вильмосу, и это было бы глупо…

Шон протянул руку:

– Договорились.

Вильмос пожал ее.

– Хорошо. Снимай рубашку. Мы их подгоним.

– Шон… – начала я.

Он посмотрел на меня.

– Я не знаю почему, но они должны стать моими. Я не могу себя остановить.

– Это врожденное побуждение, – сказал Вильмос. – Не волнуйся. Как только они будут на тебе, это чувство пройдет.

– Звучит как не очень хорошая идея, – сказала я ему.

– Я знаю.

Глаза Шона были широко раскрыты, зрачки настолько велики, что радужная оболочка казалась совершенно черной.

– Это пойдет тебе на пользу. Я обещаю, – сказал Вильмос. – Ты почувствуешь себя лучше.

Он отключил силовое поле. Шон шагнул вперед, снял рубашку и коснулся блестящих чешуек. Металл начал плавиться, обвиваясь вокруг его пальцев. Тонкие серые полосы, словно металлические змеи, скользнули по его руке, по плечам, по груди… Металл расширился, покрывая его, и распался на тысячу крошечных металлических точек. Секунду ничего не происходило, а затем точки двинулись, как одна, пронзив кожу Шона.

Он издал гортанный, звериный крик, который перешел в рев.

Его спина выгнулась дугой, плечи расправились. Его плоть взметнулась вокруг него мохнатым вихрем, и на месте Шона возник огромный оборотень. Я и забыла, какой он большой.

Вильмос моргнул.

– Это чертовски внушительная боевая форма.

Шон-оборотень зарычал, обнажив огромные зубы.

– Почувствуй, как доспехи движутся через тебя, – сказал Вильмос. – Позволь им соединиться. Это сделает тебя сильнее. Ты сразу должен почувствовать некоторую отдачу, но для полного слияния потребуется время. Дай им двадцать четыре часа, и они встанут, как надо.

Шон повернулся. Под его кожей на груди образовались пластины, защищающие грудные мышцы и плоские линии живота. Доспехи расплавилась, и бо́льшая их часть переместилась на плечи, образовав наплечники. Его шея стала толще. Он зарычал. Мех исчез, туловище в мгновение ока уменьшилось, и Шон снова стал человеком. Спирали темно-синего и серого пигмента переплетались на его груди и животе, словно тигриные полосы. Он посмотрел на себя. Пигмент двигался.

– Вот и все, – сказал Вильмос. – Сформируй это.

Краска растаяла и превратилась в этнический рисунок, который покрыл бо́льшую часть торса Шона. Он обвил ребра, потек на спину и остановился.

Шон выдохнул.

– Теперь ты готов к бою. Удачи, солдат.