Сильвия Тидженс поднялась со стула с тарелкой в руках и прошествовала к противоположному концу длинного обеденного стола. Она по-прежнему перевязывала волосы лентой и носила максимально длинные, вопреки модным тенденциям, платья. С ее ростом, считала она, не пристало одеваться как школьнице. Сильвия не выглядела ни минутой старше, сохранив цвет лица, фигуру и томность жестов. Кожа не утратила свежести, а глаза живости, лишь только прибавилось презрения во взгляде. Дело в том, что Сильвия убедилась по опыту: чем холоднее держишься, тем больше к тебе тянутся мужчины. Кто-то однажды назвал ее «опасной» –  когда она входила в комнату, дамы старались не отпускать от себя мужей. «Зря волновались, –  усмехалась Сильвия после, –  не нужны мне ваши жалкие неудачники». Последним она уже с порога заявляла всем своим видом: «Даже не мечтайте!»

Однажды на краю утеса, где над морем раскинулись вересковые пустоши, во время охоты, популярного и крайне утомительного досуга в Йоркшире, один человек привлек внимание Сильвии к чайкам. Чайки с воплями носились от скалы к скале без признаков достоинства, свойственного птицам. Некоторые роняли пойманную рыбу –  серебристые искорки то и дело падали в синие волны. Тот человек указал вверх –  там, в вышине, парила, описывая круг за кругом и поблескивая на солнце, будто белое пятно на фоне неба, хищная птица. Спутник Сильвии сказал, что это орлан или ястреб. Они гоняют чаек, те в ужасе роняют добычу, а орлан ловит ее, пока она не упала в воду. В тот момент орлан даже не охотился, но глупые чайки боялись его не меньше.

Сильвия долго смотрела, как кружит в небе хищник. Ей нравилось наблюдать, как чайки кричат и роняют рыбу, хотя им ничто не угрожает. Сцена напоминала саму Сильвию и ее отношения с остальными женщинами. Сплетен о Сильвии не ходило –  следить за этим было ее основным занятием, а ради развлечения она отказывала мужчинам –  преимущественно честным, порядочным и успешным.

А также серьезным –  с усами, как у лорда Китченера, нежным –  с тюленьими карими глазами, юным –  со звонкими голосами, красноречивым –  с четкой речью, уверенным –  с идеальной осанкой, непогрешимым –  с безупречной (до поры до времени) репутацией –  кому только она не отказывала. Однажды, еще в самом начале Великой войны, она случайно улыбнулась одному юноше, а тот, не оправдав доверия, погнался за ее автомобилем на такси, буквально сев на хвост, и, разгоряченный вином, военной славой и твердым убеждением, что в обезумевшем мире женщины стали легкой добычей, зашел в ее подъезд и вломился в двери. Сильвия и так была на полголовы выше, а через несколько минут показалась ему десяти футов высотой; голос ее был холоден как лед, а слова прожигали насквозь раскаленным железом. Если по лестнице тот юноша взбегал, как ретивый конь, извергая пар из ноздрей и цокая копытами, то спускался понурый, как побитая собака.

Сильвия не сказала ему ничего особенного –  просто напомнила, что офицеру не подобает так вести себя с женой армейского собрата, который в данный момент находится на фронте. Идею фронтовой солидарности она позже высмеивала в разговоре с подругами. Однако несчастному офицеру показалось, что с ним прямо с небес говорит его покойная (но еще молодая) мать, и проснувшаяся совесть погнала его прочь из дома Сильвии. Впрочем, подобные мелодрамы, да еще военные, ее не интересовали. Она предпочитала действовать незаметно, но ранить глубже.

Мужчины влюблялись в Сильвию с первого взгляда, и она льстила себе мыслью, что может с точностью определить силу и глубину возникшего чувства. Сильвия имела в запасе целый арсенал приемов –  от мягкого пренебрежения до унизительного отказа. Иногда могла вовсе не удостоить внимания, иногда обратить на по уши влюбленного с первой встречи беднягу холодный и безразличный взгляд или же убийственно смерить глазами при прощании после званого обеда –  от правого ботинка по отутюженной стрелке брюк до жилетного кармашка с часами, потом по груди, остановившись на секунду на средней пуговице, а дальше через левое плечо –  мимо. На следующий день человек менял обувщика, продавца носков, портного и пуговицы на рубашках. Затем, долго изучая себя в зеркале, сетовал, что нельзя поменять лицо. Все потому, что Сильвия не захотела посмотреть ему в глаза.

Что до самой Сильвии, она прекрасно отдавала себе отчет, что на самом деле одержима мужчинами. Как и ее близкие подруги (все эти Элизабет, Александры и леди Мойры), читательницы и героини еженедельных журналов. Именно одержимость мужчинами наряду с привилегией появляться на глянцевых страницах их и объединяла. Они ходили стайкой в ореоле боа из перьев, уже вышедших из моды на тот момент. Носили короткие стрижки и короткие юбки, всеми способами пытались скрыть наличие груди. Кокетничали напропалую, ничуть не уступая официанткам из дешевых чайных, где любят обедать конторские служащие, или даже иных заведений, куда заезжает с облавами полиция. Однако, по сути, соблюдали мораль ничуть не хуже представительниц среднего класса и куда лучше собственных слуг высшей ступени, чьи нравственные устои, согласно статистике бракоразводных процессов, которую Сильвия почерпнула у Тидженса, превосходили в аморальности даже уэльскую и шотландскую глубинку. Мать Сильвии любила повторять, что их дворецкий обязательно попал бы в рай, потому что писарь божий, будучи ангелом, постеснялся бы записывать даже самые невинные прегрешения Моргана.

Сильвия Тидженс, хоть и была скептиком по натуре, все же верила в добродетельность своих подруг. Считала, что ни одна из них не была, maîtresse en titre[50], как говорят французы, какого-то конкретного мужчины. Страстные увлечения вообще не были им свойственны –  страсти предназначались более (или менее) высокопоставленным кругам. Великие герцоги давно утратили уверенность в собственном отцовстве многочисленных отпрысков, благо все они были похожи между собой –  те же угрюмые, невзрачные лица. Бывший министр иностранных дел вполне мог оказаться настоящим отцом ребенка лорда-канцлера, как, впрочем, и некоторые другие члены партии тори. Влиятельные виги (угрюмые и малоприятные Расселы и Кавендиши) ничуть не отставали во внебрачных похождениях. Однако за пределы собственного круга никто не выходил. Глянцевые еженедельники интригами верхов не интересовались главным образом потому, что участники таких историй –  как правило, немолодые, непривлекательные и скучно одетые –  плохо выходили на фотографиях. Их любовные связи предназначались для личных мемуаров, которые могли наделать шуму лет через пятьдесят, а пока ждали своего часа.

Интрижки ее подруг, женщин не последних в обществе, были куда более невинными –  хоть с тори, хоть с вигами. Даже если их романы принимали серьезный оборот, они оставались неофициальными; встречи проходили в загородных усадьбах и заканчивались в пять утра с подъемом горничных. Сильвия знала о таких встречах лишь по рассказам. Представляла себе роскошные покои знатного пэра, чья фамилия непременно заканчивается на «шен», «штейн» или «баум». Сильвия никогда не ездила в загородные усадьбы. Она все же была католичкой.

Случались в ее окружении скандально-поспешные браки, но не чаще, чем среди дочерей стряпчих, священников, городских управляющих и чиновников средней руки. Браки эти были результатом неопытности в сочетании с выпитым натощак шампанским. Поспешный брак вовсе не говорит ни о большой страсти, ни о распущенности.

В ее собственном случае –  уже много лет назад –  ею бессовестно воспользовался, предварительно напоив шампанским, женатый мужчина по имени Дрейк. В сущности, подлец, как она теперь понимала. Однако после происшествия возникла страсть –  бурная с ее стороны и в меру бурная с его. Из страха –  отчасти своего, отчасти внушенного матерью –  она соблазнила Тидженса, и они поженились в Париже подальше от любопытных глаз. По удачному совпадению свадьба ее матери состоялась в той же английской католической церкви на авеню Оше, что послужило благовидным предлогом. Дрейк устраивал ужасающие сцены вплоть до самого венчания. Стоило ей прикрыть глаза, и Сильвия ясно видела комнату в парижской гостинице, уставленную белыми букетами в честь завтрашней церемонии, и искаженное горем и ревностью лицо Дрейка. Тогда она была на краю гибели. В тот момент она хотела умереть!

И сейчас хотела, стоило ей увидеть имя Дрейка в газете (мать с помощью влиятельного кузена из Палаты лордов пристроила Дрейка на хорошую должность в одной из колоний, о чем даже написали в правительственном бюллетене). Да что там увидеть! Едва подумав про ту ночь, Сильвия замирала на полуслове, на середине шага и, сжав кулаки так, что ногти вонзались в ладони, издавала тихий стон. Чтобы объяснить внезапные стоны, переходящие в неясное бормотание, очень унизительные, по мнению Сильвии, ей приходилось врать, что у нее закололо в сердце.

Ужасное воспоминание настигало ее, словно призрак, –  когда угодно и где угодно. Она вновь видела лицо Дрейка –  смуглое на белом фоне; слышала, как рвется тонкая ткань ночной сорочки, но самое главное, где бы она ни находилась, как в кромешный мрак, погружалась в душевные муки, тонула в страсти к погубившему ее подлецу. Странно, что вид самого Дрейка (а она не раз видела его с начала войны) ее совершенно не трогал. Не вызывал ни отвращения, ни тоски. Если она и скучала, то лишь по сильному чувству, испытанному ею тогда. Не по Дрейку.

В общем, порядочным мужчинам она отказывала из спортивного интереса и чтобы пощекотать нервы. Наверное, охотник после удачного выстрела (молодые люди сами ей рассказывали) испытывает схожий восторг и приятное чувство превосходства профессионала, вышедшего на охоту с новичком. Свою непорочность Сильвия берегла как зеницу ока и содержала себя в чистоте; после ванн неизменно выполняла шведскую зарядку перед открытым окном, вечерами помногу танцевала, но лишь в хорошо проветриваемых залах. Эти две стороны жизни были тесно связаны в ее сознании –  с помощью многочисленных упражнений и процедур она сохраняла привлекательность, но эти же самые утомительно-оздоравливающие процедуры склоняли ее к целомудрию. Так она и жила с момента возвращения –  не потому, что питала что-то к мужу и не из благочестия, а потому, что дала себе слово и из упрямства хотела его сдержать. Ей было жизненно необходимо, чтобы мужчины падали к ее ногам, это обеспечивало ей положение в обществе, как и ее подругам. Она уже долгие годы была совершенно целомудренна. Так же как и ее Мойры, Мэгги и леди Марджори, Сильвия полностью отдавала себе отчет в том, что общество хочет видеть хотя бы иллюзию легкомысленности –  как пар, клубящийся над крокодильими прудами в зоопарке.

Что ж, такова была цена, и Сильвия осознавала свое везение. Немногие из поспешно вышедших замуж девушек ее круга оставались на плаву, не теряя места в обществе. Заметки о какой-нибудь «леди Марджори с капитаном Хантом» мелькали в течение одного сезона. «Молодых представили ко двору, счастливую пару видели в Рохамптоне, в Гайд-парке или на скачках в Гудвуде». Потом их имена мелькали в списках почетных гостей на приемах вице-королей в далеких странах с тропическим климатом, как известно, вредным для цвета кожи. А потом и вовсе тишина. «Как в воду канули», –  говорила в таких случаях Сильвия.

Сильвии, конечно, повезло гораздо больше. Она была единственной дочерью очень состоятельной женщины, да и муж был не каким-то «капитаном Хантом», которых обычно отправляют служить в колонию. Муж Сильвии был важным чиновником. Французы, имеющие смутные понятия об устройстве английского общества, упоминали жениха Сильвии в светской хронике как «будущего лорда-канцлера» и «венского посла». Первые два года семейной жизни они провели в маленьком, но очень дорогом особняке (мать Сильвии жила с ними, оказывая существенную помощь). Они устраивали приемы без остановки –  два самых широко обсуждаемых скандала тех лет начались в маленькой гостиной Сильвии. Она уже вполне утвердилась в обществе, когда решила сбежать с Пероуном.

Вопреки ее ожиданиям, возвращение было не сложным. Тидженс настоял на переезде в большую квартиру в Грейс-Инн. Решение не казалось ей очень разумным, однако она рассудила, что Тидженс хочет быть рядом с другом. Благодарности к мужу за то, что он принял ее обратно, Сильвия не испытывала, лишь отвращение от мысли, что придется жить под одной крышей, но уговор есть уговор. Сильвия всегда играла по правилам. Никогда не ездила зайцем; предъявляла на таможне даже маленький флакон духов, облагаемый налогом; честно сообщала перекупщику, насколько поношено платье, хотя с ее положением в обществе врать было вполне позволительно. Тидженс имел право жить где хочет –  это было справедливо. В результате они поселились в Грейс-Инн, и их высокие окна смотрели прямо в окна Макмастера на другой стороне грегорианского двора.

Тидженсы занимали два этажа в величественном здании, поэтому места было много; утренняя столовая, где во время войны они также обедали, представляла собой огромную комнату со стенами, сплошь уставленными книгами в кожаных переплетах и огромным камином с резной полкой бело-желтого мрамора. Три высоких окна с частыми переплетами и толстым, местами сиреневатым от старости стеклом придавали гостиной утонченность восемнадцатого века. Тидженсу шла эта обстановка –  он и сам будто вышел из прошлого века и походил на доктора Джонсона[51], единственного известного Сильвии представителя того столетия.

Этажом выше располагалась просторная белая гостиная, также обставленная в духе старины и с изысканным вкусом. Тидженс –  надо было отдать ему должное –  виртуозно разбирался в старинной мебели. Сам он относился к ней без всякого трепета, но знал все до мелочей. Однажды ее подруга леди Мойра, заехав на чай, пожаловалась, что на обстановку нового дома уходит ужасно много денег. Семья леди Мойры продала старый особняк со всей обстановкой каким-то американцам и теперь обставляла новое жилище с помощью эксперта –  сэра Джона Робертсона. Тидженс, обычно молча присутствовавший при разговорах, вдруг с доброжелательностью, которой изредка удостаивал самых симпатичных подруг жены, предложил:

– Я помогу, если позволите.

Гостья окинула взглядом белые панели, китайские лакированные ширмы, мебель красного дерева с позолотой и огромный сине-розовый ковер. Сильвия знала, что ее гостиная привлекает внимание одними только панно некоего Фрагонара[52] –  Тидженс купил целых три еще до того, как этот самый Фрагонар вошел в моду благодаря покойному королю. На предложение помощи леди Мойра ответила, не колеблясь и даже кокетливо:

– Ах, вы бы меня осчастливили!

Тидженс обставил новый дом леди Мойры, уложившись в четверть суммы, которую запросил сэр Джон Робертсон. Причем сделал это играючи и по-слоновьи невозмутимо, поскольку знал содержимое каталога любого аукциона, лишь мельком взглянув на обложку. И что еще более поразительно –  стал любовником леди Мойры. Они дважды останавливались у Мойров в Глостершире, а Мойры трижды проводили уик-энд у миссис Саттеруайт по приглашению Тидженса. Он развлекал леди Мойру весьма успешно, чем помог ей скоротать время до начала романа с сэром Уильямом Хисли.

Однажды леди Мойра пригласила сэра Джона Робертсона, специалиста по старинной мебели, в свой чудесный дом –  проверить качество обстановки. Сэр Робертсон, разглядев комоды под лупой, понюхав поверхности столов и даже попробовав на зуб спинки стульев (в силу плохого зрения, а также старинного обычая), объявил, что леди Мойра не переплатила ни пенса ни за один предмет мебели. Уважение семейства к сэру Робертсону лишь возросло –  стало понятно, откуда у него миллионы. Если он собирался получить прибыль в триста процентов с давней знакомой (с учетом скидки для хорошеньких женщин), то как он наварился на всеми презираемом сенаторе Соединенных Штатов?

Старому лорду в свою очередь очень понравился Тидженс, против чего последний, к удивлению Сильвии, не возражал. Старик заходил на чай и, если Тидженс оказывался дома, часами рассуждал о старой мебели. Тидженс слушал молча. Сэр Джон без конца расхваливал Тидженса в разговоре с Сильвией. Поразительно! Невероятная интуиция –  глянет на вещь и скажет цену. Больше всего сэра Джона восхитило, как Тидженс отхватил для леди Мойры письменный стол работы самого Хемингуэя. Тидженс купил стол на частной распродаже за три фунта и десять шиллингов, тихо сообщив леди Мойре, что лучшего предмета мебели у нее никогда не было и не будет. Леди Мойра сама была свидетельницей. Другие покупатели равнодушно проходили мимо стола. Тидженс к нему даже не прикоснулся. А сэр Джон, приглашенный леди Мойрой, изучив лакированную поверхность под лупой, обнаружил надпись на внутренней стороне крышки: «Джон Хемингуэй, Бат 1784». Сэр Джон так часто рассказывал эту историю, что Сильвия в точности запомнила надпись. Стол оказался потерянным предметом гарнитура, который знатоки антиквариата искали уже много лет.

За этот подвиг старик, кажется, полюбил Тидженса всей душой. Саму Сильвию он, разумеется, тоже любил. Ходил вокруг нее кругами, устраивал фантастические приемы в ее честь и был единственным мужчиной, которого она не окатывала презрением. Поговаривали, что сэр Джон держит целый гарем в огромном доме в Брайтоне. К Тидженсу он питал чувства иного рода –  трепетную нежность пожилого дельца к возможному преемнику. Однажды, заглянув на чай, сэр Джон официально и торжественно заявил, что ему исполняется семьдесят один год и он полная развалина. Он всерьез предложил Тидженсу стать его партнером, чтобы впоследствии унаследовать дело –  за исключением частного состояния, разумеется. Тидженс, внимательно выслушав, задал несколько вопросов. Затем ласковым голосом, каким иногда обращался к красивым женщинам, сказал, что, пожалуй, вынужден отказаться. Он не хочет иметь дело с деньгами. Мебель интереснее статистики, но деньги презренны.

Опять же, к удивлению Сильвии –  мужчины все же странные существа! –  сэр Джон нашел доводы Тидженса разумными, хоть и выслушал их с сожалением и даже робко возражал. Ушел вполне веселым (что ж, нет так нет) и пригласил Сильвию на ужин в неприлично дорогой ресторан. Правда, за ужином в основном развлекал гостью дифирамбами в адрес ее мужа. Сказал, что Тидженс слишком талантлив, чтобы ограничиваться торговлей мебелью, поэтому он не стал настаивать. Однако, если Тидженсу все же понадобятся деньги…

Сильвию иногда интересовало, отчего люди часто говорили, что ее муж необыкновенно талантлив. Лично она находила его просто странным. Его поступки и мнения казались ей необъяснимыми. Впрочем, поскольку Сильвия и сама часто действовала из прихоти, она не слишком долго задумывалась о муже.

Постепенно она начала смутно осознавать, что Тидженс обладает целостностью характера и хорошо разбирается в жизни. К примеру, предложенный им переезд в палаты Грейс-Инн укрепил их положение в обществе и был на руку Сильвии. Когда они обсуждали совместное будущее в Лобшайде, точнее, когда Сильвия выслушивала условия Тидженса, он предсказал все с точностью до мельчайших деталей. Сильвию больше всего впечатлила история с ложей маминого кузена. Тидженс сразу сообщил, что не собирается мешать ее светской жизни, и она была убеждена, что он сдержит слово. Он продумал все до мелочей.

Сильвия слушала невнимательно. Думала, что он все-таки болван и наверняка хочет ей навредить. На что, если подумать, имел право. Когда сбегаешь от мужа с другим мужчиной, а потом просишь кров и титул обратно, надо соглашаться на все условия. Единственное, чем можно отыграться за унизительное поражение, –  окатывать холодом всю оставшуюся жизнь.

В Лобшайде Тидженс, как ей тогда показалось, нес какую-то ерунду –  пророчества вперемежку с рассуждениями о политике. Канцлер казначейства того времени оказывал давление на крупных землевладельцев. Крупные землевладельцы в ответ сокращали загородные хозяйства и закрывали городские дома –  жест не слишком масштабный, но вполне заметный, учитывая волнения среди уволенных лакеев и модисток. Родители Тидженса принадлежали к старинной земельной аристократии; они, присоединившись к протесту, закрыли свой лондонский особняк в квартале Мейфэр и уехали в глушь. Где, впрочем, жили не менее роскошно.

Тидженс посоветовал Сильвии рассказать эту историю кузену ее матушки, важному и влиятельному мистеру Рагли. Тот тоже был крупным землевладельцем (возможно, крупнейшим в стране) и вдобавок привык заботиться о подчиненных, прислуге и родственниках –  даже дальних. Тидженс считал, что Сильвии нужно непременно пожаловаться мистеру Рагли, что притеснения канцлера вынудили родителей Тидженса к переезду, и сама Сильвия намерена отказаться от дорогого особняка в знак солидарности. Герцог преисполнится благодарности, поскольку он –  при всем сочувствии к делу –  не смог бы закрыть поместье Мексборо или уменьшить расходы. Однако, если его менее знатные родственники благородно пошли на жертву, он наверняка захочет им отплатить. Благодарность Рагли обычно была такой же значительной, как и он сам.

– Не удивлюсь, –  предрек Тидженс, –  если он позволит тебе пользоваться личной ложей в опере и звать туда гостей.

Все в точности так и случилось.

Герцог, который, должно быть, имел наготове список дальних и еще более дальних родственников, услышал незадолго до возвращения пары в Лондон, что молодые люди расстались и их ждет большой и неприятный скандал. Навестив миссис Саттеруайт, к которой питал сдержанную симпатию, он к своему удовольствию выяснил, что это грязная клевета. Поэтому, когда они вернулись из России, Рагли, своими глазами увидев, что они по-прежнему вместе и, по всей видимости, неразлучны, вознамерился не только проявить к ним благоволение, но назло сплетникам сделать это настолько напоказ, насколько мог, не нарушая собственного комфорта. Поэтому Рагли, будучи вдовцом, дважды приглашал миссис Саттеруайт побыть хозяйкой на его приемах, поручил Сильвии приглашать гостей, а потом добавил имя миссис Тидженс в список счастливчиков, которые имели право занять ложу Рагли, предварительно подав заявление управляющему имуществом и убедившись, что ложа не нужна хозяину. Это было большой честью, и Сильвия прекрасно понимала, что ее нужно использовать в полной мере.

Некоторые предсказания, сделанные Тидженсом в Лобшайде, Сильвия сочла полной ерундой. Почти за три года до начала войны он сказал, что в 1914-м к началу сезона охоты на куропаток Европа заполыхает, половина особняков в Мейфэре закроется, а их владельцы пойдут по миру. Он терпеливо аргументировал свое мнение финансовой статистикой в отношении приближающегося банкротства различных европейских держав и растущими аппетитами и запросами жителей Великобритании. Про растущие аппетиты она выслушала более внимательно –  это напоминало обычный разговор на приемах в загородных домах, где Тидженс обычно невежливо молчал, смущая жену. Ей нравилось иметь в запасе пару хлестких фактов, чтобы в нужный момент ярко высказаться о революции, анархии и назревающих волнениях. Сильвия замечала, что мнения, заимствованные у Тидженса, заставляют серьезных мужчин смотреть на нее с интересом и уважением.

Сейчас, идя вдоль стола с тарелкой в руке, она была вынуждена признать, что даже самые мрачные предсказания Тидженса сбылись, а она только выиграла от его дальновидности. Шел третий год войны, и дешевые апартаменты в престижном районе оказались самым выгодным решением. Комнаты было легко содержать в порядке при помощи одной служанки и верной Алло-Центральной.

Проходя мимо Тидженса, Сильвия подняла тарелку с двумя тонкими кусками заливного мяса и несколькими листиками салата и, описав красивую дугу, вывалила все содержимое Тидженсу на голову. Поставив тарелку на стол, плавно прошествовала к огромному зеркалу над камином.

– Как же скучно, –  вздохнула она. –  Скучно.

Во время броска Тидженс слегка отклонился, поэтому мясо и большая часть салатных листьев пролетели мимо. Один плоский ярко-зеленый лист упал на плечо, словно погон, а масло и уксус (Сильвия всегда щедро поливала еду приправами) забрызгали лацканы мундира и зеленые штабные нашивки. «Надо же, почти попала», –  равнодушно подумала Сильвия. Она не имела привычки сожалеть об импульсивных поступках.

Отойдя к зеркалу, она долго разглядывала себя в голубоватой глубине. Обеими руками прижала к ушам широкую ленту. А она все же хороша. Выразительные черты лица, алебастровая кожа (зеркало, пожалуй, преувеличивало бледность), изящные белые руки с длинными пальцами. Какой мужчина не мечтает о ее прикосновении? А волосы? Какой мужчина не рисует в воображении, как они рассыпаются по белым плечам? Наверное, только Тидженс. Хотя она надеялась, что и Тидженс иногда мечтает о ней и рисует в голове невиданные им картины. Должен же он мечтать о ней хоть иногда –  ночью, выпив немного виски.

Сильвия позвонила в колокольчик и велела Алло-Центральной убрать содержимое опрокинутой тарелки с ковра. Алло-Центральная, высокая и смуглая женщина, смотрела на мир широко раскрытыми глазами, не моргая ни при каких обстоятельствах.

Сильвия прошлась вдоль полок, задержавшись у массивной книги с кожаным корешком, на котором были вытеснены золотом неровные заглавные буквы «Vitare Hominum Notiss»[53]. Затем отошла к одному из высоких окон и взялась рукой за портьерный шнур. Посмотрев в окно, оглянулась на Тидженса.

– Опять незнакомка в вуали, –  сообщила она. –  Заходит в одиннадцатую квартиру. Ах, ну да, как раз два часа.

Говоря, она пристально смотрела на неуклюжую фигуру мужа, и от нее не укрылось, что плечи под зеленым мундиром напряглись. Сильвия не пропустила бы ни малейшего движения.

– Я знаю, кто она. И к кому приходит. Я все выспросила у портье.

Не дождавшись ответа, она добавила:

– Ты ехал с ней от епископа Окленда. В день, когда объявили войну.

Тидженс медленно обернулся. Она знала, что он в любом случае обернулся бы к говорящему из вежливости, поэтому этот жест ничего не значил. Лицо его было бледным в тусклом свете, но он всегда был бледен с тех пор, как вернулся из Франции, целые дни просиживая в пыльной комнате.

– Значит, ты меня видела? –  спросил он.

Возможно, тоже из вежливости.

– Мы возвращались от Клодин, и тебя все видели, –  ответила Сильвия. –  Старик Кэмпион мне сказал, что это миссис… забыла имя.

– Конечно, он ее узнал, –  пробормотал Тидженс. –  Он заглянул к нам в купе, проходя по коридору.

– Она твоя любовница или Макмастера? Или вас обоих? Я бы не удивилась, если бы у вас была общая любовница. У нее еще есть сумасшедший муж, верно? Священник.

– Вовсе нет! –  возразил Тидженс.

Пока Сильвия обдумывала следующий каверзный вопрос, Тидженс, который никогда не имел привычки выкручиваться, пояснил:

– Она больше полугода назад стала миссис Макмастер.

– Ах да, она вышла за него сразу после смерти мужа, –  сказала Сильвия, потом с глубоким вздохом добавила: –  Впрочем, мне все равно. Она уже три года ходит сюда каждую пятницу. Клянусь, я предам дело огласке, если этот негодяй завтра же не вернет тебе деньги. Видит бог, они тебе нужнее.

Не зная, как муж отреагирует на угрозу, Сильвия поспешно переменила тему:

– Утром звонила миссис Уонноп, узнать, кто был… как же она сказала… ах да! –  этот «злой гений Венского конгресса». Кстати, кто секретарша у миссис Уонноп? Она хочет встретиться с тобой сегодня. Насчет детей войны.

– У миссис Уонноп нет секретарши. Звонки делает ее дочь, –  ответил Тидженс.

– Та самая девушка, от которой ты не отлипал на том ужасном приеме, который устраивал Макмастер? Ты сделал ей «ребенка военного времени»? Все говорят, что она твоя любовница.

– Нет, мисс Уонноп не моя любовница. Ее матери дали задание написать статью о детях военной поры. Я вчера убедил миссис Уонноп, что никаких детей войны не существует, и она расстроилась, что не получится написать сенсационную статью. Теперь хочет заставить меня переменить мнение.

– Значит, это была мисс Уонноп на приеме твоего Макмастера, –  размышляла Сильвия. –  А хозяйка, полагаю, миссис… как ее там?.. твоя вторая любовница. Сомнительное сборище. У тебя совершенно нет вкуса. Это там собираются лондонские дарования? Один тип, ужасно похожий на кролика, рассказывал мне, как писать стихи.

– Макмастер устраивает прием каждую пятницу. Уже много лет. Миссис Макмастер приходит туда каждую пятницу исполнять роль хозяйки. Тоже много лет. Мисс Уонноп тоже приходит каждую пятницу, окончив работу. Поддержать миссис Макмастер.

– Уже много лет, –  насмешливо подхватила Сильвия. –  Ты тоже приходишь каждую пятницу. Поворковать с мисс Уонноп. Ох, Кристофер! –  Она заговорила притворно-жалостливо: –  Я всегда знала, что вкус у тебя не слишком хорош. Но не настолько же! Прошу тебя, только не она. Оставь ее! Ты для нее слишком стар.

– Все лондонские дарования, –  невозмутимо продолжал Тидженс, –  приходят к Макмастеру каждую пятницу. Он теперь распределяет премии Королевского литературного фонда, поэтому они и приходят. Точнее, он получил это право потому, что к нему приходили. Благодаря им ему дали орден.

– Неужели эти гении на что-то влияют? –  фыркнула Сильвия.

– Еще как, –  сказал Тидженс. –  Они пишут для прессы. А значит, могут на многое повлиять и помочь всем… кроме, пожалуй, самих себя.

– Как и ты! –  воскликнула Сильвия. –  Совсем как ты. Свора продажных писак.

– Ничего подобного! –  возразил Тидженс. –  По крайней мере, все происходит не столь явно и бесстыдно. Не думаю, что Макмастер раздает сорокафунтовые годовые стипендии в обмен на услуги. Он понятия не имеет, как работает эта система, просто умеет создавать подходящую для литераторов атмосферу.

– Отвратительную атмосферу, –  перебила Сильвия. –  К тому же у них воняет кормом для кроликов.

– Ты глубоко заблуждаешься. Пахнет русскими книгами в дорогих кожаных переплетах –  дарственными экземплярами в большом шкафу.

– Я думала, ужасные русские запахи тебе надоели еще в Киеве!

Тидженс на минуту задумался.

– В Киеве? Ах да, мы там были.

– Ты вложил половину материнского состояния в акции правительства Киева под двенадцать с половиной процентов. И в городские трамваи.

Тидженс болезненно поморщился –  Сильвия уже знала, что означает такое выражение лица.

– Ты не готов завтра ехать. Телеграфирую старику Кэмпиону.

– Миссис Дюшмен, –  монотонно продолжил Тидженс, –  то есть миссис Макмастер раньше обкуривала комнату благовониями перед приемом гостей. Такие китайские палочки… Как они называются? Хотя неважно. Учти, миссис Макмастер женщина влиятельная. Она на многое способна и пользуется большим уважением. Не советую переходить ей дорогу, особенно сейчас, когда она на коне.

– Знаю я таких, –  процедила сквозь зубы миссис Тидженс.

– Вряд ли жизнь вас сведет вместе. Вы все же из разных кругов. Однако, если такое случится, будь осторожнее. Ты, очевидно, затаила на нее зуб.

– Не люблю, когда под моими окнами творится… такое.

– Какое? –  спросил Тидженс. –  Послушай, миссис Макмастер –  настоящая муза-покровительница. Есть имя в мифологии, не могу вспомнить…

– Не пытайся. Мне совсем не интересно, –  быстро сказала Сильвия.

– Эгерия! –  вспомнил Тидженс. –  Вдохновительница талантов. Миссис Макмастер на нее похожа. Гении так и роятся вокруг нее, а с некоторыми счастливчиками она состоит в переписке. Пишет великолепные письма –  как правило, о высокой морали, очень тонкие. И очень шотландские, конечно. Когда гении уезжают за границу, она сообщает им об основных событиях литературной жизни Лондона. Изредка намекает о нуждах Макмастера. Но крайне деликатно. Например, об ордене. Идею об ордене она вложила не в одну гениальную голову. Один из гениев обедал с заместителем секретаря казначейства, который отвечает за литературные премии и изредка обедает с литераторами, чтобы узнать последние сплетни.

– Зачем ты одолжил Макмастеру столько денег? –  спросила Сильвия.

– Прошу заметить, –  продолжал свою речь Тидженс, –  в этом нет ничего непорядочного. В этой стране финансовая поддержка так и распределяется –  а как иначе? Это единственный честный способ. Миссис Дюшмен поддерживает Макмастера, потому что он первоклассный специалист в своем деле. Она, в свою очередь, имеет влияние на гениев, потому что тоже первоклассная специалистка в своем деле и олицетворяет ту самую высокую мораль, которой дорожат порядочные шотландцы. Скоро она будет решать, кто достоин билета на прием в Королевской академии художеств. Она уже сейчас делает это на некоторых важных мероприятиях. Чуть позже, когда Макмастер получит рыцарское звание за едкие высказывания в адрес французов, она будет иметь слово и в более августейших собраниях. Эти люди нуждаются в советниках. Однажды ты захочешь вывести в свет дебютантку. А приглашения не удостоишься.

– Тогда я рада, –  воскликнула Сильвия, –  что написала дядюшке Брауни об этой женщине. С утра я немного сожалела, однако со слов Глорвины мне стало понятно, что ты в глубокой яме.

– Дядюшке Брауни? –  переспросил Тидженс. –  Лорд… лорд… Банкир, верно? Брауни работает в банке своего дяди.

– Его зовут Порт Скасо, –  сказала Сильвия. –  Хватит делать вид, что забываешь имена. Надоело!

Тидженс еще больше побледнел.

– Порт Скасо… Ах да, конечно, председатель комитета по распределению жилья. Что ты ему написала?

– Жалобу! О том, что меня, как жительницу Грейс-Инн, не устраивает, что твоя любовница –  он, разумеется, в курсе твоих похождений –  прокрадывается сюда каждую пятницу под густой вуалью и уходит в четыре утра.

– Лорд Порт Скасо в курсе… –  повторил Тидженс.

– Он видел, как вы обнимались в поезде, –  объяснила Сильвия. –  Это так расстроило Брауни, что он предложил не давать тебе кредиты и взыскать все чеки, выписанные в долг.

– В угоду тебе? –  спросил Тидженс. –  Банкиры могут позволить себе такое? Британское общество открывается в новом свете.

– Банкиры, как и остальные мужчины, стремятся угодить подругам, –  сказала Сильвия. –  Я, конечно, дала ему понять, что это меня вовсе не обрадует. Однако… он отыграется на тебе при первой возможности. Уж не знаю почему, но Брауни тебя не любит.

– Он хочет, чтобы ты развелась со мной и вышла замуж за него? –  предположил Тидженс.

– Как ты догадался? –  равнодушно спросила Сильвия. –  Я иногда обедаю с ним, и он ведет мои дела –  это очень удобно, особенно в твое отсутствие. Но, конечно же, он ненавидит тебя за то, что ты в армии. Все мужчины, которые не в армии, ненавидят тех, которые в армии. Если между ними еще и женщина, то те, что не в армии, сделают все, чтобы сжить соперника со свету. А возможностей у некоторых много –  особенно у банкиров.

– Полагаю, ты права, –  рассеянно сказал Тидженс.

Сильвия, выпустив шнур портьеры, который теребила в руках, отошла к камину. Она хотела, чтобы свет падал на лицо и ее слова звучали более внушительно. Сильвия собиралась с духом, чтобы сообщить мужу плохую новость. Чтобы не сидеть к жене спиной, Тидженсу пришлось отвернуться от стола.

– Послушай, –  начала она, –  во всем виновата эта мерзкая война, правда? Ты ведь не будешь отрицать? Достойные и приличные люди, как Брауни, превращаются в жалкие ничтожества.

– Наверное, –  отрешенно сказал Тидженс. –  Да, пожалуй. Ты права. Всеобщий героический порыв порождает откат. Чем яростнее призывы государства к героизму, тем откат сильнее. Поэтому Брауни и ему подобные превращаются в мерзавцев.

– Тогда зачем ты продолжаешь служить государству? Бог свидетель, я помогла бы тебе найти лазейку, если бы ты хоть немного подыграл.

– Благодарю, не стоит. Как иначе я заработаю на жизнь?

– Ты же знаешь! –  почти взвизгнула Сильвия. –  Они сделают все, чтобы не взять тебя обратно на службу.

– О, они преуспеют, –  бросил Тидженс.

Сильвия поняла –  он не хотел спорить. Наверняка голова мужа занята другим. Должно быть, этой девицей Уонноп! Миниатюрное создание в юбочке из твида. Провинциальная версия ее самой –  Сильвии Тидженс.

– Когда начнется война с Францией, мы будем вести себя более достойно. Поскольку будет меньше призывов к героизму. Нам –  половине из нас –  будет стыдно за себя. Поэтому и сопутствующего отката не будет, –  сказал Тидженс.

Его слова отвлекли Сильвию от мыслей о мисс Уонноп, она перестала представлять ее беседующей с Тидженсом на приеме у Макмастера на фоне книжных полок.

– Боже правый! О чем ты?

– О предстоящей войне с Францией. Мы исторические враги. Чтобы выжить, мы должны их либо ограбить, либо использовать.

– Мы не будем воевать с Францией. Это невозможно!

– Придется, –  сказал Тидженс. –  Это единственное спасение. Мы перенаселенная северная страна на грани банкротства, они богатые южане с убывающим населением. К 1930 году нам нужно будет сделать то, что сделала Пруссия в 1914-м. Мы окажемся в точно таких же условиях. Это… Как это называется?

– Но ты же одержим Францией! Ты собирался стать французским агентом. Это сгубит твою карьеру.

– Я одержим Францией? –  вяло спросил Тидженс. –  Да, наверняка сгубит.

Затем продолжил более оживленно и заинтересованно:

– Вот это будет война! Без пьяных крысиных боев в угоду подлым коррупционерам.

– Мама сойдет с ума, –  вздохнула Сильвия.

– Не сойдет, –  уверил Тидженс. –  Если она еще будет жива, война с Францией ее взбодрит. Герои не будут упиваться вином и распутством, а жалкие трусы – отсиживаться дома и втыкать героям нож в спину. Министр каких-нибудь туалетных дел не станет нарочно удерживать на военных базах два с половиной миллиона мужчин, завоевывая в это время голоса их жен на всеобщих выборах, –  вот первые пагубные последствия предоставления женщинам права голоса. Если французы захватят Ирландию и встанут непрерывным фронтом от Бристоля до Уайтхолла, мы должны быстро повесить министра, чтобы не успел подписать ни одной бумаги. И доказать свою верность нашим прусским собратьям. Наш кабинет министров не будет ненавидеть их, как французов. Пруссаки прижимисты, не очень образованны, рациональны и беззастенчиво практичны. Свои в доску.

– Ради всего святого, перестань! –  резко перебила Сильвия. –  Ты почти заставляешь меня поверить. Говорю тебе –  мама сойдет с ума. Ее ближайшая подруга –  герцогиня Тонер Шато-Эро.

– Что поделаешь? Твои ближайшие друзья –  Мед… Мед… Забыл, как дальше. Австрийские офицеры, которым ты носишь цветы и конфеты. Сколько шуму было. Мы воюем с ними, но ты ведь не сошла с ума.

– Не уверена, –  вздохнула Сильвия.

Она погрустнела. Тидженс сосредоточенно уставился на скатерть.

– Мед… Мет… Кос… –  бормотал он.

– Помнишь стихотворение, которое называется «Где-то»? Оно начинается словами «Где-то… –  но где? –  лик невидимый есть»?[54]

– Прости, не припомню. До поэзии я еще не дошел.

– Перестань! –  вновь воскликнула Сильвия. –  Тебе нужно быть в Военном министерстве в четыре пятнадцать, верно? Который час?

Она отчаянно хотела выложить плохую новость до его ухода и в то же время отодвинуть этот момент как можно дольше. Поэтому тянула время, занимая Тидженса разговором. Можно сказать: «Подожди! Мне нужно кое-что тебе сообщить». А вдруг он не расположен ее слушать? Еще нет двух. Значит, в запасе еще часа полтора.

Чтобы поддержать разговор, она сказала:

– Полагаю, твоя мисс Уонноп делает бинты или служит в женском вспомогательном корпусе. Делает что-нибудь героическое.

– Нет, она пацифистка. Такая же, как ты. Не настолько импульсивная, зато более убедительная. Боюсь, она окажется в тюрьме еще до окончания войны.

– Нелегко тебе с нами, должно быть, –  заметила Сильвия. –  Ей ярко вспомнился разговор с одной знатной дамой с крайне неподходящим прозвищем Глорвина[55].

– Полагаю, с ней ты все время говоришь о подобных вещах? Вы же каждый день видитесь.

Этим вопросом Сильвия рассчитывала занять Тидженса еще на пару минут. Поэтому слушала безо всякого интереса, улавливая лишь общий смысл. Он каждый день заходил на чай к миссис Уонноп. Она переехала в место, которое называется Бедфорд-Парк, совсем рядом с его ведомством, всего в трех минутах. Военное министерство поставило в общественных парках в этом районе множество бараков. Дочь миссис Уонноп он видел всего раз в неделю –  в лучшем случае. О войне они никогда не говорили, это была слишком неподходящая тема для девушки –  слишком болезненная. Речь Тидженса постепенно теряла связность.

Они изредка разыгрывали эту комедию, ведь невозможно жить в одном доме и совсем не общаться. Вот они и разговаривали –  иногда подолгу и вежливо, каждый думая о своем, пока разговор не сходил на нет.

Сильвия, чтобы досадить Тидженсу, ненавидевшему монастыри и считавшему, что вероисповедания не должны смешиваться, завела привычку проводить время в уединении с англиканскими монахинями и с тех пор стала часто без остатка уходить в свои мысли. Вот и сейчас она лишь смутно отдавала себе отчет, что серая бесформенная глыба –  это Тидженс, а широкая белая полоса –  обеденный стол. Еще книги… Но внутренним взором она видела другую фигуру и другую комнату, а именно Глорвину на фоне книг ее мужа, поскольку знатная дама приняла Сильвию в библиотеке.

Глорвина, мать двух, без сомнения, лучших подруг Сильвии, сама ее пригласила. Она хотела мягко, как будто в шутку, пожурить Сильвию за полное равнодушие к патриотической деятельности. Предложила рассказать, где можно оптом купить готовые подгузники для малышей, чтобы затем пожертвовать какой-нибудь организации, выдав за собственную работу. Сильвия заявила, что ничего подобного делать не будет. Тогда Глорвина сказала, что отдаст идею миссис Пилсенхауэр. Она, Глорвина, заботилась о людях с неанглийским акцентом и происхождением, помогая им найти способ продемонстрировать патриотизм.

Глорвина была дамой лет пятидесяти с острым серым лицом и суровым видом, однако, когда нужно было кого-то уговорить и расположить к себе, умела быть очень милой. Комната, где она принимала Сильвию, выходила окнами в задний сад Белгравии. Тусклый дневной свет делал морщины на ее лице глубже, подчеркивал пепельную серость волос и суровость, иногда разбавляемую милой улыбкой. Зрелище очень впечатлило Сильвию –  раньше она видела эту даму только при искусственном свете.

– Вы же не хотите сказать, Глорвина, что я тот самый человек с неанглийским акцентом и происхождением? –  уточнила она.

– Сильвия, дорогая, –  ответила дама, –  я волнуюсь больше не за вас, а за вашего мужа. Ваша последняя выходка с Эстерхази и Меттернихом сильно ему навредила. Вы забываете, что нынешние власти не отличаются благоразумием.

Сильвия вскочила с обитого кожей монументального кресла.

– Вы хотите сказать, что эти негодяи обвиняют меня в…

– Сильвия, дорогая, я же говорю –  страдаете не вы, а ваш муж. Кажется, он слишком хороший человек и этого не заслужил. Так говорит мистер Уотерхаус. Сама я с ним не знакома.

Сильвия тогда спросила:

– Кто такой мистер Уотерхаус? –  Затем, услышав, что он бывший либеральный министр, потеряла интерес. Из дальнейшего разговора она не запомнила ни слова. В воспоминании остались лишь переполнявшие ее чувства.

Теперь она стояла, глядя на Тидженса и почти не видя его, пытаясь в точности восстановить слова Глорвины. Обычно Сильвия хорошо помнила разговоры, но в тот раз дикая ярость, дурнота, боль от собственных ногтей, впившихся в ладони, и неуправляемый шквал чувств взяли над ней верх.

Она посмотрела на Тидженса со злорадным любопытством. Как это возможно, что самый честный человек, которого она знает, оказался совершенно раздавлен грязными и безосновательными слухами? Как будто именно его порядочность навлекла на него несчастья.

Мертвенно-бледный Тидженс вертел в руке кусок жаренного хлеба.

– Мет… Мет… –  бормотал он. –  Меттер… –  Лицо его застыло в ожидании чуда, как у ребенка, который прислушивается к шуму моря в ракушке.

– Боже мой! Меттерних! Ты сводишь меня с ума! –  воскликнула Сильвия с ненавистью.

Когда она взглянула на мужа в следующий раз, он, явно повеселев, уже спешил к телефону в дальнем конце комнаты. Вежливо извинившись перед женой, снял трубку и назвал номер в Илинге.

– Миссис Уонноп? –  сказал он через мгновение. –  Жена только что напомнила мне, что злым гением Венского конгресса был Меттерних. Да-да! –  Какое-то время он слушал, затем сказал: –  Это можно сформулировать ярче. Напишите, что упорное желание тори разгромить Наполеона было ярким примером глупости их партии. Да-да! Каслери. И Веллингтон, разумеется. Прошу прощения, мне пора заканчивать. Да, завтра в восемь тридцать с вокзала Ватерлоо. Нет, мы с ней больше не увидимся. Она, вероятно, что-то перепутала. Да, передайте ей привет. До свидания!

Он собирался было положить трубку на рычаг, но оттуда раздавались писклявые восклицания, и он вернул трубку к уху.

– Ах да, дети войны! –  воскликнул он. –  Я уже прислал вам статистику. Нет! Существенного роста числа незаконнорожденных детей не наблюдается, разве что местами. В равнинных районах Шотландии процент ужасающе высок, но он всегда был высок в тех краях.

Затем Тидженс, добродушно рассмеявшись, добавил:

– Вот что значит журналист! Из ничего создаст сенсацию.

Он уже совсем собирался распрощаться, но вдруг воскликнул:

– Мне вот что пришло в голову! Знаете, почему незаконнорожденных детей не стало больше? Половина парней, уезжающих воевать во Францию, не думает о последствиях, потому что это может быть для них последним шансом. Зато другая половина становится вдвое сознательней. Порядочный Томми[56] дважды подумает, прежде чем оставлять девушку в беде, уезжая на смерть. Да, число разводов, безусловно, выросло –  люди меняют жизнь в рамках закона. Да, спасибо! Благодарю! –  Он повесил трубку.

Этот разговор вдруг многое прояснил для Сильвии. Она сказала почти с жалостью:

– Так вот почему ты ее не соблазнил.

Она поняла, поняла мгновенно по тому, как дрогнул голос Тидженса на словах: «Порядочный Томми дважды подумает, прежде чем оставлять девушку в беде», что и сам он подумал дважды.

Она смотрела на мужа отстраненно, с легким удивлением. Почему бы Тидженсу, спрашивала она себя, не насладиться обществом любимой перед отъездом на почти верную смерть? У Сильвии вдруг закололо в сердце, на этот раз по-настоящему. Бедный Тидженс, в какой же он адской западне.

Пододвинув стул поближе к камину, Сильвия сидела, заинтересованно подавшись вперед, будто попала на неплохую пьесу, что случалось редко. Или на цирковое представление.

Да, Тидженса можно было показывать в цирке. Не потому, что он был честным и порядочным. Она знала многих очень честных и порядочных мужчин. Честных и порядочных женщин Сильвия почти не встречала (кроме нескольких французских и австрийских подруг), отчасти потому, что не искала их общества, –  с порядочными женщинами ей было скучно, и к тому же они, за редким исключением, не были римскими католичками. Но порядочные мужчины обычно процветают, пользуются уважением в обществе. Не сказочно богаты, но вполне обеспечены, везде приняты, особенно те, кто владеет землей. А у Тидженса все не так.

Она собралась с мыслями. И решила прояснить один, давно занимавший ее вопрос:

– Что с тобой случилось во Франции? Что с твоей памятью? Или дело в мозге?

Он объяснил, аккуратно подбирая слова:

– Просто половина мозга, какая-то часть, отмерла. Точнее, застыла. Туда не поступает кровь. Поэтому большая часть информации, то есть воспоминаний, стерлась.

– Твой мозг пострадал? Как же ты теперь? –  ужаснулась Сильвия.

Поскольку вопрос был риторическим, Тидженс не ответил.

То, как поспешно он побежал к телефону, как только ему напомнили фамилию Меттерних, убедило Сильвию, что последние четыре месяца он не притворялся больным, чтобы вызвать сочувствие и продлить отпуск для поправки здоровья. Друзья Сильвии без малейшего зазрения совести имитировали контузию и хвастались этим. Порядочные и, насколько она знала, храбрые мужья ее подруг открыто говорили, что, когда им надоест «там», они выкроят отпуск и продлят его, симулируя сложно поддающуюся лечению контузию определенного типа. В общем круговороте вранья, распутства, пьянства и разных ужасов симуляция контузии казалась Сильвии невинным пустяком. Пусть мужчины проводят время на приемах или, как Тидженс в последние месяцы, в четырех стенах среди пыльных книжек (он посещал только миссис Уонноп, чтобы помочь ей со статьями). Главное, чтобы они были заняты делом и не убивали друг друга.

– Может быть, расскажешь, что все-таки с тобой случилось? –  спросила она.

– Я и сам толком не понял, –  ответил он. –  Раздался треск –  вероятно, взрыв –  совсем рядом в темноте. Ты уверена, что хочешь знать подробности?

– Да, я хочу знать.

– Дело в том, –  продолжил Тидженс, –  что я не помню, что именно произошло и что я делал после. Три недели будто выпали из жизни. Очнулся в полевом госпитале, забыв даже, как меня зовут.

– Это не просто такое выражение? Ты действительно не помнил своего имени?

– Чистая правда, –  ответил Тидженс. –  Я лежал в госпитале, а твои друзья сбрасывали на него бомбы.

– Не называй их моими друзьями! –  отрезала Сильвия.

– Прошу прощения! Я неосторожно выразился. Проклятые немцы сбрасывали с самолетов бомбы на больничные бараки. Вероятно, они не знали, что это госпиталь, бомбили по чистой случайности.

– Не надо при мне защищать немцев. И вообще никого, кто убивает других людей.

– Я тогда очень расстроился, –  продолжал Тидженс, –  я как раз писал предисловие к книге об арминианстве.

– Ты написал книгу? –  Сильвия оживилась, подумав, что это может принести им деньги. Ей часто говорили, что Тидженсу следовало бы писать.

– Нет, не написал. В госпитале я начисто забыл, что такое арминианство.

– Арминианство –  ересь! –  резко сказала Сильвия. –  Которую ты много лет изучаешь.

– Именно! –  воскликнул Тидженс. –  Но в госпитале я ничего не помнил. Сейчас я уже многое восстановил, но тогда очень расстроился. Как писать предисловие на совершенно незнакомую тему? Впрочем, для военного эти знания все равно лишние. Однако не помнить своего имени страшно неприятно. Я лежал и волновался, думал: как будет стыдно, если подойдет медсестра и спросит, как меня зовут, а я не помню. Конечно, имя было написано на бирке, пришитой к воротнику, но я забыл, что так делают с ранеными. А потом несколько человек пронесли куски этой медсестры в другой конец барака –  очевидно, немецкие бомбы достигли цели. Бомбежка все еще продолжалась.

– Боже правый! –  воскликнула Сильвия. –  Мимо тебя пронесли мертвую медсестру?!

– Если бы! Бедняжка была еще жива. Ее звали Беатрис Кармайкл –  первое имя, которое я выучил после того, как пришел в себя. Сейчас она, разумеется, мертва. Когда ее пронесли, проснулся парень на соседней койке, его голова была обмотана бинтами, пропитанными кровью. Он скатился на пол, подполз ко мне и без единого слова принялся меня душить.

– Невероятно! –  сказала Сильвия. –  Прости, но я тебе не верю. Ты офицер, они не могли пронести раненую медсестру прямо перед твоим носом. Они должны были знать, что твоя сестра Каролина тоже была медсестрой и погибла.

– Кэрри, –  сказал Тидженс, –  утонула вместе с плавучим госпиталем. Слава богу, я не связал ее с той медсестрой. Но неужели ты полагаешь, что вдобавок к имени, рангу и дате поступления на моей табличке было написано: «Сестра и два брата погибли, отец умер от горя»?

– Погибло двое братьев? Я носила траур по одному брату и сестре.

– Двое. Но я хотел рассказать о том парне, который меня душил. Он душераздирающе вопил, набежали санитары, оттащили его, сели сверху. Он кричал: «Вера! Вера!» с интервалами в две секунды (я измерял по собственному пульсу) до четырех часов утра, пока не умер. Не знаю, было ли это религиозным призывом или женским именем, но он мне сильно не нравился, потому что с него начались мои мучения. Я знал одну девушку по имени Вера. Никакой романтики –  она была дочерью папиного главного садовника, шотландца. Каждый раз, когда он говорил «Вера», я пытался вспомнить фамилию. Вера… Вера… Как ее звали? Я не мог вспомнить фамилию дочери садовника отца!

– И как ее фамилия? –  рассеянно спросила Сильвия.

– Не знаю… До сих пор не знаю. Дело в том, что, когда я не смог вспомнить ее фамилию, я понял, что совершенно невежественен, как малый ребенок, и еще больше забеспокоился. В Коране сказано… Я каждый день читаю Британскую энциклопедию в гостях у миссис Уонноп и уже дошел до буквы К. Так вот, в Коране сказано: «Ущемленная гордость приносит сильному человеку самое большое страдание». Конечно, я быстро выучил наизусть воинский устав, основные положения военного права и все последние боевые инструкции. Больше от британского офицера ничего не требуется.

– О, Кристофер! Ты читаешь энциклопедию? Это грустно. Ты так ее презирал.

– Это и есть «ущемленная гордость», –  сказал Тидженс. –  Я запоминаю все, что читаю или слышу сейчас. Но я еще не добрался до буквы М, не говоря уже о последующих буквах. Поэтому я волновался из-за Меттерниха и Венского конгресса. Я пытаюсь что-то вспомнить сам, но пока не получается. Понимаешь, будто часть моих воспоминаний стерли начисто. Иногда за одним именем всплывают другие. Когда ты напомнила про Меттерниха, всплыли Каслри, Веллингтон и кто-то еще. Департамент за это уцепится. Меня уволят за слабоумие. Хотя на самом деле за то, что я воевал. Но скажут, что им не нужен сотрудник, знания которого ограничиваются энциклопедией (а в моем случае –  энциклопедией до буквы К). Еще я отказался подтасовывать данные, чтобы выставить французов в плохом свете. Меня недавно попросили заняться этим, пока я в отпуске. Я отказался. Видела бы ты их лица!

– Ты действительно потерял на войне двух братьев?

– Да, –  ответил Тидженс. –  Мы звали их Кудряш и Долговязый. Ты никогда их не видела, они всегда были в Индии. Ничем особенно не выделялись.

– Двух братьев… –  протянула Сильвия. –  Я написала твоему отцу только про одного –  Эдварда. И про сестру Каролину. В том же письме.

– Кэрри тоже ничем не выделялась. Занималась благотворительностью. Насколько я помню, она тебе не нравилась. Кэрри была прирожденной старой девой.

– Кристофер! Ты до сих пор считаешь, что твоя мать умерла от горя, потому что я тебя бросила?

– Боже, разумеется, нет! Никогда так не думал и не думаю. Я знаю, что она умерла не от этого.

– Значит, –  воскликнула Сильвия, –  она умерла от горя, когда я вернулась. Ты ведь не будешь отрицать? Я наблюдала за тобой, когда ты читал телеграмму в Лобшайде. Мисс Уонноп –  будь она неладна! –  переслала телеграмму из Рая. Я помню даже штемпель. У тебя все было написано на лице –  ты думал, что я погубила твою мать, но не хотел показывать своих мыслей. Возможно, вообще не хотел сообщать мне о ее смерти. Тебе все же пришлось сообщить, потому что мы не могли появиться в обществе в Вейсбадене не в трауре. Ты увез меня в Россию, лишь бы не идти со мной на похороны.

– Я увез тебя в Россию, –  повторил Тидженс. –  Да, теперь припоминаю… Сэр Роберт Инглби отправил меня помочь британскому генеральному консулу со статистическим отчетом о Киевском правительстве. Киев считался многообещающим промышленным регионом. Сейчас уже не считается, разумеется. Я ни пенни не увижу из вложенных денег. Я тогда думал, что поступаю умно. Деньги были из средств матери. Да, верно.

– Ты не повез меня на похороны, чтобы не осквернять ее память моим присутствием, так ведь? –  настаивала Сильвия. –  Или боялся, что рядом с телом матери не сможешь скрыть, что, по твоему мнению, я ее убила? Не отрицай! И не пытайся вывернуться, сославшись на то, что не помнишь тех дней. Мы все восстановили: я убила твою мать, мисс Уонноп переслала телеграмму. Может быть, это она виновата? Может быть, ты сам во всем виноват? Ты ворковал с этой девицей в Рае, пока мать находилась при смерти, а жена – в Лобшайде.

Тидженс вытер лоб платком.

– Ладно, оставим, –  сказала Сильвия. –  Я уж точно не имею права ставить вам палки в колеса. Если вы любите друг друга, то имеете право на счастье. Полагаю, она сделает тебя счастливым. Я католичка, поэтому не могу развестись, но я никоим образом не буду усложнять вам жизнь, а вы оба люди разумные, что-нибудь придумаете. Учись у Макмастера и его любовницы. Но скажи мне, Кристофер Тидженс, неужели тебе не приходило в голову, как гнусно ты со мной поступил?

Тидженс искоса, по-птичьи, поглядывал на жену.

– Почему, –  продолжала обличать Сильвия, –  почему ты ни разу в жизни не сказал мне: «Шлюха! Ты убила мою мать! Гори в аду!» Если бы ты хоть словом обмолвился о сыне… или о Перуоне. Возможно, мы стали бы ближе.

– Ты, разумеется, права, –  ответил Тидженс.

– Я понимаю, ты не можешь иначе. Ты, хоть и младший сын, никогда не посрамишь свой род. Когда ты будешь, пораженный пулей, падать с лошади или истекать кровью в окопе, ты с полным правом скажешь: «Я всегда поступал по чести». И это будет чистой правдой!

– Ты действительно так думаешь? –  удивился Тидженс.

– Клянусь всем, что свято. Непогрешимей тебя лишь сам Создатель. Но, черт возьми, какая женщина это вынесет? Жить рядом и терпеть твое прощение, а на деле –  равнодушие. Так что можешь гордиться своим благородством до самой смерти. Но ради бога признай, что в чем-то ты неправ. Ты ведь знаешь, что нельзя много миль гнать лошадь, слишком туго натягивая поводья? Сам говорил –  ей язык надвое разрежет. Помнишь конюха отца, который не берег охотничьих лошадей? Ты как-то отхлестал его кнутом и чуть не плакал, когда увидел порванный рот жеребца. Вспомни о нем еще раз и подумай обо мне. Ты семь лет что есть сил натягивал поводья.

Помолчав, она продолжила:

– Знай, Кристофер Тидженс, есть только один мужчина, из уст которого женщина согласится услышать: «Я не осуждаю тебя»[57] и не возненавидеть его больше лютого врага.

Тидженс смотрел спокойно и вдумчиво, и она невольно замолчала.

– Позволь спросить: почему я должен был бросать в тебя камни, если никогда не осуждал твоих действий?

– О Кристофер! –  всплеснула она руками. –  Прекрати этот цирк! Может статься, я тебя больше не увижу. Сегодня ты проведешь ночь с девчонкой Уонноп, а завтра уедешь на смерть. Давай хоть десять минут будем откровенны друг с другом. Слушай меня внимательно. Я отниму еще немного твоего времени у мисс Уонноп.

Сильвия видела, что он полностью сосредоточен на ней.

– Как ты сейчас сказала, –  произнес он медленно, –  говорю, как перед лицом Всевышнего, –  ты хорошая женщина. Ты всегда поступала по чести.

Она сгорбилась на своем стуле.

– Значит, ты действительно злодей. Я всегда делала вид, что считаю тебя злодеем, хоть это было неправдой.

– Нет, позволь мне объяснить, как я это вижу.

– Нет! –  воскликнула она. –  Это я злодейка. Я испортила тебе жизнь. Не говори ничего.

– Положим, испортила, –  откликнулся Тидженс. –  Ну и что? Мне совершенно безразлично.

Она в отчаянии застонала. Тидженс упрямо повторил:

– Мне все равно. Такова жизнь. Так и живут –  по крайней мере, должны жить порядочные люди. Когда начнется следующая война, надеюсь, она будет вестись по этим правилам. Надо иметь уважение к врагу. Всегда. Мы вынуждены грабить французов, иначе миллионы наших людей будут обречены на голод, а французы вынуждены от нас отбиваться, иначе будут стерты с лица земли. У нас с тобой та же история.

– Ты хочешь сказать, –  воскликнула Сильвия, –  что не считаешь меня подлой? Я же тебя… окрутила, как выражается мама.

– Не считаю, –  громко подтвердил он. –  Ты сама пострадала из-за того мерзавца. Я всегда был убежден, что женщина, преданная мужчиной, имеет полное право (и даже обязана ради ребенка) отыграться на другом мужчине. Отомстить всему мужскому роду в лице одного представителя. Представителем оказался я, такова воля божья. Но ты имела право. Я никогда не возьму своих слов обратно. Ничто меня не переубедит.

– А остальные? –  спросила она. –  А Пероун? Знаю, ты скажешь –  каждый имеет право делать все, что хочет, главное –  открыто признавать свои поступки. Но ведь это убило твою мать! Убийство твоей матери ты тоже не осуждаешь? Еще я испортила ребенка. Разве нет?

– Я хотел поговорить насчет ребенка…

– Неужели?

Тидженс спокойно продолжил:

– Пока я считал, что буду рядом, положительно влиять на сына и делать из него англиканца, я боролся с тобой за влияние. Ты правильно заметила, что меня могут убить, и я разорен –  спасибо, что затронула эту тему. До завтра я и ста фунтов не соберу. А значит, вряд ли могу позаботиться о наследнике Гроуби в одиночку.

– Все мои сбережения до последнего пенса в твоем распоряжении, –  начала Сильвия.

Алло-Центральная, подойдя к хозяину, вручила визитную карточку.

– Попросите подождать в гостиной, –  сказал Тидженс.

– Кто это? –  спросила Сильвия.

– Один знакомый. Давай поставим точку. Я никогда не считал, что ты портишь мальчика. Ты пыталась научить его врать во спасение. Как все католики. Ничего не имею против католиков и лжи во спасение. Однажды ты сказала ему подложить лягушку в ванную Маршан. В принципе, я ничего не имею против того, чтобы мальчишка подсунул лягушку в ванную няни. Однако Маршан –  пожилая женщина, а наследник Гроуби должен уважать всех пожилых женщин, особенно старинных слуг. Тебе, возможно, не приходило в голову, что мальчик –  наследник Гроуби.

– Средний брат погиб. А старший?

– Тот завел себе француженку в Лондоне, у станции Юстон. Вот уже пятнадцать лет проводит у нее все вечера, когда нет скачек. Она никогда не позволит ему жениться на другой, а сама уже не сможет родить. Получается –  единственный наследник.

– Ты хочешь сказать, что я могу воспитывать его католиком? –  спросила Сильвия.

– В духе римско-католической церкви, –  уточнил Тидженс. –  Пожалуйста, объясни ему разницу, не дожидаясь моего возвращения. Я, может быть, вообще никогда его больше не увижу.

– Слава богу, мальчик растопил твое сердце. Это снимет проклятье с нашего дома.

– Не думаю, –  покачал головой Тидженс. –  С тебя, возможно. С поместья Гроуби –  очень вероятно. Наверное, пришло время, чтобы поместьем Гроуби вновь владел католик. Ты ведь читала работы Спелдена?

– Да, –  ответила Сильвия. –  Первые Тидженсы пришли с варваром Вильгельмом Оранским и плохо обошлись с католиками, владевшими поместьем.

– Суровые голландцы. Но давай вернемся к делу. У нас еще есть время, но не слишком много. Меня ждет посетитель.

– Кто он? –  спросила Сильвия.

Тидженс собирался с мыслями.

– Дорогая, –  начал он, –  ты же позволишь назвать тебя так? Мы достаточно старинные враги и говорим о будущем нашего ребенка.

– Ты сказал «нашего», –  заметила Сильвия.

Тидженс нахмурился.

– Мне неловко говорить об этом. Тебе, возможно, хочется думать, что мальчик –  сын Дрейка. Но это невозможно. Биологически. Я настолько беден, потому что… Прости меня. Я потратил много денег и, восстановив события до и после свадьбы, все выяснил. Не знаю, принесет ли тебе это облегчение.

– Принесет. Мне не хватало смелости обратиться к специалисту и даже обсудить этот вопрос с матерью. Женщины невежественны в таких делах.

– Знаю. Ты даже не решалась серьезно все обдумать.

Изложив свои расчеты, он продолжил:

– В любом случае это ничего не изменило бы. Ребенок, рожденный в браке, –  твой по закону, настоящий джентльмен несет ответственность за ребенка, даже если мучается вопросом его происхождения. Кто бы ни был отец –  женщина с ребенком всегда на первом месте. Дети, рожденные в куда более сомнительных обстоятельствах, наследуют более знатные имена. К тому же я полюбил маленького оболтуса всей душой с первого взгляда. Может быть, это «сердце мне подсказало», а может быть, я просто нежная душа. Поэтому и пытался соперничать с твоим католическим влиянием, пока был в здравом уме. Но я уже не тот и не хочу, чтобы его преследовало родовое проклятье. Поскольку я «уйду в леса, гоним и одинок»[58], береги его от дурного глаза.

– О, Кристофер, –  сказала Сильвия, –  это правда, я всегда была добра к сыну. И всегда буду. Прослежу, чтобы Маршан была рядом с ним до самой ее смерти. Ты скажешь ей не вмешиваться в его религиозное образование, и она не будет.

– Правда, –  с добродушной усталостью сказал Тидженс, –  и ты пригласишь в качестве учителя отца… отца… как его?.. священника, который гостил у нас пару недель до рождения. Прекрасный человек –  я не встречал лучше – и умнейший. Я со спокойной душой оставил бы мальчика в его руках.

Сильвия поднялась, глаза ее сверкали на бледном окаменевшем лице.

– Отца Консета, –  сказала она, –  повесили в тот же день, когда расстреляли Кейсмента[59]. Католический священник был повешен на глазах у протестантской толпы. В наше время это возможно –  всему виной проклятая война! И не вздумай спорить.

Тидженс медленно покачал головой:

– Я и не думаю. Будь добра, позвони в колокольчик. И останься.

Он сидел, тяжело ссутулившись на стуле в сгущающихся сумерках.

– Все же Спелден был прав насчет возмездия за святотатство. Можно судить по Тидженсам. С тех пор как первый лорд-судья обманом отнял у католиков Лаундесов поместье Гроуби, ни один Тидженс не умер спокойно –  всегда то разбитое сердце, то сломанная шея. И все это ради пятнадцати тысяч акров доброй пашни, рудников и вересковых пустошей. Как там говорится? Не помню, откуда цитата… Не избежишь возмездия, даже будь ты чист и что-то там, как… кто-то там.

– Чист, как лед, и хладнокровен, как Кристофер Тидженс! –  закончила Сильвия. –  Все это ерунда.

– Это верно, Тидженсы не из нервных. Ни один! Их сердца не так просто разбить. Возьми моего бедного отца.

– Не надо, –  попросила Сильвия.

– Оба моих брата погибли в индийских полках в один день, всего в миле друг от друга. Сестра утонула в море на той же неделе, тоже недалеко. Ничем не примечательные люди. Но ведь их тоже любишь.

В дверях появилась Алло-Центральная. Тидженс велел ей пригласить лорда Порт Скасо.

– Ты должна все это знать. Как мать будущего наследника моего отца. Отец получил три извещения в один день. Это сломало его. Он не прожил и месяца. Я успел его повидать.

– Хватит! Хватит! Хватит! –  пронзительно закричала Сильвия.

Она вцепилась в край каминной полки, чтобы не упасть.

– Твой отец умер от горя, потому что лучший друг твоего брата Рагглз сообщил ему, что ты живешь за счет жены и сделал ребенка дочери его старинного друга.

– Ах да… Может быть, и так. Бедный отец. Надеюсь, он теперь понял, что ошибся. Хотя какая разница.