Спрыгнув с высокой подножки коляски, девушка полностью исчезла в серебристой дымке. На ней была темная шапочка из выдры, которая должна была выделяться в тумане. Однако девушка пропала бесследно, будто нырнула в воду или сугроб или, как в цирке, прыгнула в кольцо, перетянутое белой бумагой. Только еще неожиданнее. Когда ныряешь в воду, по поверхности идут круги; в снегу или бумаге остается прореха. А тут –  ничего.

Необычное явление заинтересовало Тидженса. Он с беспокойством наблюдал спуск, опасаясь, что Валентайн оступится на невидимой подножке и расшибется. Однако девушка сразу же спрыгнула на землю с безрассудной смелостью, проигнорировав и подножку, и его предостережение. Сам бы он не осмелился спрыгнуть в плотную белую пелену.

Он хотел спросить: «Вы не ушиблись?», но это было бы чересчур, ведь он уже крикнул: «Осторожнее!», чем выразил свое беспокойство. Тидженс, как истинный уроженец Йоркшира, вел себя сдержанно, это южане, вроде Валентайн, мягкие и эмоциональные –  им ничего не стоит спросить «вы не ушиблись?», в то время как Тидженсу оставалось лишь неопределенно хмыкнуть. Однако мягкость Валентайн объяснялась исключительно происхождением, а не полом. Мужчинам-южанам она ни в чем не уступала. Тидженс как представитель более сдержанных в проявлениях северян не мог уронить достоинство. Поэтому он не спросил: «Вы не ушиблись?», хоть ему и хотелось.

До него донесся приглушенный, словно потусторонний возглас:

– Подавайте иногда голос. Тут внизу жутковато, а фонарь никуда не годится. Почти не светит.

Тидженс вернулся к размышлениям о свойствах водяного пара. Его позабавила мысль о том, как нелепо он, должно быть, смотрится. Справа от него висел необычайно яркий рожок месяца, прокладывая лунную дорожку в тумане. Рядом с месяцем сияла гротескно большая звезда, над ними в экстравагантной позе разлеглась Большая Медведица –  единственное известное ему созвездие. Тидженс, будучи математиком, терпеть не мог астрономию. Эта наука была недостаточно точна для его математического ума и в то же время слишком бесполезна в повседневной жизни. Он, разумеется, занимался расчетами движений небесных тел, но не наблюдая их, а опираясь лишь на цифры. Небо над головой было усыпано звездами, большими, изливающими свет, а ближе к рассвету –  бледнеющими, временами исчезающими из виду.

Заслоняя луну, плыло несколько облачных разводов, розовых снизу, темно-сизых сверху на фоне бледно-голубого, почти бесцветного неба. На большом расстоянии темные кроны деревьев казались коралловыми островами в море тумана –  он насчитал четыре «острова». Сравнение показалось ему дурацким, но другого на ум не пришло.

Но самым непостижимым был сам туман. Тидженс будто погрузился в него по шею, серебристая поверхность тянулась во все стороны, насколько хватало глаз. Впрочем, когда он поднимал руки на уровень груди, их можно было разглядеть –  две бледные рыбины, от которых уходили в никуда черные поводья. Если дернуть, лошадь вскидывала голову. Тогда на поверхность всплывали два острых уха –  лошадь была чуть выше шестнадцати ладоней, значит, туман достигал трех метров. Или около того. Ему хотелось, чтобы мисс Уонноп вновь села в коляску и еще раз спрыгнула. Теперь, будучи подготовленным, он посмотрел бы на ее исчезновение более научно. Разумеется, он не мог ее об этом просить, а жаль. Явление могло бы подтвердить или опровергнуть его гипотезу о природе дымовой завесы. Говорят, китайцы эпохи династии Мин подкрадывались и повергали врагов под прикрытием испарений –  разумеется, не ядовитых. Он читал, что патагонцы под прикрытием дыма приближались к птицам и зверям настолько, что ловили их руками. А греки времен Палеологов…

– Вы бы сказали что-нибудь, –  раздался голос мисс Уонноп снизу. –  Тут одиноко и к тому же опасно. По обеим сторонам овраги.

Да, в этой местности наверняка по обе стороны от дороги были рвы. Он должен был подать голос, не выразив при этом беспокойства. Начал было насвистывать песенку про Джона Пила[42]. Но свистел он из рук вон плохо. Тогда Тидженс запел «Знаешь ли ты Джона Пила?» и почувствовал себя полным дураком.

Тем не менее он продолжал петь –  единственную известную ему песенку, марш йоркширского пехотного полка в Индии, в котором служили его братья. Кристофер тоже хотел служить, но его отец отказался отправлять в армию больше двух сыновей. Сможет ли он когда-нибудь еще «пробежать с овчарками Джона Пила»? Тидженс пару раз охотился в Кливленде, бегал со сворами крестьянских псов, кормящихся хозяйскими объедками, –  в его детстве так было модно. Он представлял себя Джоном Пилом в сером сюртуке. Они продирались сквозь заросли вереска к угодьям Уортона, свора неслась без удержу, туман спускался с холма, оседая каплями на вереске. Совсем другой туман –  не серебристая дымка, как здесь, на юге. Здесь не туман, а ерунда какая-то. Наводит на глупые мысли о волшебстве. Ох уж этот юг! На севере туман сползал с холмов серыми клубами, обнажая черные склоны.

Хотя какой из него охотник. Проклятая кабинетная жизнь! Если бы он служил, как двое его старших братьев, Эрнест и Джеймс… Впрочем, в армии ему тоже вряд ли понравилось бы. В армии дисциплина. Он, конечно, подчинялся бы правилам, как и подобает джентльмену. Не из страха наказания, а потому что «noblesse oblige»[43]. Однако военные всегда казались ему жалкими существами. Они орали, брызгая слюной, чтобы заставить солдат быстро бегать. Командиров чуть не хватал удар от усердия, зато солдаты бежали быстро. Неоценимое достижение.

Если присмотреться, туман не просто белый. Достаточно взглянуть на него глазами художника –  внимательно и беспристрастно. Внимательному взору были видны отсветы фиолетового, красные проблески, нежные разводы оранжевого, темно-синие тени и плотные, будто снежный занос, белые сгустки. Объективный взгляд – вот что отличает мужчину. Почему же тогда художники считаются мягкими и женственными, а офицеры, невнимательные, как школьные учителя, являют собой пример мужской силы? Пока не состарятся и не превратятся в истеричных баб!

А что сказать о чиновниках? Они толстеют и расплываются, как он сам, или становятся сухими и жилистыми, как Макмастер или старик Инглби. Заняты мужской работой, беспристрастно наблюдают, сверяют, сводят и подсчитывают. Но истерят не хуже военных –  бегают по коридорам, остервенело звенят настольными колокольчиками, визгливо, как сварливые евнухи, вопрошают, почему форма под номером девять тысяч два до сих пор не готова. Тем не менее мужчинам нравится чиновничья жизнь. Взять хотя бы его брата Марка –  главу семьи, наследника Гроуби. Он был на пятнадцать лет старше –  немногословный сухарь, смуглый и неуклюжий, в неизменном котелке, с вечным биноклем для скачек на груди. Он посещал свою престижную службу, когда вздумается, и ни один начальник не решался упрекнуть его из страха потерять столь знатного сотрудника. Наследник Гроуби. Что, интересно, этот чурбан сделает с поместьем? Забросит, разумеется, а сам продолжит болтаться между Альбани[44], скачками (никогда не играя на тотализаторе) и Уайтхоллом[45], где он, как говорили, был «незаменим». Почему? Почему, черт возьми? Этот болван, который никогда не охотился, никогда не стрелял, не знал, с какой стороны подойти к плугу, за всю свою жизнь ни разу не снял котелка. «Солидный» человек классического образца. Этому болвану никогда в жизни никто не скажет: «Ты гений».

Нет, Марк не был гением. Зато он был «незаменим».

«Ей-богу, –  подумал Тидженс, –  эта девушка в тумане –  единственное разумное существо, которое я встретил за многие годы».

Слишком эксцентрична временами, но, без сомнения, умна, хотя во многом заблуждается. Зато всегда готова прийти на помощь. Из хорошей семьи –  по обоим родителям. Определенно, Валентайн и Сильвия были единственными людьми за долгие годы, вызывавшими у него уважение. Сильвия –  хладнокровной способностью уничтожать, Валентайн –  созидательным порывом к спасению. Уничтожение и исцеление. Две человеческие ипостаси. Хочешь умереть –  иди к Сильвии, она убьет надежды и идеалы –  быстро и беспощадно. Желаешь воскреснуть –  обратись к Валентайн, она что-нибудь придумает. Два образа мышления: беспощадный враг и надежный защитник, меч и щит.

Возможно, будущее за женщинами. Почему бы и нет? Тидженс уже сто лет не встречал мужчину, с которым можно было говорить на равных, а не как с ребенком. С генералом Кэмпионом, с мистером Уотерхаусом и даже с Макмастером он общался свысока. Хотя все они были по-своему хорошими людьми.

Почему он родился одиночкой? Отчего не прижился в собственной стае? Не художник, не военный, не чиновник, его никто не назвал бы «незаменимым», и «солидности» ему явно недоставало. Он умел лишь беспристрастно наблюдать.

А последние шесть с половиной часов беспристрастность и та его подводила.

– Die Sommernacht hat mir’s angetan,

Das war ein schweigsames Reiten,

– произнес он вслух.

Как перевести эту фразу? Невозможно! Никто не в состоянии перевести Гейне. На нас опустилась летняя ночь. Я молча ехал верхом… Примерно так.

Голос снизу прервал его размышления:

– О, вы все еще тут! Слишком поздно. Я врезалась в лошадь.

Он, должно быть, размышлял вслух. Поводья дрогнули в руках. Еле заметно. Очевидно, лошадь тоже привыкла к Валентайн. Тидженс попытался вспомнить, когда перестал петь «Джона Пила».

– Тогда идите сюда. Вы что-нибудь нашли?

– Кое-что, –  глухо ответили из тумана. –  Похоже на…

Голос оборвался, будто захлопнулась дверь. Тидженс напряженно ждал, весь обратившись в слух. Погремел ручкой кнута в ведерке, чтобы издать звук. Лошадь тронулась, и он быстро ее остановил. Вот идиот! Конечно, лошадь тронется, если греметь кнутом.

– Вы в порядке?

Вдруг Валентайн попала под коляску? Тидженсу пришлось нарушить негласное правило.

– Да! –  раздался голос издалека. –  Ищу с другой стороны.

Тидженс вернулся к своим мыслям. Он отошел от правил, проявив простую человеческую заботу.

«Боже правый! –  воскликнул он про себя. –  Почему бы не отдохнуть от условностей? Не плюнуть на все правила?»

Они возникали сами собой –  неосязаемые и нерушимые. Он знал Валентайн меньше суток, они едва ли перемолвились одним словом, а между ними уже возник некий порядок, по которому Тидженсу полагалось быть хладнокровным и чопорным, а ей эмоциональной и привязчивой. Однако Валентайн явно не уступала ему в хладнокровии и даже превосходила, поскольку он был в глубине души сентиментален.

Идиотские предрассудки! Об этой девушке, о нем самом. К черту все! Забыть о них на сорок восемь часов –  хотя бы до отъезда в Дувр.

Ему вспомнилась одна из песен шотландской границы, сложенных всего в семи милях от Гроуби:

«И я уйду в леса. Один, изгнанник вечный».

Было около половины пятого. Тидженс определил время по бледной луне (летом она бледнеет сразу после первых петухов –  он помнил это с детства). Воскресенье. По его расчетам, чтобы успеть в Дувр на утренний паром до Остенда, нужно выехать от Уоннопов в четверть шестого утра во вторник. Железнодорожное сообщение в стране выше всяких похвал. Всего сорок миль, а поезд плетется пять часов.

Значит, впереди у него сорок восемь часов и сорок пять минут. Он устроит себе отпуск. Отдохнет от самого себя, от собственных стандартов и правил. От объективных наблюдений и точных подсчетов, от необходимости подстраиваться под чужие ожидания и подавлять свои чувства. Он так устал, что был сам себе противен. Тидженс почувствовал, как расслабились плечи, он будто стал выше.

Вообще-то, отпуск начался еще шесть с половиной часов назад. Они отправились в десять, и он наслаждался поездкой, хоть было непросто удерживать в равновесии шаткую коляску, а Валентайн сидела позади, обняв подругу, вскрикивавшую при виде каждого дерева.

А теперь –  под абсурдной луной в сказочном тумане –  он словно попал в рай. Пахло сеном, по-июльски хрипловато пели соловьи, пищали летучие мыши, дважды крикнула над головой цапля. Они проезжали мимо иссиня черных силуэтов стогов, массивных дубов с раскидистыми кронами, башен сушилок для хмеля, напоминающих церковные колокольни и служащих дорожными указателями. Серебристо-черная полоска дороги, теплый воздух. Всему виною летняя ночь.

Hat mirs angetan. Das war ein schweigsames Reiten…[46]

Не совсем молчаливая, конечно. Возвращаясь от приходского священника, где они оставили мисс Уилсон, они почти не разговаривали. Хозяева оказались приятными людьми –  дядя Валентайн, три маленькие кузины, довольно милые, похожие на нее, но не такие яркие. Превосходная говядина, на редкость достойный стилтон[47] и стаканчик виски, что доказывало: священнослужителю не чуждо ничто человеческое. Ужинали при свечах. Затем добрая мать семейства проводила бедную Герти наверх, девочки без конца хихикали; в общем, в обратный путь тронулись на час позже, чем было запланировано. Впрочем, это было неважно. Казалось, что у них впереди целая вечность и прекрасная кобыла в придачу. Лошадь и правда была что надо.

Сначала они немного поговорили –  будет ли Герти в безопасности у пастора, не найдет ли ее полиция, как мило со стороны пастора ее приютить. Мисс Уилсон ни за что не добралась бы домой на поезде.

Затем в разговоре стали появляться долгие паузы. Чуть не задев боковой фонарь, пролетела летучая мышь.

– Какая большая! –  воскликнула девушка. –  Ноктурнус гигантус.

– Откуда вы берете эту абсурдную латинскую терминологию? –  удивился Тидженс. –  К тому же это скорее всего был чешуекрылый мотылек. Фалена на латыни.

– Из Уайта. Его «Естественная истории Селборна»[48] –  единственное, что я читала.

– Он последний из английских писателей, умевших писать, –  заметил Тидженс.

– Он называет холмы «величественными и занятными горами», –  сказала Валентайн. –  А откуда у вас такое ужасное латинское произношение? Что еще за фалена?

– «Величавыми и занятными», а не «величественными», –  поправил Тидженс. –  Латинским произношением я, как и любой выпускник частной школы, обязан немцам.

– Точно! –  воскликнула она. –  Отец говорил, что его тошнит от немецкой латыни.

– Цезарь означает «кайзер», как бы его ни тошнило! –  упрямствовал Тидженс.

– К черту ваших немцев, –  откликнулась Валентайн. –  Они не этнологи и в филологии ничего не смыслят. Так отец говорил. –  Последнюю фразу она добавила поспешно, чтобы не показаться занудой.

Они надолго замолчали. Валентайн завернулась в плед, одолженный тетушкой; на фоне темных деревьев вырисовывался ее силуэт со вздернутым носиком. Если бы не маленькая аккуратная шапочка, можно было подумать, что это работница с хлопковой фабрики, но шапочка придавала силуэту схожесть с греческой статуей. Было волнительно и приятно молча ехать рядом с дамой в темноте густой чащи, почти не пропускавшей лунный свет. «Цок-цок» – стучали копыта. Хорошая лошадь. Фонарь высветил мешковатую фигуру, притулившуюся к живой изгороди, и сонно моргающую охотничью собаку рядом.

«Егерь. Укрылся одеялом», –  подумал Тидженс.

Егеря на юге спят всю ночь. И еще требуют пять фунтов чаевых, когда приезжаешь поохотиться на выходные. Тидженс решил и в этом вопросе впредь стоять на своем. Никаких больше выходных в поместьях великих мира сего. Сильвия обойдется.

Они выехали на небольшую полянку среди темного леса.

– Я не обижаюсь на вас из-за латыни, хоть вы и нагрубили без причины, –  вдруг заявила Валентайн. –  Надо же, спать совсем не хочется. И вообще –  мне сейчас ужасно хорошо.

Тидженс слегка оторопел.

Довольно глупое утверждение. Обычно она так не говорила. Тидженс решил, что ради ее же блага должен охладить ее пыл, но у него вырвалось:

– Мне тоже.

Валентайн смотрела прямо на него, вздернутый нос больше не вырисовывался на темном фоне. Разве он мог сдержаться? Абсурдная луна, россыпь неизвестных ему звезд, теплая ночь. Вдобавок даже самый мужественный из мужчин имеет право на маленькие слабости. Он точно заслужил.

– Как мило с вашей стороны. Могли бы сказать, что дурацкая поездка отрывает вас от важных расчетов.

– Нисколько, я могу думать по дороге, –  ответил он.

– Ах вот как! –  воскликнула она и добавила: –  Знаете, почему я не обижаюсь на ваши замечания по поводу латыни? Потому что знаю латинский язык гораздо лучше! Вы и пары строк из Овидия не процитируете правильно! Vastum, а не longum! «Terra tribus scopulis vastum procurrit». Alto, а не coelo. «Uvidus ex alto desilientis». Как Овидий мог написать ex coelo? «С» после «х» –  это же непроизносимо.

– Excogitabo, –  возразил Тидженс.

– Безобразие, –  презрительно фыркнула девушка.

– К тому же, –  продолжил аргументировать Тидженс, –  longum гораздо лучше, чем vastum. Ненавижу напыщенные прилагательные.

– О, это вполне в вашем духе –  исправлять Овидия! –  воскликнула она. –  Однако вы говорили, что Овидий и Катулл –  единственные римские поэты, кого можно назвать поэтами. Знаете почему? Потому что они сентиментальны и используют такие прилагательные, как vastum. «Поцелуи вкуса соленой грусти» –  это, по-вашему, не сентиментализм?

– Точный перевод, –  начал Тидженс с опасной мягкостью, –  звучит как «ты подаришь мне поцелуи, перемежающиеся с печалью и слезами».

– Ни за что! Провалиться мне на месте! –  пылко воскликнула она. –  К такому, как вы, я на пушечный выстрел не подойду. Вы бесчувственный даже для человека, который учился латыни у немцев.

– Я математик, –  возразил Тидженс. –  Классики не по моей части.

– Оно и видно, –  язвительно заметила она.

После продолжительного молчания со стороны темной фигуры донеслись слова:

– Вы использовали «перемежающиеся», а не «смешанные» для перевода «mixta». Английский вы в своем Кембридже вряд ли изучали. Хотя английскому там тоже учат из рук вон плохо –  так отец говорил.

– Ваш отец, разумеется, выпускник Бейллиола, –  заметил Тидженс с высокомерием выпускника Тринити.

Валентайн, всю жизнь прожившая средь бейллиольцев, восприняла его слова как комплимент и предложение перемирия.

Через какое-то время Тидженс, заметив, что ее силуэт по-прежнему виден на фоне луны, сказал:

– Известно ли вам, что мы уже довольно долго едем строго на запад? А нам нужно держаться ближе к юго-востоку. Вы ведь знаете дорогу, правда?

– Как свои пять пальцев, –  заверила Валентайн. –  Я проезжала по ней миллион раз на мотоцикле и возила маму в пассажирской коляске. Следующий перекресток называется Дедова развилка. Остается еще одиннадцать с четвертью миль. Дорога огибает железный рудник, в Суссексе их сотни, поэтому дороги извилистые. Вы знали, что в восемнадцатом веке Рай поставлял хмель, пушки, чайники и печные заслонки? Ограда вокруг собора Святого Павла сделана из суссекского железа.

– Конечно, знал, –  ответил Тидженс. –  Я тоже родом из железных мест. Надо было отвезти вашу подругу на мотоцикле –  было бы быстрее. Почему вы сразу не сказали?

– Дело в том, –  ответила Валентайн, –  что три недели назад я врезалась в столб на Свинском углу –  на скорости сорок миль в час.

– Приличное, должно быть, вышло столкновение, –  сказал Тидженс. –  Ваша матушка, надеюсь, была не с вами?

– Нет. Я везла суфражистские газеты. Полную коляску. Да, врезалась прилично. До сих пор хромаю, заметили?

А несколько минут спустя призналась:

– Если честно, я понятия не имею, где мы. Я вовсе не следила за дорогой. И мне все равно. О, вот указатель! Притормозите-ка.

Тусклый свет фонарей, однако, не дотягивался до таблички указателя. Стоял сильный туман. Тидженс, передав вожжи девушке, спустился. Сняв ближайший фонарь, он направился к смутным призрачным очертаниям столба в паре ярдов от коляски.

Девушка вскрикнула –  у него по спине пробежал холодок, копыта зацокали, коляска двинулась с места. Тидженс бросился следом –  поразительно, она уже полностью исчезла из виду. Потом вдруг налетел на что-то непонятное, окутанное дымкой. Туман, видимо, сильно сгустился. Он клубился вокруг фонаря, пока Тидженс водружал его на место.

– Вы нарочно? –  спросил он. –  Или правда не можете удержать лошадь?

– Я не умею управлять лошадьми, –  сказала девушка. –  Я их боюсь. Мотоцикл я тоже не вожу. Я все это придумала.

– В таком случае могу я осведомиться, знаете ли вы дорогу –  хотя бы примерно?

– Совершенно не знаю, –  весело откликнулась она. –  Никогда в жизни здесь не ездила. Я нашла ее на карте прямо перед выездом, потому что смертельно устала от нашего обычного пути. Из Рая в Тентерден ходит одноконный экипаж, а из Тентердена до дядиного дома я ходила много-много раз.

– Вероятно, мы вернемся только к утру, –  сказал Тидженс. –  Очень жаль. Лошадь скоро устанет.

– Я так и планировала. Но бедная лошадь… Как я о ней не подумала?!

– Итак, мы в тринадцати милях от некоего Брида; в одиннадцати с четвертью –  от деревни, название которой я не смог прочитать; в шести с тремя четвертями –  от Уддлемера, если я правильно запомнил название. Эта дорога ведет в Уддлемер, –  подытожил Тидженс.

– О, значит, это была Дедова развилка, –  заявила мисс Уонноп. –  Я хорошо знаю это место. Здесь всегда сидел старик, которого звали дедушка Финн. В дни ярмарки в Тентердене он продавал проезжающим пирожки. Ярмарку в Тентердене перестали проводить в 1845 году после отмены хлебных законов, знаете? Вы, как тори, должны интересоваться.

Тидженс решил набраться терпения, ведь она только что сделала нелегкое признание. Если общение с женой и научило его чему-нибудь, то терпению к женским причудам.

– Не могли бы вы, –  начал он, –  сказать…

– Интересно, –  перебила она, –  почему Дедова развилка, а не распутье? Развилка означает две дороги, разве не так?

– Вы ведь часто ходили от дяди до Дедовой развилки, –  продолжил Тидженс. –  Например, носили бренди какому-нибудь больному. Вы сказали, что никогда не ездили по этой дороге, но ведь ходили пешком, правда?

– Ну да.

– В таком случае, –  продолжил Тидженс, –  не будете ли вы столь любезны сказать мне ради спасения жизни несчастной лошади, расположен ли Уддлемер по дороге к дому или нет?

– Излишняя патетика вам не идет, –  сказала девушка. –  К тому же я беспокоюсь о вас гораздо больше, чем о лошади. Она, в отличие от вас, не нервничает.

Проехав еще пятьдесят ярдов, Тидженс заметил:

– Это правильная дорога. Мы правильно свернули на Уддлемер. Вы бы не позволили лошади сделать и шагу, будь это не так. Вы так же сентиментальны по отношению к лошадям, как и я.

– Хоть что-то нас связывает, –  сухо заметила она. –  Дедова развилка в шести милях от Уддлемера. Уддлемер –  ровно в пяти милях от дома. Хотя правильнее говорить Удимор, а не Уддлемер. Местные знатоки топонимики утверждают, что название произошло от староанглийского «над озером». Ерунда! Если верить легенде, строители хотели воздвигнуть храм с мощами святого Румвольда не там, где нужно, и тут вдруг услышали глас «над озером». Полная ерунда! Согласно закону Гримма[49], это лингвистический вздор.

– Почему вы мне все это рассказываете? –  спросил Тидженс.

– Потому что так работает ваш ум, –  ответила девушка. –  Собирает бесполезные факты, как начищенное серебро сероводород, и от этого тускнеет. Потом выстраивает из этих бесполезных фактов какие-то устаревшие конструкции, например идеологию тори. Я никогда раньше не встречала настоящего кембриджского тори. Я думала, они все в музеях и их можно изучать лишь по останкам. Так отец говорил –  он был оксфордским империалистом и консерватором, последователем Дизраэли.

– Да, я, разумеется, знаю, –  сказал Тидженс.

– Разумеется, знаете, –  подхватила девушка. –  Вы все знаете. И из всего делаете дурацкие принципы. Вы смотрите на моего отца свысока, потому что он привык применять свои теории к жизни. Вы же хотите оставаться английским помещиком-аристократом, основывая принципы на газетных статьях и сплетнях, почерпнутых на лошадиных ярмарках. Страна катится к чертям, но вы и пальцем не пошевелите, а потом скажете: «Ну, что я говорил?»

Она вдруг тронула его за рукав.

– Не обижайтесь. Я просто очень счастлива. Очень счастлива.

– Ничего. Я не обиделся.

На самом деле ему было обидно. «Как это по-женски, –  думал он, –  найти уязвимое место, тронуть мягкой лапкой, а потом еще и когти выпустить».

– Матушка вас держит в черном теле, –  добавил он.

– Какой вы понимающий, –  сказала Валентайн. –  Удивительно! Особенно для мужчины, который стремится к хладнокровию рептилии. Да, это мой первый выходной за четыре месяца. Шесть часов в день я печатаю, четыре часа посвящаю суфражизму, три –  работе по дому и в саду, вечером вычитываю то, что мама написала за день. А еще протесты и тревога. Очень страшно, понимаете? Что, если мама попадет в тюрьму? Или я сойду с ума. Эти мысли не оставляют меня ни в будни, ни в воскресенье.

Она помолчала.

– Простите меня, правда. Я столько лишнего наговорила. Думала, вы важная шишка, опора страны и гений статистики –  не самый располагающий образ. А вы, к моему облегчению, оказались… простым смертным. О, как я боялась поездки! Ужасно боялась –  чуть не больше того, что Герти окажется в полиции. Хорошо, что я выговорилась. Я уже была готова спрыгнуть с коляски и бежать следом. Я и сейчас могла бы.

– Вряд ли, –  возразил Тидженс. –  Вы бы потерялись.

Они въехали в полосу тумана, будто врезались в нечто плотное и мягкое. Туман залеплял глаза, проглатывал звуки, создавал необычную, романтическую атмосферу грусти и счастья одновременно. Фонари были лишь тусклыми пятнами, лошадь, сразу перейдя на шаг, ступала почти бесшумно. Они пришли к единому мнению, что никто не виноват в том, что они заблудились. Глупо искать виновного. К тому же лошадь должна была вывезти, поскольку, по счастью, принадлежала местному торговцу, ездившему по этим дорогам, скупая у охотников дичь для перекупки. Решив довериться судьбе, они долго ехали молча; туман рассеивался, но очень неспешно. Пару раз на высоких участках дороги сквозь дымку вновь проглядывали луна и звезды. Однажды выехали к серебристой глади озера, словно тритон и русалка, вынырнувшие из тропического моря.

Тидженс предложил:

– Может быть, теперь вы спуститесь и возьмете фонарь? Нужно поискать еще один указатель. Я бы спустился сам, но боюсь, вы не удержите лошадь.

Валентайн нырнула в туман.

Тидженс остался наверху –  торчать как пугало и предаваться размышлениям (как ни странно, довольно приятным), полный решимости, подобно мисс Уонноп, насладиться передышкой на полную катушку. Впереди еще сорок восемь часов –  до самого вторника. Его ждал долгий роскошный день, посвященный цифрам, после ужина –  отдых, затем работа еще на полночи. В понедельник он поедет в город продавать лошадь –  Тидженс знал одного хорошего торговца, которого, к слову сказать, знал любой охотник в Англии. Они будут долго и обстоятельно торговаться под шуточки конюхов, вдыхая резкий запах конюшни.

Лучшего дня не придумать. Пиво в пабе также наверняка будет неплохим. Или красное вино. В южных трактирах обычно хорошее красное вино –  его мало кто покупает, поэтому оно хорошей выдержки.

А во вторник все вернется на круги своя, начиная со встречи с горничной жены в Дувре.

Но он во что бы то ни стало насладится отдыхом –  от самого себя, от условностей и застегнутых на все пуговицы пиджаков.

– Я иду обратно, –  сообщила Валентайн. –  Я кое-что поняла.

Тидженс напряженно вглядывался в то место, где она должна была появиться, чтобы прикинуть видимость в тумане.

На меховой шляпке девушки, как и на волосах, блестели капли росы. Она вскарабкалась немного неуклюже и слегка запыхавшись, глаза ее весело блестели, щеки раскраснелись. Волосы потемнели от влаги, но вся она будто светилась в лунном свете.

Пока она садилась в коляску, Тидженс чуть ее не поцеловал. Едва удержался –  настолько сильным был порыв.

«Смирно! Держать строй!» –  удивившись, мысленно скомандовал он себе.

– Могли бы подать даме руку, –  заметила Валентайн. –  Я нашла камень с указателем, но фонарь погас. Здесь недалеко до поселка, потому что с обеих сторон дороги живая изгородь. Вот и все. Но главное, я кое-что поняла.

Тидженса изумило ее спокойствие. Он, еще пребывая во власти порыва, чуть было не заключил ее в объятия, но словно натолкнулся на ее невозмутимость. Если бы она рассердилась, рассмеялась или обрадовалась… Проявила бы хоть какие-нибудь эмоции…

– Вы тогда нарочно заговорили про фабрику Пимлико, чтобы уйти от темы? Думали, я не догадаюсь?

– Вы меня раскусили, –  ответил Тидженс.

Он вглядывался в ее лицо, не понимая, что с ним происходит. Валентайн тоже ответила долгим взглядом –  смотрела спокойно, широко распахнув глаза. Взгляд самой совести. «Почему бы мне не поцеловать юную девушку в романтический момент?» –  мысленно спросил он. И тут же услышал неумолимый ответ: «Потому что ты джентльмен».

– Я джентльмен! –  воскликнул он и осекся, осознав, что говорил вслух.

– Именно! –  подхватила Валентайн. –  Это очень по-джентльменски заваливать собеседника информацией, чтобы получить преимущество в споре. Особенно девушек. А меня вы на тот момент –  не далее чем вчера –  в глубине души считали глупенькой. Наверное, поэтому так меня раздражали.

– Больше не считаю, –  сказал Тидженс. –  Бог свидетель, не считаю.

– Не считаете, –  подтвердила она.

– Вам вовсе не нужно было умничать, чтобы убедить меня.

– Умничать? –  переспросила она возмущенно. –  Умничать я не собиралась. Еще чего! Отец говорил с нами на латыни, поэтому я ее знаю. Вы сами любите умничать.

Она вдруг рассмеялась.

– Что вас рассмешило? –  промямлил Тидженс.

– Солнце! –  воскликнула Валентайн, указывая на горизонт. –  Настало утро! Начался самый длинный день, и завтрашний будет таким же длинным. Летнее солнцестояние. Потом дни начнут сокращаться, дело пойдет к зиме. Но завтра будет длинным. Я так рада!

– Рады, что закончилась ночь? –  уточнил Тидженс.

Она долго смотрела на него, прежде чем ответить:

– А знаете, вы даже симпатичный.

– Что там за церковь? –  спросил Тидженс.

Сквозь туман на необыкновенно зеленом холме в четверти мили от них проступили очертания неприметной церквушки. Крыша, крытая дубовой дранкой, отливала свинцовой серостью; на башне ярче солнца поблескивал флюгер. Вокруг стояли вязы, еще окутанные дымкой.

– Иклешем, –  тихо воскликнула она. –  Ах, мы почти дома. Это дорога в Маунтби.

Из туманной сырости появлялись темные силуэты древних деревьев. Коляска ехала по аллее, ведущей к поместью. Аллея под прямым углом пересекала дорогу, на которой им нужно было свернуть налево, чтобы не приехать прямо к воротам.

– Направляйте лошадь увереннее, –  посоветовала мисс Уонноп. –  Или она привезет нас прямо к усадьбе. Ее бывший хозяин всегда покупал яйца у леди Клодин.

– Чертово Маунтби! –  яростно воскликнул Тидженс. –  Чтоб ему провалиться!

Тидженс подстегнул лошадь, и та перешла на рысь. Копыта зацокали неожиданно громко. Валентайн положила ладонь на руку Тидженса, сжимающую вожжи. Будь он без перчаток, она, разумеется, этого не сделала бы.

– Ночь не могла длиться вечно. Вы очень хороший. И умный. Все будет хорошо! –  сказала она.

Тидженс вдруг заметил лакированный черный поднос. Он возник всего в десяти ярдах впереди, если не ближе, и неумолимо скользил по туманной поверхности прямо на них. Тидженс закричал –  кровь ударила ему в голову. Его дикий крик потонул в отчаянном ржании лошади. Он резко дернул поводья, уходя влево. Коляска вздыбилась. Лошадь появилась из тумана по грудь, перебирая в воздухе передними ногами. Вылитая статуя в фонтанах Версаля. Девушка, наклонившись вперед, чтобы сохранить равновесие, тоже смотрела на лошадь.

Лошадь все же не опрокинулась, и он ослабил вожжи. Поднос скрылся из вида. Эх, угораздило же! Хуже не придумаешь.

– Не бойтесь! –  сказал он.

Раздался грохот и скрежет, долгий, как будто упали двадцать подносов. Должно быть, коляска зацепила боком крыло невидимого в тумане автомобиля. Тидженс чувствовал, как натянулись поводья. Лошадь от резкого звука рванула вперед что есть силы. Он еще сильнее потянул на себя вожжи.

– С вами я ничего не боюсь, –  сказала Валентайн.

Внезапно вышло солнце, осветив коляску, лошадь и обыденные живые изгороди. Дорога резко уходила в гору. Кажется, она назвала его «милый» или послышалось? Они ведь почти не знакомы. Однако ночь выдалась длинная. Вдобавок он, можно сказать, спас ей жизнь. Повинуясь наклону дороги, Тидженс мягко натягивал вожжи, пока не начал прилагать усилие всем телом. Белая дорога меж постриженных обочин круто забирала вверх.

Стой, черт возьми! Несчастное животное! Девушка упала с коляски! Нет, не упала, спрыгнула. Вот Валентайн уже у лошадиной морды. Лошадь вскинула голову. Девушка встала на цыпочки –  она держалась за удила. Не может быть! У лошади чувствительный рот. Мисс Уонноп боится лошадей.

– Лошадь ранена! –  воскликнула Валентайн, и лицо ее побелело как простыня. –  Спускайтесь скорее.

– Подождите, –  откликнулся он. –  Она же тронется, если я отпущу поводья и спущусь. Рана большая?

– Кровь течет рекой.

Тидженс наконец спустился и подошел к ней. Девушка была права. Хотя, пожалуй, кровь текла не рекой, а ручейком. Красным липким ручейком.

– Нижнюю юбку! –  нашелся Тидженс. –  Спрячьтесь за изгородью и снимите.

– Порвать на полосы, да?

Девушка припустила к изгороди, он окликнул ее уже на полпути:

– Сначала оторвите половину, а остальное –  на полоски.

– Хорошо!

Через изгородь Валентайн перебралась совсем не так ловко, как он полагал. Без прыжка. Но все же оказалась на другой стороне.

Кобыла, дрожа и раздувая ноздри, смотрела вниз –  на льющуюся из передней ноги кровь. Рана была на предплечье. Левой рукой Тидженс закрыл лошади глаза. Та приняла этот жест с облегченным вздохом. Он всегда удивительно влиял на лошадей. Может быть, на женщин тоже? Бог знает. Он был почти уверен, что не ослышался, его назвали «милый»!

– Держите! –  крикнула Валентайн.

Тидженс поймал белый узелок. Развязал. Какая же она все-таки молодец. Длинная и прочная белая лента. Что за черт там шипит? Маленький закрытый автомобиль с помятым крылом, почти бесшумный, поблескивающий черными боками. Проклятье! Автомобиль, проехав мимо, остановился в десяти ярдах. Лошадь, совершенно обезумев от страха, встала на дыбы, а из маленькой дверцы автомобиля выпорхнуло нечто похожее на красно-белого какаду. Генерал при полном параде! Плюмаж на треуголке и все девяносто медалей на груди. Алый мундир. Черные брюки с алыми лампасами. Да еще и шпоры. Боже мой!

– Черт бы тебя подрал, старый осел! Проваливай! –  ругнулся под нос Тидженс.

Материализовавшись из тумана рядом с лошадиной мордой, генерал предложил:

– Давай хотя бы помогу придержать лошадь. Я специально проехал мимо, чтобы ты не попался на глаза Клодин.

– Чертовски мило, –  сердито буркнул Тидженс. –  Вы должны заплатить за лошадь.

– С какой стати? –  возмутился генерал. –  Это ты гнал свою скотину мне наперерез.

– А вы не потрудились посигналить, –  парировал Тидженс.

– Я ехал по собственной аллее! –  кричал генерал, ухватившись за уздечку. –  К тому же я сигналил!

Разъяренный и очень худой, он походил на пугало в алом пиджаке. Тидженс вертел в руках кусок нижней юбки, размышляя, как бы лучше приложить его к ране.

– Слушай! Я, между прочим, еду сопровождать членов королевской семьи в Дувр. Они возлагают венки в соборе Святого Петра.

– Вы не посигналили, –  настаивал Тидженс. –  Зря вы не взяли шофера. Он способный малый. Разглагольствуете о бедной вдове, а сами ее лошадь покалечили –  это же урон в пятьдесят фунтов!

– Какого черта ты делал на моей дороге в пять утра? –  защищался генерал.

Из-под изгороди выкатился белый клубок.

– Подайте-ка, –  сказал Тидженс.

– Можно отпустить лошадь? –  спросил генерал.

– Разумеется, –  ответил Тидженс. –  Я управляюсь с лошадьми лучше, чем вы с машинами.

Приладив кусок ткани, он принялся приматывать ее лентой; лошадь, опустив морду, нюхала его руку. Генерал, ухватившись за позолоченную рукоятку меча, почти дышал в затылок. Тидженс терпеливо бинтовал рану.

– Послушай, –  вдруг шепнул ему на ухо генерал. –  Что мне сказать Клодин? Кажется, она видела твою спутницу.

– Скажите, что нам вдруг страшно захотелось понаблюдать за охотой на выдр. Это ведь ваша обычная утренняя забава?

– Но не в воскресенье же, –  почти жалобно откликнулся генерал. Потом с облегченным вздохом добавил: –  Скажу, что ты ехал в Пэтт на раннюю службу в церкви Дюшмена.

– Прекрасно, искалечили животное, а теперь врете, прикрываясь церковью, –  буркнул Тидженс. –  Но за лошадь вы заплатите.

– Черта с два! –  крикнул генерал. –  Повторяю –  ты чуть не въехал в усадьбу.

– Вот возьму и въеду! Что вы на это скажете?

Он выпрямился, оглядывая свою работу.

– Уходите! –  сказал он генералу. –  Объясняйте, как знаете. Только не забудьте, проезжая Рай, заехать к ветеринару и прислать нам карету «Скорой помощи». Я спасу эту лошадь.

– Крисси, у тебя талант к обращению с лошадьми. Ты лучший в Англии.

– Знаю, –  ответил Тидженс. –  Уходите! И пришлите «Скорую». Смотрите, ваша сестра выглядывает из машины.

– Ох, вот и выкручивайся теперь, –  вздохнул генерал.

– Генерал! Генерал! –  раздался женский крик.

Генерал затрусил к машине, придерживая меч за эфес, чтобы не споткнуться, и торопливо перебирая черными штанинами с алыми полосами. На прощанье он помахал Тидженсу рукой и крикнул:

– Я пришлю «Скорую»!

Лошадь неподвижно стояла под уже жгучим солнцем, понурив голову, как мул, а на крест-накрест замотанных бинтах на груди медленно проступали багровые пятна. Тидженс принялся распрягать ее, чтобы облегчить страдания. Девушка, перебравшись через изгородь, пришла на помощь.

– Что ж, плакала моя репутация, –  весело заметила она. –  Я хорошо знаю леди Клодин. Зачем вы поругались с генералом?

– Вам нужно подать на него в суд, –  пояснил Тидженс. –  Тогда всем будет понятно, почему леди Клодин о вас сплетничает.

– Какой вы предусмотрительный.

Они откатили коляску от неподвижного животного. Тидженс отвел лошадь на пару ярдов вперед, подальше от следов крови. Затем они с мисс Уонноп сели рядом на склоне.

– Расскажите о Гроуби, –  попросила она.

Тидженс начал рассказывать о доме. Перед его поместьем тоже шла дорога, пересекающая подъездную аллею. Как в Маунтби.

– Поместье проектировал мой прапрадед, –  объяснил Тидженс. –  Ему нравилось уединение, и аллея была длинной, как и в Маунтби. Автомобильная дорога появилась позже. Автомобили очень опасны. Надо что-то с этим делать. Нельзя, чтобы лошади страдали.

Тидженсу пришло в голову, что, возможно, он не является отцом мальчика, который унаследует поместье, любимое и лелеемое уже многими поколениями. Еще со времен Вильгельма Молчаливого. Чертова нонконформиста! Он поджал колени, почти уткнувшись в них носом, чувствуя, что слегка сползает по склону.

– Если я когда-нибудь привезу вас туда, –  начал он.

– Ах, но этого никогда не случится.

Ребенок не его. Наследник Гроуби. Братья бездетны. На конюшенном дворе есть глубокий колодец. Если бросить камень, успеешь досчитать до шестидесяти трех, прежде чем он долетит до дна. Потом, словно шепот, раздастся едва слышный всплеск. Он мечтал показать это сыну. А сын не от него. Возможно, он вообще не способен иметь детей. Братья бездетны, хоть и давно женаты. Тидженс разрыдался, неуклюже всхлипывая. Его доконала нанесенная лошади рана. Он чувствовал себя виноватым. Бедная кобылка так ему доверяла, а он ее покалечил. Мисс Уонноп обняла его за плечи.

– Милый Тидженс, –  сказала она, –  вы ведь никогда не привезете меня в Гроуби. Мы так мало знакомы, но я чувствую –  вы самый замечательный.

«Мало знакомы, –  с болью подумал Тидженс. –  Очень мало».

Над душой нависла высокая и гибкая, как у мурены, фигура блондинки-жены.

– Пролетка! –  воскликнула девушка, убирая руку.

Напротив них остановился экипаж с сонным возницей. Он пожаловался, что генерал Кэмпион вытащил его прямо из постели, из-под бока жены. Потребовал фунт за их доставку в дом миссис Уонноп, потревоженный сон и прочие хлопоты. Сообщил, что фургон для перевозки лошади скоро приедет.

– Отвезите мисс Уонноп домой, ей пора подавать матушке завтрак. Я не оставлю лошадь, пока не приедет фургон.

Возница дотронулся кнутом до края позеленевшей от времени шляпы.

– И то верно, –  быстро согласился он, пряча соверен в карман жилетки. –  Джентльмен, он всегда джентльмен, добрый человек и к животинке добр. Лично я свою халупу с завтраком ни на какую скотину не променяю. Тут уж каждому свое.

Он тронулся, увозя мисс Уонноп в своем допотопном экипаже.

Тидженс остался на склоне, под ярким солнцем, рядом с измотанной лошадью. Она прошагала за ночь не меньше сорока миль да еще потеряла много крови.

«Все равно стрясу с трактирщика пятьдесят фунтов. Им нужны деньги», –  подумал Тидженс.

«Это будет нечестно», –  возразил он сам себе.

Потом решил: «К черту принципы!»

Потом засомневался: «Но куда без них? Принципы –  то же самое, что дорожные указатели в тумане».

Из-за угла с грохотом выкатился фургон.