Чисто английская привычка к сдержанности ставит англичанина в крайне невыгодное положение в моменты сильного стресса. В обычной жизни, когда не происходит ничего особенного, англичанин безупречен и невозмутим, однако, столкнувшись с трудностью эмоционального характера, он, вероятно (а если честно, почти гарантированно), совершенно теряет самообладание. Так, по крайней мере, считал Кристофер Тидженс, опасаясь, что разговор с лордом Порт Скасо окончательно выведет его из себя.

Тидженс сознательно стремился вести себя по-английски –  сдержанно не только в поведении, но и, насколько это возможно, в чувствах. Человек не выбирает место рождения или предков, но способен, проявив трудолюбие и решимость, корректировать свои привычки. Тидженс целенаправленно прививал себе английские манеры –  лучшие в мире для обычной жизни. Французы непрестанно говорят –  громко и логично; пруссаки горячатся и, сняв шляпу в знак вежливости, угрожающе близко наклоняются к собеседнику; итальянцы слезливы и несдержанны; американцы придираются к словам и глупо острят. В результате –  шум, суета и никакого покоя. Порядочные мужчины, собравшись вместе, должны часами практически молча сидеть рядом в глубоких креслах, размышляя, например, о технике подачи в крикете. С другой стороны, перед лицом смерти (если не считать внезапной гибели при пожаре, потопе или железнодорожной аварии), душевной боли, страсти, бесчестья или –  в особенности –  продолжительного психического напряжения, англичанин попадает в крайне невыгодное положение новичка и может произвести ужасное впечатление.

К счастью, смерть, любовь, бесчестье и тому подобные вещи в жизни обычного человека случаются нечасто, поэтому английская модель поведения казалась очень выгодной –  до 1914 года. Смерть приходит к человеку лишь раз; угроза жизни так редка, что ею можно пренебречь; роковая любовь –  удел слабых; а публичный позор тоже крайне редкое явление, учитывая умение правящего класса скрывать скандалы, ссылая неугодных персонажей в отдаленные колонии.

Тидженса все вышеперечисленные беды настигли одновременно, а теперь предстоял разговор, в процессе которого все они должны были всплыть, да еще с человеком, которого Тидженс глубоко уважал и ни в коем случае не хотел оскорблять. И все это с мозгом, две трети которого не работали. Вот такая получилась ситуация.

Неприятность заключалась не столько в том, что ум Тидженса потерял остроту, сколько в том, что целые пласты информации стали недоступны и он больше не мог аргументировать в споре. Знания истории оставляли желать лучшего, он почти ничего не смыслил в гуманитарных науках, не говоря уже о сложных и изящных математических формулах. Знания возвращались гораздо медленнее, чем он признался Сильвии. В столь невыгодном положении ему предстоял разговор с лордом Портом Скасо.

Лорд Порт Скасо был для Сильвии Тидженс ярчайшим примером мужчины безупречно порядочного, исключительно доброжелательного и… ничего не смыслящего в жизни. Он управлял одним из самых уважаемых лондонских банков, поэтому имел большое влияние в обществе и стабильное финансовое положение. Поддерживал интересы англиканской церкви, разводы и общедоступность спорта, а еще питал безграничную симпатию к Сильвии Тидженс. Сорокапятилетний, слегка полнеющий, но никак не полный мужчина, с большой, удивительно круглой головой, румяным, будто начищенным лицом, густыми темными усами, коротко стриженными темными мягкими волосами и карими глазами. Одет он был безупречно: твидовый пиджак с иголочки, новая короткополая шляпа, черный галстук с золотым кольцом, сияющие лакированные ботинки с кожаными белыми носами. Жена лорда Скасо была почти вылитой копией мужа, походя на него и лицом, и фигурой. Леди Скасо тоже была порядочной и доброй и разделяла все интересы мужа –  разве что вместо общедоступности спорта занималась родильными домами. Наследником лорда был его племянник мистер Браунли –  все называли его Брауни. Брауни тоже был вылитый дядя, но еще не набрал вес, поэтому казался выше, а усы и волосы у него были светлее и длиннее. Мистер Браунли испытывал к Сильвии Тидженс темную и глубокую страсть, считая это чувство полностью законным, поскольку решил жениться на ней после ее развода с Тидженсом. Самого Тидженса он собирался сжить со свету, считая его человеком неприятным и, к счастью, не слишком состоятельным. О страсти племянника лорд Порт Скасо не подозревал.

Лорд Скасо вошел в столовую Тидженса вслед за служанкой, держа в руках открытое письмо, –  даже походка выдавала его сильное волнение. Он успел заметить, что Сильвия плакала –  она до сих пор вытирала глаза. Он оглядел комнату, пытаясь определить причину ее слез. Тидженс неподвижно сидел во главе обеденного стола. Сильвия поднялась со стула, стоящего у камина.

– Тидженс, мне нужно с вами поговорить по одному делу.

– У нас десять минут, –  ответил Тидженс.

– Миссис Тидженс, наверное, лучше будет выйти. –  Он красноречиво помахал письмом.

– Нет! Миссис Тидженс останется, –  отрезал Тидженс, потом, вспомнив о вежливости, буркнул: –  Присаживайтесь.

– Я вас не задержу, –  сказал лорд Порт Скасо, –  но, право же…

Он уже менее широким жестом махнул письмом в сторону Сильвии.

– У меня нет секретов от миссис Тидженс. Совершенно никаких.

– Да-да, разумеется. Но…

– Как и у миссис Тидженс нет секретов от меня. Опять же –  никаких.

– Я все рассказываю мужу, кроме сплетен о горничных и ценах на рыбу, –  подтвердила Сильвия.

– Присядьте, пожалуйста, –  пригласил Тидженс. –  Я как раз обсуждал с Сильвией некоторые вещи, передавал ей… командование подразделением.

Одна из неприятных особенностей его состояния заключалась в том, что иногда в голову приходили исключительно военные термины.

Тидженс почувствовал страшную досаду на себя. Лорд Порт Скасо принадлежал к штатским, настолько далеким от войны, что при встрече с ним военному человеку становилось не по себе –  настолько различались их мысли, язык и приоритеты. Он зачем-то добавил:

– Мне еще нужно переодеться.

– Да-да, я вас не задержу, –  торопливо сказал лорд Порт Скасо. –  Дела… дела… Время сейчас такое.

Глаза его слегка расширились, задержавшись на масляных пятнах на воротнике и зеленых нашивках. «Определенно нельзя показываться в таком виде в Военном министерстве», –  подумал Тидженс. Удивление лорда Скасо при виде пятен было настолько велико, что ему даже захотелось объяснить их происхождение.

Высокий смуглый и гладкий лоб гостя морщился от умственных усилий. Тидженсу захотелось помочь ему начать разговор. Можно было бы спросить в лоб: «Вы пришли по поводу письма Сильвии, которое держите в руках?» Лорд Скасо держался нарочито прямо –  так англичане ведут себя, когда им предстоит малоприятный официальный разговор и нужно во что бы то ни было сохранять лицо и дистанцию. Поэтому Тидженс не мог сказать просто «Сильвия». Однако, «миссис Тидженс» тоже не годилось, потому что еще больше подчеркнуло бы официальность и неприятность ситуации, сделав ее только хуже.

– Вы, кажется, не до конца поняли, –  неожиданно вмешалась Сильвия. –  Мой муж уходит на фронт. Завтра утром. Во второй раз.

Лорд Скасо разом опустился на стул около стола. Карие глаза встревоженно заблестели. Он воскликнул:

– О, дорогой мой! Неужели? Боже правый!

Потом добавил, обращаясь к Сильвии:

– Прошу прощения!

И зачем-то еще раз повторил, обращаясь к Тидженсу:

– Уходите на фронт? Завтра?

Когда эта мысль окончательно утвердилась в голове лорда Скасо, его лицо прояснилось. Украдкой взглянув на Сильвию, он опять уставился на масляные пятна. Тидженс понял –  в голове лорда Скасо нашлось объяснение и слезам Сильвии, и грязному мундиру –  не ехать же на войну в чистом.

Ситуация прояснилась, но беспокойство Тидженса только усилилось. Более того –  возросло вдвое. К предвкушению неприятного разговора, с которым он входил в комнату, добавилось вынужденное участие в семейном прощании. Лорд Скасо за всю войну ни разу не присутствовал при прощании. Чужих он старательно избегал, собственных не было, поскольку его племянник и племянники жены служили в банке. Так уж вышло, что воевать полагалось правящему классу, а благородное семейство Браунли принадлежало к административному сословию. Так что прощания он никогда не видел.

Соответственно, он понятия не имел, как себя вести. Принялся сбивчиво восхвалять героизм Тидженса, затем, вскочив со стула, пробормотал:

– В сложившихся обстоятельствах… Дело, по которому я пришел… Сущий пустяк, в сущности…

– Нет, не уходите! –  сказал Тидженс. –  Я знаю, почему вы пришли, и это дело нужно обсудить.

Порт Скасо вновь сел, рот его медленно приоткрылся, он даже слегка побледнел под загаром. Наконец, он произнес:

– Вы знаете, зачем я пришел? Но…

Простодушный и добрый лорд, слегка ссутулив плечи, напряженно думал над сложившимся положением. Наконец он, неуверенно положив письмо на стол, слегка подтолкнул его к Тидженсу. Опасливо пробормотал:

– Но вы же… не можете знать… о содержании…

Тидженс к письму не прикоснулся, оно так и осталось лежать перед ним на столе, и со своего места прочитал крупные буквы на сине-серой бумаге:

Миссис Кристофер Тидженс свидетельствует свое почтение лорду Порту Скасо и уважаемому суду старшин юридической коллегии.

«Боже, откуда Сильвия набралась таких выражений?» –  подумал Тидженс.

– Я уже сказал вам, что знаю о письме и полностью одобряю действия миссис Тидженс.

Он смотрел стальными синими глазами в доверчивые карие очи лорда Скасо, всем видом говоря: «Думайте что хотите, черт вас побери».

Доверчиво-карие очи тоже смотрели не отрываясь, наполняясь страданием.

– Боже! Но ведь… –  пробормотал лорд Скасо.

Он привык прятаться от жизни, занимаясь делами англиканской церкви, бракоразводной реформой и постройкой спортивных центров, и, столкнувшись с человеческой драмой, совершенно растерялся.

В полных горя карих глазах стоял немой вопрос: «Неужели любовница вашего лучшего друга миссис Дюшмен была и вашей любовницей тоже и вы теперь, пользуясь случаем, хотите облить их грязью?»

Тидженс подался вперед, сделав взгляд как можно более непроницаемым, и произнес медленно и очень отчетливо:

– Миссис Тидженс, вероятно, была не в курсе всех обстоятельств дела.

Порт Скасо вжался в спинку стула.

– Не понимаю! –  сказал он. –  Ничего не понимаю! И как прикажете поступить? Вы же не хотите, чтобы я принял меры?

Тидженс, почувствовав себя хозяином положения, продолжил:

– Вам лучше поговорить с миссис Тидженс. Я выскажусь позднее. Но миссис Тидженс совершенно права. Дама под плотной вуалью приходит сюда каждую пятницу и остается до утра. Или вы хотите смягчить ход разбирательства?

Порт Скасо покосился на Сильвию.

– Я, право, не знаю. Моя дорогая Сильвия… то есть миссис Тидженс, речь идет о двух крайне уважаемых людях. Вопрос тут спорный. Лично я всей душой радею за предоставление права развода –  гражданского развода, в случаях, когда один из супругов находится в доме для умалишенных. Я же присылал вам памфлеты Э. С. П. Хейнса![60] Вы, как римская католичка, придерживаетесь строгих взглядов. Уверяю вас, я тоже противник вседозволенности.

Лорд Скасо становился все более красноречив, потому что и правда поддерживал разводы всей душой, поскольку одна из его сестер была замужем за сумасшедшим. Ее мучительная ситуация была единственным человеческим горем, которое ему довелось видеть лично.

Сильвия пристально посмотрела на Тидженса, как ему показалось, прося совета. Он посмотрел ей в глаза, потом на лорда Скасо, ожидающего от Сильвии ответа, потом опять на жену. «Послушай его немного. Мне надо подумать», –  пытался сказать он.

Первый раз в жизни ему понадобилось время, чтобы просчитать следующий ход.

Он начал искать выход с тех пор, как Сильвия рассказала ему, что написала в коллегию юристов письмо, изобличающее Макмастера и его даму сердца; с тех пор, как Сильвия напомнила ему о той поездке из Лондона в Эдинбург, когда он обнимал миссис Дюшмен.

Это было накануне объявления войны. Тидженс с необыкновенной ясностью вспоминал северные пейзажи, но никак не мог соотнести их с названиями. Его возмущало, что вылетели из головы именно названия. Раньше он знал все населенные пункты от Берика до самого Йорка. Когда забывались события, он не так расстраивался. События того дня он вообще предпочел бы забыть, как и всю хронологию романа Макмастера. Тем более что на следующий день случилось нечто, после чего все утратило важность. Плачущая на его плече миссис Дюшмен в закрытом купе не казалась ему важным воспоминанием. У любовницы его близкого друга выдалась трудная неделя, окончившаяся бурной ссорой. Разумеется, ей необходимо было выплакаться –  миссис Дюшмен, как и Тидженс, всегда была слишком сдержана в проявлении чувств. По правде говоря, миссис Дюшмен ему не нравилась, да и она, он был уверен, сильно его недолюбливала, их объединяла исключительно любовь к Макмастеру. Генерал Кэмпион, однако, этого не знал. После отправления поезда генерал, проходя по коридору, заглянул в купе. Как же называлась станция?

Донкастер? Нет! Дарлигтон? Тоже вряд ли. В Дарлингтоне находится модель «Ракеты»[61], огромного неуклюжего паровоза. Дарем? Нет! Алник? Нет! Вулер? Ах да –  Вулен! Пересадка на Бамборо!

В Бамборо они с Сильвией гостили у Сэндбахов в одном из их загородных поместий. Он вспомнил целых два названия сразу. Это хороший знак. Может быть, даже переломный момент. Теперь начнут всплывать имена и названия, которые так и крутятся на языке. Но он отвлекся.

Итак, Сэндбахи, Сильвия, он сам… еще несколько гостей в Бамборо с середины июля в ожидании двенадцатого августа –  начала сезона охоты и загородных приемов. Итон против Харроу на стадионе «Лордс»[62]. Тидженс твердил про себя имена и даты, чтобы убедиться, что они не забылись вновь. Итон, Харроу, двенадцатое августа –  начало сезона охоты на куропаток… Как же он жалок!

Когда к компании присоединился генерал, Тидженс быстро уехал. Отношения их так и не наладились после аварии, они виделись всего лишь раз –  во время судебного заседания. Миссис Уонноп без малейших колебаний подала на генерала в суд за порчу лошади. Животное все же выжило, но не тянуло ничего тяжелее косилки для крикетного поля. Миссис Уонноп выступила против генерала отчасти ради денег, отчасти чтобы иметь официальную причину порвать с Сэндбахами. Генерал, ничуть не уступая в упрямстве, не моргнув глазом дал ложные показания, ибо даже самый благородный и добрый человек в мире готов притеснить вдову и сирот, когда подвергают сомнению его водительские навыки, утверждая, что он не посигналил перед очень опасным поворотом. Тидженс заявил под присягой, что сигнала не было, генерал –  что был. Ошибаться никто из них не мог, ибо автомобиль генерала издавал отвратительно протяжный звук, похожий на вопль перепуганного павлина. В результате Тидженс не виделся с генералом до конца июля. Генерал потратил солидную сумму на судебные расходы, а после выплатил миссис Уонноп пятьдесят фунтов. Инцидент был достаточным и вполне достойным поводом для двух джентльменов прекратить общение. Леди Клодин не вмешивалась –  она знала, что генерал не подал сигнал, но держала это в тайне, боясь расстроить вспыльчивого брата. Она осталась в близких отношениях с Сильвией, была сдержанно любезна с Тидженсом и в отсутствие генерала приглашала Уоннопов на приемы. Также дружила с миссис Дюшмен.

В Бамборо Тидженс с генералом встретили друг друга со сдержанной любезностью, как и подобает английским джентльменам, которые пару лет назад обвинили друг друга в даче ложных показаний после автомобильной аварии. На следующее утро они страшно поругались, вернувшись к вопросу, подал ли генерал сигнал перед поворотом. Под конец генерал уже кричал во весь голос, забыв о приличиях:

– Тысяча чертей! Эх, был бы ты под моим командованием!

Тидженс в ответ процитировал и назвал номер параграфа воинского устава о наказании для высокопоставленных офицеров, притесняющих подчиненных из-за личных ссор. Генерал, закашлявшись от возмущения, даже перестал сердиться.

– Что у тебя в голове творится, Крисси! –  воскликнул он. –  Зачем тебе устав? И откуда ты знаешь, что это параграф шестьдесят шесть? Я и сам устав не помню.

И добавил серьезно:

– Зачем ты вообще ввязался в эту историю?

Покинув генерала, Тидженс провел несколько дней на природе –  в вересковой глуши с сыном, няней, сестрой Эффи и ее детьми. Последние счастливые часы. Не так уж много их выпало на долю Тидженса. Он был доволен. Играл с сынишкой, радуясь, что тот окреп и поздоровел. Гулял с сестрой Эффи –  крупной и некрасивой женой священника. Им было совершенно не о чем поговорить, но иногда они вспоминали мать. Местность напоминала Гроуби, и от этого обоим было хорошо. Они жили в скудно обставленном простом фермерском доме, ели пахту и сыр уэнслидейл. Именно о такой –  простой и скромной жизни он всегда мечтал, именно она дарила его душе покой.

Тидженс знал, что скоро начнется война. Твердо знал с того самого момента, когда прочел новость об убийстве эрцгерцога Франца Фердинанда. Но мог ли он вообразить, что его страна тоже примет в ней участие? Тидженс любил Англию за бесконечные вересковые пустоши, раскидистые вязы, пушистые холмы и небесную синь. Война невидимым покрывалом, ядовитым, как заводские выбросы, опустится на холмы, вязы и вереск, не оставив ничего, кроме унижения.

«Мы не созданы ни для побед, ни для поражений, мы не способны быть честными ни с врагами, ни с друзьями. Даже сами с собой», –  думал он.

Нет, вообразить, что его страна ввяжется в войну, Тидженс не мог. Думал, правительство будет отсиживаться, а потом присвоит французский порт на Ла-Манше или пару немецких колоний в награду за нейтралитет. Нет, он не будет в этом участвовать. Он вступит во Французский иностранный легион, это будет смыслом жизни и настоящим испытанием на прочность (вторым после брака с Сильвией).

Тидженс восхищался французами –  их потрясающей организованностью и практичностью, логичностью мышления и достижениями в искусстве; тем, что они не боготворят промышленность, и, самое главное, их верностью эпохе Просвещения. Как отрадно было бы служить –  пусть даже холопски, народу, который смотрит на вещи трезво и спокойно, не лицемеря и не изворачиваясь, не погрязая в пошлом комфорте и разврате. Он был готов сидеть в казарме, начищая значок перед походным маршем по бескрайним равнинам под безжалостным алжирским солнцем.

Тидженс не питал иллюзий по поводу службы. Знал, что с ним будут обращаться не как с героем, а как с паршивым псом, был наслышан об издевательствах сослуживцев, суровом быте, тяжелых винтовках и карцерах. Его полгода будут муштровать в пустыне, а потом швырнут на передовую, где он и поляжет на чужой земле. И все же такая перспектива казалась Тидженсу глубоко умиротворяющей –  он никогда не искал легкой жизни, особенно теперь. Мальчик здоров. Сильвия, с учетом накопленных ими денег, очень богата и –  он был уверен –  будет хорошей матерью, если убрать из ее жизни главный раздражитель –  его самого.

Возможно, он выживет, однако после изнуряющих физических нагрузок уже не будет прежним –  он вернется человеком с ясным умом и закаленным телом. В глубине души Тидженс всегда стремился к святости, ставя перед собой задачу жить с волками, но не выть по-волчьи. Это стремление, конечно, причисляло его к романтикам. Тидженс этого не отрицал. Тут уж ничего не поделаешь. Ты либо стоик, либо эпикуреец, либо халиф, купающийся в роскоши, либо иссушенный ветром дервиш –  надо выбирать что-то одно. Он желал стать святым англиканского образца –  по примеру своей матери –  без монастыря, ритуалов, обетов и чудодейственных реликвий. Именно такую святость и подарил бы ему Легион. Безо всякой мистики. Чего еще хотеть английскому джентльмену, потомку полковника Хатчинстона?[63]

Вспомнив о светлых идеалах, от которых, впрочем, не отступился и сейчас, в мрачное время, Тидженс со вздохом вернулся мыслями в собственную столовую. Казалось, он долго раздумывал над ответом. Лорд Порт Скасо успел почти вплотную придвинуть стул к Сильвии и, склонившись к ней, расписывал несчастья сестры, состоявшей в браке с душевнобольным. Тидженсу стало безумно себя жаль. Он потерял остроту ума, расплылся, практически разорен и оклеветан до такой степени, что временами сам верит в свою порочность –  ведь невозможно долго противостоять людской молве и не повредиться при этом рассудком. Против бури долго не устоишь –  все равно согнешься под ветром. Мысли его замерли, глаза остановились на письме Сильвии, лежащем на скатерти. Тут мысль его зацепилась за одну из размашисто написанных строк:

Вот уже девять месяцев какая-то женщина…

Тидженс быстро припомнил их разговор. Он сказал лорду Скасо, что уже знает о письме. Но не сказал, когда именно узнал. Сказал, что одобряет Сильвию. Тидженс выпрямился. Какое мучение так медленно соображать!

Он прокрутил в голове поездку из Шотландии и предшествующие события.

Однажды утром Макмастер объявился за завтраком в их фермерском доме, возбужденный и суетливый, в кепке и новом пиджаке из твида. Попросил пятьдесят фунтов, чтобы расплатиться в каком-то месте около… около… Берика! –  вдруг пришло название.

Значит, дислокация такова. Сильвия в Бамборо на побережье недалеко от Вулера, Тидженс –  к северо-востоку, в вересковой пустоши. Макмастер –  на северо-востоке от Тидженса, недалеко от границы с Шотландией, в безлюдном живописном месте. Макмастер и миссис Дюшмен оба хорошо знают эти места и без конца обмениваются литературными ассоциациями. Ах, Шира! Ах, Маида! Ах, малышка Марджори![64] Макмастер мог бы написать целое исследование, и миссис Дюшмен всячески бы его поддержала.

Насколько Тидженс знал, они стали любовниками после одной ужасной сцены, когда Дюшмен, разбушевавшись, накинулся на жену, а Макмастер, оказавшись рядом, вступился за нее. Типичная женская реакция. Тидженс не одобрял их связь. А теперь они еще и проводили вместе неделю, если не больше. Дюшмен к тому времени находился в доме для умалишенных.

Однажды утром они, встав пораньше, отправились на рассвете кататься по озеру на лодке и провели вместе чудесный день, наверняка цитируя «Бок о бок стоя, протяну я руку» и другие стихотворения Габриэля Данте Россетти, чтобы оправдать свой грех. А причаливая, буквально ткнулись носом лодки в семейство Порт Скасов, которые, как оказалось, ночевали в отеле на озере. Вечером к ним присоединился мистер Браунли. Бывают же неудачные совпадения!

Макмастеры страшно растерялись, хотя леди Порт Скасо была невероятно любезна с миссис Дюшмен, всем видом показывая, что она им друг и ее не следует опасаться. Однако Макмастер и миссис Дюшмен от волнения ничего не замечали. Сильнее всего их расстроил Браунли: он, зная, что Макмастер друг Тидженса, был не слишком вежлив. Браунли на всех парах примчался из Лондона на автомобиле, чтобы посоветоваться с дядей по поводу политики банка в сложной ситуации.

Макмастер, на всякий случай решив не ночевать в гостинице, отправился в Джеборо или Мелроуз и вернулся лишь с рассветом. В пять часов утра состоялся крайне неприятный разговор с миссис Дюшмен, которая с ужасом обнаружила, что находится в положении. В первый раз за все время, проведенное вместе, оба потеряли самообладание, причем совершенно, и миссис Дюшмен наговорила Макмастеру множество невероятных вещей.

В результате, когда Макмастер появился за завтраком у Тидженса, он был сам не свой. Попросил Тидженса поехать на машине в гостиницу, оплатить счет и отвезти миссис Дюшмен в Лондон –  она была явно не в состоянии путешествовать в одиночестве. Также Тидженсу доверялось примирить миссис Дюшмен с Макмастером и одолжить последнему пятьдесят фунтов, так как чек невозможно было обналичить. Тидженс раздобыл деньги у старой няни, которая, не доверяя банкам, носила внушительное количество пятифунтовых купюр в кармашке, пришитом к нижней юбке. Макмастер, забирая деньги, сказал:

– Вместе с этими деньгами я должен тебе ровно две тысячи гиней. Я непременно верну деньги на следующей неделе.

Тидженс вспомнил, как обеспокоенно попросил:

– Не надо! Умоляю тебя! Помести Дюшмена под опеку как душевнобольного и не прикасайся к его состоянию. Очень тебя прошу. Ты не представляешь, во что впутался. Ты ничего мне не должен и всегда можешь на меня рассчитывать.

Тидженс ни разу не наводил справки о том, что миссис Дюшмен сделала с поместьем мужа, вступив во владение. Ему чудилось, что Макмастер к нему охладел, а сама миссис Дюшмен его ненавидит. Много лет Макмастер время от времени занимал у него по несколько сотен за раз. Роман с миссис Дюшмен обошелся ее возлюбленному дорого, он проводил почти все выходные в Рае в дорогой гостинице. Кроме того, всем известные литературные пятницы проводились уже несколько лет и требовали новой мебели, книжных переплетов, ковров, а также ссуд талантам –  по крайней мере, до того, как Макмастер начал влиять на королевскую благотворительную комиссию. Таким образом, сумма выросла сначала до двух тысяч фунтов, потом до двух тысяч, но уже гиней[65]. И еще ни разу до того дня Макмастер не предлагал вернуть деньги.

Макмастер утверждал, что не посмеет сопровождать миссис Дюшмен, потому что на этом поезде поедет на юг весь Лондон. Так оно и вышло. Лондонцы набивались в вагоны в огромных количествах на всех станциях и полустанках всю дорогу –  начался «великий исход» третьего августа 1914 года. Тидженс сел в Берике, где к поезду подсоединили несколько дополнительных вагонов, и, всучив пять фунтов кондуктору, который не мог обещать, что их не побеспокоят, потребовал отдельное купе, где миссис Дюшмен могла бы спокойно выплакаться. В уединении она пробыла недолго –  отдельное купе сыграло злую шутку. Сэндбахи с компанией, вероятнее всего, погрузились в Вулере; Порт Скасо с женой и племянником где-то еще. У них закончился бензин, и они не смогли заправиться, даже будучи банкирами. Макмастер, который в итоге ехал тем же поездом, спрятавшись среди матросов, встретил миссис Дюшмен на вокзале Кингс-Кросс, и история на этом, казалось бы, закончилась.

Придумав, что сказать, Тидженс облегченно вздохнул. Ему хотелось поскорее покончить с разговором.

– Время идет, Порт Скасо. Давайте решим вопрос с письмом, если не возражаете.

Порт Скасо будто очнулся ото сна. Он увлеченно доказывал миссис Тидженс пользу реформы закона о разводах –  это было одним из его любимых занятий.

– Да-да! Конечно! –  откликнулся он.

– Значит, так, –  медленно начал Тидженс, –  Макмастер женат на миссис Дюшмен ровно девять месяцев. Запомнили? Миссис Тидженс не знала о браке до сегодняшнего вечера. В своей жалобе она указывает именно этот срок. Она правильно сделала, написав жалобу. Я ее полностью поддерживаю. Однако если бы она знала, что Макмастеры женаты, то не стала бы писать. Если бы я знал, что она собирается написать, я попросил бы ее не делать этого. Если бы я попросил ее не делать этого, то она, конечно, не стала бы. Когда вы пришли, я уже знал о письме. Я узнал о нем во время ланча, всего десять минут назад. Я, без сомнения, услышал бы о нем раньше, но сегодня обедаю дома первый раз за четыре месяца. Сегодня я получил назначение, и в связи с этим мне на сутки дали увольнительную. Я несу службу в Илинге. Сегодня мне первый раз предоставился случай обстоятельно поговорить с миссис Тидженс. Вы все поняли?

Порт Скасо уже бежал к Тидженсу с протянутой для пожатия рукой, сияя, как жених, и всем существом излучая доброжелательность. Тидженс убрал под стол правую руку, чтобы избежать розовой пухлой ладони Порта Скасо, и холодно продолжил:

– В дополнение прошу отметить, что вышеупомянутый мистер Дюшмен страдал навязчивыми припадками непристойного, а последнее время агрессивного свойства. Припадки случались регулярно, обычно в субботу утром. Это было связано с тем, что по пятницам он соблюдал строжайший пост. А еще пил. Он пристрастился пить во время поста, потому что имел привычку допивать вино для причастий после службы. Такое нередко случается. Последнее время он вел себя по отношению к миссис Дюшмен крайне агрессивно. Миссис Дюшмен, напротив, относилась к мужу с величайшим уважением и заботой, она могла бы сдать его в лечебницу гораздо раньше, однако, учитывая, каким угнетающим будет для него заточение в периоды просветлений, она воздерживалась. Я лично был свидетелем ее подлинно мученического терпения. Что касается Макмастера и миссис Дюшмен, я готов засвидетельствовать, что они вели себя крайне добродетельно. Их взаимная симпатия ни для кого не была секретом. И полагаю, неукоснительное соблюдение правил приличия в период ожидания никем не будет оспорено.

– Нет-нет! Что вы! Крайне добродетельно! Как вы изволили выразиться…

– Миссис Дюшмен, –  продолжал Тидженс, –  долгое время исполняла обязанности хозяйки на литературных пятницах –  задолго до их женитьбы. Но, как вам известно, литературные вечера Макмастера –  событие, открытое для всех и… почти легендарное.

– Да-да! Разумеется! –  вновь затараторил лорд Скасо. –  Я почел бы за честь получить приглашение для леди Скасо.

– О нет, пусть она просто приедет. Я их предупрежу, ей будут рады. Хотя сегодня у них особый случай. Однако миссис Макмастер никогда не оставалась на ночь, она садилась на последний поезд в Рай, ее провожала одна девушка. Я сам иногда их провожал, когда Макмастер был занят написанием еженедельной статьи для одной из газет. А на следующий день после похорон мистера Дюшмена они поженились.

– Их не в чем упрекнуть, –  провозгласил лорд Порт Скасо.

– Я и не собирался, –  сказал Тидженс. –  Поистине ужасные страдания миссис Дюшмен объясняют и полностью оправдывают ее стремление как можно скорее найти защиту и поддержку. Они откладывали объявление о женитьбе отчасти, чтобы соблюсти положенный траур, отчасти потому, что миссис Дюшмен глубоко убеждена, что при том, сколько горя происходит сейчас в мире, свадебный пир и проявления радости со стороны невоюющих совершенно неуместны. Все же сегодня состоится маленький праздник в честь объявления о женитьбе. –  Он помолчал, обдумывая свои дальнейшие слова.

– Конечно-конечно, я все понимаю, –  воскликнул лорд Порт Скасо. –  Полностью поддерживаю! Поверьте, мы с леди Скасо сделаем все возможное. Все возможное! Замечательные люди! Дорогой Тидженс, ваше поведение… очень благородно…

– Подождите, –  вмешался Тидженс. –  Тот случай в августе четырнадцатого на границе с Шотландией…

– Дорогой друг! –  воскликнул лорд Скасо. –  Прошу вас. Умоляю.

– Незадолго до этого, –  продолжил Тидженс, –  мистер Дюшмен напал на свою жену с необычайной жестокостью. Что и привело к его помещению в лечебницу. Она получила не только синяки, но и серьезные внутренние повреждения, не говоря уже о нервном потрясении. Ей была просто необходима перемена места. Надеюсь, что и здесь вы согласитесь со мной, что их поведение опять же было… приличным и правильным.

– Конечно-конечно! –  закивал лорд Скасо. –  Мы с леди Порт Скасо еще до вашего рассказа подумали, что они вели себя даже слишком порядочно. Он ночевал в Джедборо.

– Да, даже слишком порядочно. Меня попросили проводить миссис Дюшмен домой. Это, разумеется, было неверно истолковано.

Порт Скасо пришел в восторг от того, что хотя бы двое несчастных, страдающих по вине отвратительных законов о разводе, благодаря своей порядочности и благоразумию обрели желаемое.

– Боже мой, Тидженс! –  вскричал он. –  Если кто-нибудь посмеет хоть слово против вас сказать… Как блистательно вы заступились за друга! Какая безграничная преданность!

– Подождите немного, Порт Скасо, –  попросил Тидженс, расстегивая нагрудный карман.

– Вот поступок достойного человека, –  не унимался лорд Скасо. –  А теперь вы отправляетесь во Францию. Если кто-нибудь… посмеет…

При виде коричневой книжечки с зеленым переплетом в руках Тидженса Сильвия вскочила. Когда Тидженс извлек из внутреннего кармана чек не первой свежести, она в три шага подошла к нему.

– Ох, Крисси! –  воскликнула она. –  Неужели он посмел? Вот мерзавец!

– Посмел, –  ответил Тидженс.

Он протянул замасленный чек банкиру. Порт Скасо смотрел на него в недоумении.

– «Счет превышен», –  прочел он. –  Почерк Брауни, моего племянника. Задолженность клубу… Это…

– Ты ведь этого так не оставишь? –  спросила Сильвия. –  Слава богу, ты этого так не оставишь!

– Нет, не оставлю, –  подтвердил Тидженс. –  Ни в коем случае.

Лицо банкира приобрело жесткое и подозрительное выражение.

– Насколько я понимаю, –  начал он, –  вы превысили счет. Так делать нельзя. Какую сумму вы задолжали?

Тидженс протянул лорду Порт Скасо банковскую книжку.

– Я совсем не понимаю твоей логики, –  сказала Сильвия Тидженсу. –  Некоторые вещи ты готов стерпеть, некоторые –  нет.

– Я бы стерпел, –  ответил Тидженс. –  Но мне нужно думать о сыне.

– В прошлый четверг я выступила твоим гарантом с лимитом на тысячу фунтов. Ты же не мог потратить тысячу?

Порт Скасо с совершенно непроницаемым лицом переворачивал страницы банковской книжки.

– Ничего не понимаю, –  пробормотал он. –  На вашем счету, кажется, есть деньги. Вы вообще никогда не превышали лимит счета, разве что на незначительную сумму на день-другой.

– Вчера я превысил лимит на пятнадцать фунтов, –  сказал Тидженс. –  Полагаю, часа на три-четыре. Пока шло письмо от моего армейского казначея до вашего главного офиса. В течение этих двух-трех часов ваш банк решил отклонить два из шести моих чеков –  оба на сумму меньше двух фунтов. Еще один чек отправили в мой штаб в Илинге. Точной суммы не помню, но там также была пометка «счет превышен», сделанная тем же почерком.

– Боже мой! –  ужаснулся банкир. –  Значит, вы разорены!

– Совершенно верно, разорен, –  подтвердил Тидженс. –  В этом мне любезно помогли.

Лицо банкира, принявшее было выражение полного отчаяния, прояснилось.

– У вас наверняка есть другой счет. Спекулятивный, где вы ушли в сильный минус. Я лично частными счетами не занимаюсь, только очень большими, которые влияют на политику банка.

– А зря, –  заметил Тидженс. –  Вам следовало бы заниматься и самыми маленькими счетами, именно из них и складывается ваше состояние. У меня счет только один. Я никогда в жизни не играл на бирже. Я много потерял на российских ценных бумагах. Много по своим меркам, но на них ведь никто не выиграл, верно?

– Вы играли на скачках, –  нашелся Порт Скасо.

– Ни пенса не поставил за всю жизнь, –  отверг предположение Тидженс. –  Я слишком хорошо разбираюсь в лошадях.

Порт Скасо перевел глаза с Тидженса на Сильвию. Ей он доверял больше.

– Кристофер никогда не делает ставок и не играет на бирже, –  сказала она. –  А его личные расходы меньше, чем у кого бы то ни было в городе. Их практически нет.

Лицо Порта Скасо вновь стало подозрительным.

– Думаете, мы с Кристофером сговорились, чтобы вас шантажировать?

– Нет, что вы, –  ответил банкир. –  Но иное объяснение кажется невероятным. По-вашему, банк виноват? Банк? Как вы сами это объясняете? –  Теперь он обращался к Тидженсу; голова его утратила идеальную округлость –  подбородок стал квадратным из-за сжатых челюстей.

– Сейчас скажу. А дальше решайте сами. Десять дней назад я получил приказ о выступлении. Я передал свои текущие дела, затем немедленно выписал необходимые чеки –  за пошив формы и офицерскую столовую –  всего один фунт двенадцать шиллингов. Еще пришлось купить компас и револьвер, старые изъяли санитары Красного Креста в госпитале.

– Боже мой! –  воскликнул Порт Скасо.

– Вы разве не знали, что они имеют привычку кое-что изымать? –  спросил Тидженс и продолжил: –  В общей сложности я превысил счет на пятнадцать фунтов, однако причин для беспокойства не было, поскольку военный казначей должен был перевести мое жалование в начале месяца. Как видите, заплатили они только сегодня утром –  тринадцатого числа. Впрочем, из моей банковской книжки видно, что они всегда платят ближе к тринадцатому. Два дня назад я обедал в клубе и выписал чек на один фунт, четырнадцать шиллингов и шесть пенсов. Фунт десять –  на личные расходы, четыре шиллинга шесть пенсов –  на обед.

– Тем не менее вы оказались в минусе, –  строго заметил банкир.

– Ровно на два часа, –  ответил Тидженс.

– Что вы предлагаете? Мы сделаем все возможное.

– Не знаю. Делайте что считаете нужным. Учтите, что вам придется объясниться с военным руководством. Если меня отправят под трибунал, это повредит вашей репутации больше, чем моей, –  поверьте. У меня есть одно предположение относительно банка.

Порт Скасо мелко задрожал.

– Какие еще предположения? Вы… черт побери… На что вы намекаете? Вы смеете утверждать, что мой банк… –  Остановив себя на полуслове, он провел ладонью по лицу. –  Но вы же разумный и порядочный человек. О вас ходят слухи. Но я им не верил. Ваш отец всегда очень хорошо о вас отзывался. Помню, он говорил, что, если вам понадобятся деньги, вы всегда можете снять с его счета три или даже четыре сотни. Совершенно непостижимо. Как же так? –  Он вновь разволновался. –  Это удар ниже пояса!

– Послушайте, лорд Скасо, –  сказал Тидженс. –  Я всегда питал к вам уважение. Поступайте, как сочтете нужным. Уладьте дело для нас обоих любым способом, не вредящим репутации вашего банка. Я уже подал заявление об уходе из клуба.

– Только не клуб, Кристофер! –  воскликнула Сильвия.

Порт Скасо даже покачнулся от неожиданности.

– Но если вы ни в чем не виноваты? Нельзя же… уйти из клуба! Я состою в управляющем комитете. Я все им объясню самым подробным образом, в самых лестных выражениях.

– Вы не сможете ничего объяснить, –  сказал Тидженс. –  Слухи вас опередили. Половина Лондона обо мне сплетничает. Вы хорошо знаете беззубых членов вашего комитета. Андерсон… Фолиот. И дружок моего брата Рагглз.

– Друг вашего брата Рагглз, –  повторил Порт Скасо. –  Подождите-ка! Он при дворе, не так ли? Послушайте… –  Он сбился с мысли. –  Конечно, нельзя превышать лимит. Но если ваш отец разрешал вам воспользоваться его счетом… Вы прекрасный человек. Я вижу по банковской книжке. Там только выплаты приличным торговцам на разумные суммы. Именно такие книжки я любил, когда работал младшим клерком. –  От давних воспоминаний он растрогался и окончательно сбился.

В комнату вернулась Сильвия –  они и не заметили, как она выходила, –  тоже с письмом в руке.

– Послушайте, не переживайте так. Дайте слово, что сделаете все возможное, когда убедитесь, что факты, предоставленные мной, верны. Я бы вовсе вас не беспокоил, если бы не миссис Тидженс. Одинокий мужчина переживет позор или умрет. Но почему миссис Тидженс должна гадать, переживет ли позор ее непутевый муж?

– Но ведь так же нельзя! –  причитал Порт Скасо. –  Это неправильно! Вы не должны брать все на себя. Я, право, в замешательстве.

– Вы не имеете права на замешательство, –  сказала Сильвия. –  Банк – ваше детище, и вы должны заботиться о его репутации. Вам надо быть осмотрительнее.

Порт Скасо, который на пару шагов отступил от стола, сделал два шага вперед, почти нависая над ним.

У Сильвии раздувались ноздри.

– Тидженс не выйдет из вашего дурацкого клуба! Ни за что! Ваш идиотский комитет официально попросит его забрать заявление. А потом он уйдет навсегда. Ему нечего делать среди таких, как вы! –  Она сделала паузу, тяжело дыша. –  Вы все поняли?

«Странно, что-то тут не сходится. Вовсе на нее не похоже», –  подумал Тидженс.

– Не знаю… –  пробормотал банкир. –  Не знаю, смогу ли убедить членов комитета.

– Придется! –  отрезала Сильвия. –  А знаете почему? Потому что Кристофер не превышал лимит. В прошлый четверг я поручила вашим работникам перевести на счет моего мужа тысячу фунтов. Свою волю я также подтвердила письмом, копию которого сохранила и предъявила горничной в качестве свидетельницы. Также я сохранила справку об отправке письма и квитанцию. Вот они.

Порт Скасо бормотал, изучая письмо:

– Адресовано Браунли. Да, квитанция отправки письма Браунли. –  Он внимательно с обеих сторон рассмотрел зеленый бланк. –  Это было в четверг. Сегодня понедельник. Указание продать акции компании «Норт-Уэстерн» на тысячу фунтов и перевести на счет… Но почему тогда?

– Хватит тянуть время! Ваш племянник и раньше проворачивал подобные дела. Я вам расскажу. В прошлый четверг за ланчем ваш племянник сообщил мне, что юристы брата Кристофера закрыли возможность тратить в долг под залог Гроуби. Для всех членов семейства. Ваш племянник сказал, что хочет застать Кристофера врасплох –  именно так он и выразился –  и отклонить первый же его чек. Признался, что ждал случая с начала войны, а теперь решение брата предоставило ему возможность. Я умоляла его не делать этого.

– Боже! Неслыханный случай! –  откликнулся банкир.

– Вовсе нет, –  возразила Сильвия. –  Кристофер уже раз пять защищал перед трибуналом задиристых и обездоленных младших лейтенантов, попавших в такое же положение. Последний случай был точно такой же.

– Боже мой! –  вновь запричитал банкир. –  Ведь эти люди отдают жизнь за страну! Вы хотите сказать, что Браунли сделал это в отместку за то, что Тидженс защищал кого-то перед трибуналом? А ваша тысяча… она не отмечена в банковской книжке вашего мужа.

– Разумеется нет, –  сказала Сильвия. –  Ее так и не перевели. В пятницу я получила письмо из банка, в котором сообщалось, что акции «Норт-Уэстерн» идут в рост и продавать их нежелательно. Я в тот же день отправила срочную телеграмму, требуя исполнить мою волю. С тех пор ваш племянник названивает мне, уговаривая не спасать мужа. Только что звонил. Предлагал уйти к нему.

– Достаточно, Сильвия! –  взмолился Тидженс.

– Нет уж, пусть знает! –  отрезала Сильвия.

Порт Скасо прятал лицо в пухлых розовых ладонях.

– Боже! –  вскричал он. –  Ох уж этот Браунли!

Тут вошел брат Тидженса Марк. Он был ниже ростом, смуглее и суровее, чем сам Тидженс, а его синие глаза были еще более выпуклыми. В одной руке он держал котелок, а в другой зонт, на нем был темно-серый пиджак, на груди висел бинокль для скачек. Марку не нравился Порт Скасо, а тот, в свою очередь, ненавидел Марка. Особенно после недавнего посвящения в рыцари.

– Привет, Скасо! –  бросил Марк, не удостоив приветствием жену брата.

Он стоял неподвижно, обводя комнату глазами, –  взгляд его упал на маленькое бюро, стоявшее на письменном столе в нише между книжными полками.

– Я вижу, оно все еще у тебя, –  сказал он Тидженсу.

– Не совсем, –  ответил Тидженс. –  Бюро уже продано сэру Джону Робертсону. Он заберет приобретение, когда в его коллекции появится место.

Порт Скасо неверной походкой обошел обеденный стол и стал смотреть на улицу из длинного окна. Сильвия вернулась на свой стул у камина. Братья стояли друг напротив друга. Кристофер напоминал мешок с зерном, а Марк – деревянного резного истукана. Их окружали золотистые корешки книг, перемежающиеся с синевой зеркал. Алло-Центральная убирала со стола.

– Я слышал, ты завтра уезжаешь, –  произнес Марк. –  Надо бы поговорить.

– Отправляюсь в девять с вокзала Ватерлоо, –  ответил Тидженс. –  У меня мало времени. Можешь прогуляться со мной до Военного министерства, если хочешь.

Марк проводил глазами черно-белую фигуру горничной. Та вышла с подносом. Кристофер вдруг вспомнил, как Валентайн Уонноп убирала со стола в доме своей матери. Даже быстрее Алло-Центральной.

– Порт Скасо! Раз уж вы здесь, у меня и к вам есть дело. Я отменил финансовую гарантию, предоставленную отцом моему брату.

– Причем за наш счет. Это уже всем известно, –  буркнул Порт Скасо, по-прежнему глядя в окно, но достаточно громко, чтобы его услышали.

– Однако я желаю, –  продолжил Марк Тидженс, –  ежегодно выделять брату тысячу фунтов с моего собственного счета в случае необходимости. Не больше тысячи в год.

– Напишите письмо в банк, –  сказал Порт Скасо. –  Я не занимаюсь счетами клиентов в свободное время.

– А надо бы заниматься! –  ответил Марк Тидженс. –  Вы же этим зарабатываете на хлеб, не так ли?

– Не стоит беспокоиться, Марк, –  вмешался Тидженс. –  Я все равно закрываю счет.

Порт Скасо стремительно обернулся.

– Умоляю вас не делать этого! –  воскликнул он. –  Прошу о возможности… иметь честь и дальше обслуживать ваши финансы.

Челюсти у него нервно двигались, на фоне окна его круглая голова напоминала фонарь на столбе. Он обратился к Марку Тидженсу:

– Передайте вашему другу мистеру Рагглзу, что я предоставляю вашему брату право в случае необходимости пользоваться моим собственным счетом –  личным счетом! Я говорю это, чтобы выразить уважение к вашему брату, поскольку знаю, что он не возьмет на себя обязательств, которые не в силах выполнить.

Марк Тидженс стоял неподвижно, одной рукой слегка опираясь на изогнутую ручку зонта, другой демонстрируя белую шелковую подкладку котелка –  самую светлую вещь в комнате.

– Это ваше дело, –  сухо сказал он Порту Скасо. –  Я прошу вас ежегодно переводить тысячу фунтов на счет моего брата –  до новых указаний.

Тидженс был до глубины души тронут. Сначала всплывшие в памяти названия, потом благородный жест банкира –  кажется, удача повернулась к нему лицом и ветер переменился. Он растроганно сказал:

– Разумеется, Порт Скасо, я не буду закрывать свой никчемный счет, если вы в нем заинтересованы. Мне льстит ваше внимание. Я всего лишь хотел избежать… семейных неурядиц. Буду, однако, крайне признателен, если вы не будете переводить деньги брата на мой счет. Я не хочу брать его деньги.

Потом он сказал Сильвии:

– Обсудите детали нашего дела с Портом Скасо.

Потом Пору Скасо:

– Безмерно вам обязан! Леди Скасо лучше навестить Макмастера сегодня вечером –  хотя бы на минуту, не позже одиннадцати.

Затем брату:

– Пойдем, Марк. Я иду в Военное министерство. Поговорим по дороге.

Сильвия почти робко спросила:

– Мы еще увидимся? Я знаю, ты занят сегодня.

«Чрезвычайно странно», –  вновь промелькнуло в голове у Тидженса.

– Да, –  сказал он вслух. –  Я заберу тебя от леди Джоб, если меня не задержат в Военном министерстве. Как ты знаешь, я ужинаю у Макмастера, вернусь, вероятно, не поздно.

– Если это удобно, я ненадолго сама заглянула бы к Макмастеру. Я буду с Клодин Сэндбах и генералом Уэйдом. Мы собирались на русский балет. Заскочим на минутку.

Тидженсу не пришлось долго думать, он мгновенно ответил:

– Конечно! Очень любезно с твоей стороны.

Он направился к двери, но с полпути вернулся. Ему захотелось поделиться с Сильвией новой радостью:

– Я все-таки вспомнил слова той песни! Там было так: «Где-то… но где?.. лик невидимый есть; голос неслышный есть где-то». Имя поэта не помню. Надеюсь, успею вспомнить.

Сильвия, побледнев как полотно, холодно сказала:

– Глупая песня. Не стоит и вспоминать.

Когда Тидженс вышел, она прижала платок ко рту. Как-то раз, услышав эту песню на благотворительном концерте, она расплакалась. Перечитав текст песни в программке, едва сдержала слезы. Программку она потеряла, и эти слова больше ей не встречались. Однако они остались где-то глубоко в памяти –  как ужасное предчувствие, как нависший над головой меч.