Когда они вышли за боковую калитку, Тидженс закурил трубку, предварительно прочистив и чашу, и мундштук хирургической иглой –  по его опыту, лучшим средством для очистки трубок. Игла была сделана из немецкого серебра, гибкая, прочная и неподвластная ржавчине. Покончив с трубкой, он методично стер с иглы липкий налет от сгоревшего табака. Мисс Уонноп молча наблюдала за ним, он ощущал ее взгляд затылком. Когда он, убрав иглу на место в блокнот, а блокнот –  в пухлую сумку, развернулся, девушка двинулась впереди него по узкой дорожке. Идти можно было только гуськом, по левую руку высилась десятифутовая живая изгородь из рябин и уже отцветающего шиповника, а с правой стороны росла высокая, по колено, трава, кланяясь в ноги проходящим. Солнце стояло ровно в зените, зяблики пели «чирик-чирик!», Тидженс видел перед собой спину девушки, находя зрелище вполне приятным.

«Очень по-английски», –  подумал Тидженс. Мужчина и девушка идут по полям, средь нескошенных трав. Он благороден, опрятен и строг, она добродетельна и здорова; он хорошего происхождения, она, разумеется, тоже; оба мужественно переваривают обильный завтрак.

Завтракали они в роскошном поместье, в компании достойнейших людей, и выходит, что прогулка их санкционирована церковью, государством, друзьями, матерью Валентайн и даже старой девой мисс Фокс.

Оба знают названия птиц и трав: зяблик, зеленушка, овсянка (не путать с зябликом, овсянка из другого семейства), садовая славка, трясогузка –  ее еще называют посудомойкой. Ох уж эти милые местные словечки! Белая россыпь маргариток в траве; за изгородью, сколь хватает глаз, –  марево трав в сизой утренней дымке: мать-и-мачеха, дикий белый клевер, люцерна; на местной суглинистой почве растет лучшая в мире смесь трав для пастбища, и их названия должен знать каждый образованный человек. У изгороди –  подмаренник, крапива, лютики (в Суссексе их называют кукушником), примула (или первоцвет), репейник и лопух (оба слова у простонародья служат ругательствами), листья фиалки (цветы, конечно, уже отошли), девий корень, дикий клематис, который потом становится старческим усом (его еще называют плакун-травой). Девушки в наших краях именуют его длинными пурпурами, а пастухи используют более вульгарное название. Сочно, по-деревенски!

Вот идут по полям благородный муж и прекрасная дева, головы их до отказа забиты бесполезной информацией, цитатами и дурацкими названиями. В мертвой тишине, не способные разговаривать после слишком хорошего завтрака, перед, возможно, очень скверным обедом. Благородный муж предупрежден, что готовить обед будет прекрасная дева, а значит, его ждет резиновая холодная говядина, размокшая остывшая картошка в блюде из китайского фарфора (разумеется, ненастоящего). Переросшие салатные листья, обильно политые древесным уксусом (так, чтобы зубы сводило), маринованные огурцы, пара бутылок теплого трактирного пива, которое обязательно вспенится при открытии и забрызгает стены. Мужчине еще полагается стакан слабого портвейна. Все это после слишком обильного завтрака, который закончился в четверть одиннадцатого. А на часах всего полдень.

«Старушка Англия, –  весело воскликнул про себя Тидженс. –  Земля надежды и славы»[37]. Фа, переходящее в до-мажор, торжественные созвучия, безупречная и вдохновляющая гармония гимна. Контрабас, виолончель, скрипка, струнные и духовые. Величественный орган звучит всеми регистрами. Ему вторят пастушьи рожки на просторах страны. Звук, хорошо знакомый его отцу. Трубка. Как без нее английскому джентльмену? Табак хорошего качества. Красивая девичья спина. Английский полдень в середине лета. Лучший климат в мире. Каждый день создан для прогулок.

Тидженс, остановившись, нанес мощный удар ореховой тростью по высокому побегу златоцвета с его пушистыми матовыми листочками и мелкими лимонно-желтыми соцветиями. Растение грациозно повалилось, как будто дама в пышных юбках упала в обморок.

«Черт возьми, теперь я убийца, –  подумал Тидженс. –  Только руки мои не в крови, а в живительном соке невинного растения. И все равно –  настоящий джентльмен, мечта всех женщин». Он срубил еще два златоцвета и заячью капусту. Тень, но не от облаков, а от мрачных мыслей, вдруг легла на душистое разнотравье, окутав его вуалью –  белые маргаритки потускнели, зелень поблекла.

Боже мой! –  думал Тидженс. Церковь, правительство, армия. Достопочтенные министры, члены оппозиционной партии и банкиры. Весь правящий класс. Все прогнило. Слава богу, есть хотя бы флот. Хотя и он, возможно, прогнил. Кто знает. Так ли уж «не нужны бастионы Британии[38]?» Вся надежда на строгого молодого человека и благодетельную девушку в летних полях: он консерватор до мозга костей, она воинственная суфражистка. Сражается за свои права. И правильно делает. В наше время это самый честный, самый добродетельный путь для женщины. Выкрикивать лозунги очень даже полезно для легких. Бить полицейских по каскам. «Нет, вам бить, пожалуй, не стоит. Предоставьте это мне, мисс». Она таскает тяжелые плакаты в процессиях на двадцать миль по улицам прогнившей столицы. Восхитительно.

Тидженс был готов поспорить, что девушка невинна. Это читалось во взгляде. Красивые глаза. Прелестная спина. Ребяческая дерзость. Бесспорно, лучше таскать транспаранты, чем год за годом жить с распутником-мужем, сходя с ума, как мартовская кошка. Незавидная участь большинства британских женщин. Она постигла бы и мисс Уонноп. Одним словом, благослови Господь молодого принципиального тори и боевую девочку-суфражистку! На них и держится Англия.

Тидженс убил еще один цветок.

«Ей-богу, попали мы в передрягу. Оба. И она, и я. Генерал лорд Эдвард Кэмпион, леди Клодин Сэндбах и временно отстраненный, но все равно достопочтенный Пол, уж конечно, разнесут сплетню. Потом зашамкают беззубыми ртами завсегдатаи клубов и заскрипят перья, вычеркивая нас из списков гостей. «Я, как старинный друг вашего отца, сожалею, мой мальчик, однако…» Черт возьми, кто же кладет фисташки в студень? Мерзкое послевкусие. И мысли от этого мрачные. Я-то думал, мой луженый желудок все переварит. Но нет! Мысли накатили. Совсем я расклеился. А все почему? Мы неправильно питаемся и неправильно живем. Наша пища рассчитана на охотников, а мы сидим целыми днями. Англия –  страна пилюль. «Das Pillenland», как называют нас немцы. Совершенно справедливо. Я ем баранину и репу, будто охотник, а сам сижу в конторе, увязнув по макушку в бюрократической грязи. Черт побери! Я не лучше миссис Дюшмен, а Сильвия ничем не лучше своего мужа. Что за мысли накатили? Видимо правда, что мясо, перевариваясь, выделяет яд –  от этого и неврастения. Бедный Макмастер! Пропал, бедолага. Ему бы лучше любоваться этой девочкой. Мог бы петь «Горянку Мэри», а вышло «Конец мужских мечтаний». Навеки повязал себя с распутницей, сошедшей с картин прерафаэлитов. Можно написать это на его визитной карточке, да и на надгробии тоже».

Тидженс вдруг остановился. Им с мисс Уонноп тоже нельзя гулять вместе!

«Хотя к черту все, –  сказал он себе. –  Пусть отвлекает внимание от Сильвии. Остальное меня не касается. Ее все равно наверняка уже вычеркнули из всех этих мерзких списков как суфражистку».

Мисс Уонноп, на расстоянии крикетного поля от него, перемахнула через низкую изгородь –  левая нога на нижней перекладине, правая –  на верхней, и вот она уже на белой пыльной дороге, которую им, вероятно, нужно пересечь. Она ждала, все еще стоя к нему спиной. Ее ловкость и тонкие плечи теперь выглядели бесконечно жалобно. Впутать ее в скандал –  все равно что подрезать щеглу крылья. Яркой, золотистой хрупкой птичке, что в солнечном свете трепещет в воздухе над чертополохом. Даже хуже! Все равно что выколоть глаза зяблику, как делают некоторые птицеводы. Немыслимо.

«Чирик-чирик!» –  послышалось с вяза за изгородью. Звук вывел Тидженса из себя; он проворчал:

– Глупая птица! Плевать мне на твои глаза.

Никчемный зяблик с выколотыми глазами поет лучше соловья, а вот девушка с испорченной репутацией… Он мысленно обратился к спине мисс Уонноп: «Плевать мне на вашу репутацию».

Зачем было прилюдно заговаривать с незнакомым мужчиной? В этой стране так не делают! Мы же не в Ирландии, где ценят честность и порядочность. Там люди режут друг друга по веским причинам –  католики против протестантов, а не из-за глупых приличий. Гуляйте по Ирландии и говорите с каждым встречным, но избегайте английских джентльменов –  они вас погубят.

Тидженс неуклюже полез через изгородь.

Ну что ж, так тому и быть. Мисс Уонноп может помахать ручкой своей репутации. Заговорив с незнакомцем, она пала в глазах церкви, армии, кабинета министров, чиновников, членов оппозиции, матушек и старых дев. Очевидно, нельзя поговорить с мужчиной (даже при свете дня посреди поля для гольфа), не став прикрытием для какой-нибудь Сильвии.

«Значит, пусть будет прикрытием. Пусть вылетает из всех дурацких списков. Она жертва обстоятельств, а я подлец и мерзавец. Хоть бы нас уже застали вместе, тогда все точно встало бы на свои места», –  подумал Тидженс.

Впрочем, оказавшись рядом с мисс Уонноп на обочине и увидев, что пыльная дорога уходит вправо, потом влево, а противоположная сторона огорожена сплошной стеной, он занервничал:

– Где следующая калитка? Ненавижу ходить по дорогам.

Мисс Уонноп, не поднимая головы, повела подбородком:

– Ярдах в пятидесяти.

– Скорее! –  воскликнул Тидженс, почти переходя на рысь. Что, если из-за поворота покажется автомобиль с генералом Кэмпионом, леди Клодин и Полом Сэндбахом в полном составе? Впрочем, достаточно встретить одного из них, например генерала в его любимом экипаже. «Пусть только тронут девушку, я им шеи посворачиваю, ей-богу! –  подумал он, прибавляя шагу. –  Ведь, как назло, кого-нибудь встретим. Эта дорога прямиком идет к парадному входу Маунтби».

Мисс Уонноп трусила позади. Она находила Тидженса ужасно странным –  более того, похожим на сумасшедшего. Нормальные люди, если торопятся (а им сейчас некуда торопиться), идут в тени деревьев по обочине, а не несутся по солнцепеку посередине дороги. Что ж, пусть поступает как знает. У следующего поля она ему скажет, что не собирается из-за него потеть. Пусть таращит на нее свои внимательные бульдожьи глаза на выкате. В нарядной блузке она ощущала себя хладнокровной и строгой.

На дороге показалась упряжка.

Значит, он наврал ей за завтраком, что полиция их больше не ищет. Мерзавец! Это же полицейская карета! Валентайн не стала терять времени –  она не такая дурочка, как Аталанта. Не оглядываясь, девушка рванула с места. Обогнав Тидженса на ярд, она влетела в ближайшие «поцелуйные» воротца. Они были устроены таким образом, чтобы скот не мог выбраться на дорогу, –  калитка ходила на петлях между двумя заборами, расположенными буквой V. Тидженс, не догадавшись подождать, пока Валентайн окажется на другой стороне, сопя, влетел следом. Они оказались прижаты друг к другу и стояли лицом к лицу, тяжело дыша. Сквозь узкий проем протиснуться можно было, лишь тесно прижавшись, отсюда и произошло название. Однако этот йоркширский увалень, очевидно не разобравшись в конструкции, рванул на волю, как обезумевший бык. Теперь они застряли.

Три недели в тюрьме Уондсфорда. Боже милосердный!

Откуда-то сверху раздался голос миссис Уонноп. Слава богу, это была всего лишь мать Валентайн, ее круглое румяное лицо сияло из коляски, запряженной беспокойной кобылкой.

– Можете, конечно, припереть мою Валли к калитке и удерживать, но она даже с учетом форы в семь ярдов добежала до ворот первой. Оправдывает ожидания отца.

Будто они в догонялки играли, как дети. Женщина простодушно улыбалась Тидженсу. Рядом сидел возница в черной, надвинутой на глаза шляпе с благообразной, как у святого Петра, бородой.

– Мальчик мой! –  воскликнула она. –  Мой дорогой мальчик! Какое счастье принимать вас в своем доме.

Черная кобыла встала на дыбы, «святой Петр» решительно натянул поводья. Миссис Уонноп невозмутимо продолжила:

– Стивен Джоэл, я еще не закончила.

Тидженс сердито взглянул на лоснящийся от пота лошадиный живот.

– Скоро закончите, –  предрек он, –  если не смените подпругу. Так и шею сломать можно.

– Ну что вы, –  возразила миссис Уонноп, –  Джоэл купил упряжь только вчера.

– Слезай! –  яростно приказал вознице Тидженс.

Затем обхватил лошадиную морду –  лошадь нервно раздувала ноздри, но почти сразу доверчиво ткнулась Тидженсу в грудь.

– Вот так! Умница! –  приговаривал он.

Лошадь слегка успокоилась. Старый кучер кое-как слез с облучка.

– Заведи ее в тень под тем деревом. Не трогай удила: у нее рот болит. Где ты купил все это добро? На ашфордском рынке за тридцать фунтов? Хм, цена неплохая. Но, черт побери, разве ты не видишь, что это упряжь для пони ростом в тринадцать ладоней, а у тебя кобыла в шестнадцать с половиной? Ослабь удила на три дырки: чуть язык не порвал животному! Лошадка с норовом. Будешь две недели кормить ее зерном, она разнесет тебя, фургон и конюшню в щепки.

Тидженс собственноручно откатил экипаж вместе с довольной миссис Уонноп в тень вязов.

– Ослабь уздечку, черт возьми! –  сказал он кучеру. –  А, боишься!

Он сам ослабил уздечку, испачкав руки в седельном жире, который терпеть не мог. Затем сказал:

– Придержишь ей голову или тоже струсишь? Я бы на ее месте тебе руки пооткусывал.

– Может быть, вы подержите? –  обратился он к мисс Уонноп.

– Нет! –  откликнулась та. –  Я боюсь лошадей. Могу водить любую машину, а лошадей боюсь.

– Правильно делаете, –  усмехнулся Тидженс. Отступив, он взглянул на лошадь. Та опустила морду и согнула заднюю левую ногу, слегка касаясь носком земли –  поза расслабления.

– Пожалуй, успокоилась, –  решил Тидженс.

Неуклюже нагнувшись, потный и перепачканный жиром, он принялся ослаблять ремни. Подпруга лопнула у него в руках.

– И то правда, –  сказала миссис Уонноп. –  Если бы вы не заметили, я через три минуты была бы мертва. Коляска перевернулась бы.

Тидженс достал большой многофункциональный нож с роговой рукояткой, какие обычно носят с собой школьники. Вытащил шило и обратился к кучеру:

– У тебя есть швейная нитка? Веревка? Проволока для кроличьих силков? Неужели и проволоки нет? Ни за что не поверю.

Кучер отрицательно качал надвинутой на глаза шляпой. Господин был явно из числа «знатных», что подают в суд за браконьерство, когда находят проволоку для ловли кроликов.

Тидженс, положив ремень подпруги на ось, стал прокалывать шилом дырки.

– Я тут порукодельничаю немного, –  сказал он миссис Уонноп. –  Еще месяцев шесть прослужит. Завтра я помогу продать все это добро.

– Полагаю, выручите всего фунтов десять, –  вздохнула миссис Уонноп. –  Надо было самой ехать на рынок.

– Ну уж нет! –  возмутился Тидженс. –  Я продам за пятьдесят –  или я не йоркширец. Ваш кучер не мошенник. Сбрую он купил выгодно, но понятия не имеет, что подходит для дам. Вам подошли бы белый пони и плетеная коляска.

– О, я люблю слегка пощекотать нервы, –  возразила миссис Уонноп.

– Разумеется, –  ответил Тидженс, –  но это уж слишком. – Вздохнув, он достал свою хирургическую иглу. –  Скреплю иглой, –  пояснил он. –  Она гибкая и будет держать вечно.

Но тут пришел на помощь «святой Петр», предложив все содержимое своих карманов: засаленный кожаный кисет, комок пчелиного воска, нож, трубку, кусок сыра и тусклую проволоку для ловушек. Решив, что «знатному» можно доверять, он поделился всем, что имел.

– Другое дело! –  обрадовался Тидженс и, распутывая проволоку, продолжил: –  Послушай… ты ведь купил упряжку у черного входа «Бараньей ноги»?

– У «Головы Сарацина», –  буркнул возница.

– Всего за тридцать фунтов, потому что продавцу срочно нужны были деньги. Я все понимаю. Почти за бесценок. Но такая лошадка не каждому подойдет. Разве что ветеринару или лошадиному перекупщику. Да и коляска слишком высока. Выбор и правда хорош. Только вот тебе уже не тридцать лет, верно? Кобыла сущая дьяволица, облучок высокий –  слезать трудно. К тому же ты наверняка два часа продержал лошадь на солнцепеке, ожидая хозяйку.

– За конюшней тень, –  пробормотал возница.

– Все равно она застоялась, –  мягко возразил Тидженс. –  Радуйся, что шею не свернул.

Он уже собрался взобраться на козлы, но миссис Уонноп, опередив его, уже восседала на невозможной высоте, на покатой узкой лавочке с мягкой обивкой.

– Нет, –  сказала она, –  в моем присутствии никому не позволено править моей лошадью, кроме моего кучера. Даже вам, мой дорогой.

– Тогда я поеду с вами, –  предложил Тидженс.

– О нет, –  возразила она. –  Свернуть шею в этом экипаже не позволяется никому, кроме меня и Джоэла. Возможно, я разрешу вам поездить сегодня вечером, если увижу, что лошадь годна к езде.

Когда возница забрался на место, миссис Уонноп, взмахнув кнутом, тронула кобылу с места. Потом, придержав, склонилась к Тидженсу.

– Бедная женщина, –  посетовала она. –  Надо ей как-то помочь. Она могла бы хоть завтра отправить мужа в сумасшедший дом. Она просто жертвует собой.

Лошадь пошла легкой ровной рысью.

– Твердая у вашей матушки рука, –  восхищенно сказал Тидженс мисс Уонноп. –  Редко встретишь столь искусную возницу среди женщин. Видели, как она придержала лошадь?

На протяжении всей сцены девушка внимательно наблюдала за ним с обочины сияющими, даже восхищенными глазами, в чем он прекрасно отдавал себе отчет.

– Довольны собой, да? –  предположила она.

– С подпругой я не очень хорошо справился, –  скромно ответил он. –  Давайте уйдем с дороги.

– Научили уму-разуму бедных слабых женщин, –  продолжала мисс Уонноп. –  Успокоили лошадь, как по волшебству. Женщин вы так же успокаиваете? Вы типичный английский помещик, прирожденный феодал. Мне жаль вашу жену. Кучер теперь ваш покорный слуга.

– Он будет лучше служить и вам, зная, что у вас есть влиятельные друзья. Такова логика простых людей. Уйдем с дороги.

– Очень уж вы торопитесь скрыться за изгородью. Скажите прямо, гонится за нами полиция или нет? Может быть, вы наврали за завтраком, чтобы успокоить нервную слабую женщину?

– Я не врал, –  сказал он, –  просто не люблю идти по дороге, когда рядом поля.

– Похоже на фобию –  у женщин такое часто случается, –  заметила мисс Уонноп.

Почти бегом миновав калитку, остановилась.

– Только не думайте, –  сказала она, –  что, сдержав полицию своим мужским могуществом, вы разрушили мои романтические мечты. Вовсе нет! Я не хочу, чтобы за мной гонялась полиция. Я умерла бы, если бы меня отправили в Уондсворт. Я трусиха.

– О нет, вы не трусиха, –  ответил Тидженс рассеянно.

Он был погружен в свои мысли, как, впрочем, и его собеседница.

– По-моему, вы настоящая героиня. Не потому, что упорно продолжаете действовать, хоть и боитесь последствий. Я бы сказал, вы умудряетесь ходить по грязи и не пачкаться.

Будучи слишком воспитанной, чтобы перебивать, она выждала, пока он закончит, прежде чем сказать:

– Давайте сразу договоримся. Очевидно, мама хочет часто вас видеть. Вы станете спасителем и талисманом, как ваш отец. Полагаю, вы вполне готовы –  вчера спасли меня от полиции, сегодня, похоже, спасли мамину шею. Также собираетесь выручить для нас двадцать фунтов. Вы ведь выручите, раз обещали? Двадцать фунтов для нашей семьи не пустяк. Таким образом, вы станете нашим bel ami![39]

– Надеюсь, что нет, –  отказался Тидженс.

– О, я вовсе не имею в виду, –  пояснила она, –  что вы добьетесь славы, крутя романы со всеми женщинами семьи Уонноп. К тому же, кроме меня, никого и нет. Но мама непременно навесит на вас всякие странные поручения, и для вас всегда найдется место за нашим столом. Зря морщитесь. Я готовлю вполне прилично, хоть и без особых изысков. Училась у профессиональной поварихи. Правда, она пила… Поэтому в половине случаев я готовила сама, а семья была привередливая. В Илинге все такие –  через одного члены окружного совета. Так что я знаю мужчин…

Она остановилась и добродушно добавила:

– Ради бога, скажите уже все, что думаете. Я была резка и прошу прощения. Неприятно стоять как чучело, пока невозмутимый и хладнокровный джентльмен спасает тебя, как настоящий адмирал Крайтон.

Тидженс болезненно поморщился. Девушка попала в точку: жена тоже упрекала его в излишнем хладнокровии.

– Нет, это нечестно! Я неблагодарная! –  воскликнула Валентайн. –  Вы всего лишь вели себя как знаток своего дела среди жалких профанов. Но, пожалуйста, скажите прямо. Вежливо и красноречиво, если по-другому не умеете. Скажите, что вы не лишены сочувствия к нашим целям, но самым решительным образом осуждаете наши методы.

Тидженс вдруг осознал, что эта женщина всерьез интересуется борьбой за права женщин, а не просто хочет вовлечь его в пустой разговор. Ответ его был честным и вдумчивым:

– Напротив. Я решительно одобряю методы, но цели у вас совершенно идиотские.

– А вы знаете, что мою подругу Герти Уилсон, которая в данный момент лежит в постели у нас дома, полиция разыскивает не только из-за вчерашнего набега, но и за поджог почтовых ящиков?

– Не знал. Что ж, вполне разумно. Если бы мои письма сгорели, я был бы раздосадован, но одобрил бы метод.

– Как вы думаете, –  спросила она серьезно, –  мы с мамой сильно рискуем, укрывая Герти? Не дай бог мама тоже пострадает! Она ведь даже не поддерживает суфражизм.

– Не знаю, что именно вам грозит, –  сказал Тидженс, –  но нам лучше как можно скорее вывезти мисс Уилсон из вашего дома.

– Вы поможете?

– Разумеется, –  ответил он. –  Ваша мама не должна испытывать неудобств. Она написала единственный стоящий роман со времен XVIII века.

Валентайн, остановившись, пылко произнесла:

– Слушайте, вы же не из тех мерзавцев, которые утверждают, что женщины не должны голосовать? Жизнь женщин ужасна! Правда-правда! Если бы вы видели то, что видела я, вы бы поняли. –  Голос ее стал глубоким, в глазах стояли слезы. –  Бедные женщины! –  продолжила она. –  Совершенно беспомощные существа. Мы должны изменить законы о разводе. Добиться улучшения условий труда. Вы бы тоже не потерпели, знай вы все, что известно мне.

Проявление эмоций как будто устанавливало между ними некую близость –  для Тидженса совершенно нежелательную, и он смутился. Женщины проявляют эмоции только перед членами семьи. Он сухо сказал:

– Возможно, не потерпел бы, но я об этом ничего не знаю.

– Да вы чудовище! –  воскликнула она. –  За эту резкость я уже не попрошу прощения. Не верю, что вы на самом деле так думаете, но даже сказать такое –  бессердечно.

Бессердечие также входило в число недостатков, приписываемых ему Сильвией, и Тидженс вновь поморщился.

– Знай вы историю с работницами армейской швейной фабрики в Пимлико, не говорили бы, что женщинам не нужно право голоса, –  настаивала мисс Уонноп.

– Прекрасно знаю этот случай, –  возразил Тидженс. –  Столкнувшись с ним по долгу службы, я нашел его блестящим доказательством того, что голосование –  вообще бесполезная штука.

– Значит, мы говорим о разных случаях, –  сказала она.

– Нет, об одном, –  продолжил Тидженс. –  Фабрика военной одежды в Пимлико принадлежит к вестминстерскому избирательному округу, а заместитель министра по военным вопросам –  его депутат. На последних выборах он победил с перевесом в шестьсот голосов. На швейной фабрике работало семьсот мужчин, получавших один шиллинг и шесть пенсов в час. Все они были избирателями Вестминстера. Все семьсот написали заместителю министра, требуя повысить зарплату до двух шиллингов и угрожая проголосовать против него на следующих выборах.

– Ну и что?

– А то, –  продолжил Тидженс, –  что заместитель министра просто уволил семьсот рабочих, которым платили восемнадцать пенсов, и нанял на их место семьсот работниц за десять пенсов. Что хорошего получили бы семьсот рабочих от права голоса? Что вообще от него хорошего?

Мисс Уонноп замешкалась с ответом, а Тидженс поспешно продолжил, не дав ей возможности опровергнуть:

– Вот если бы семьсот работниц вместе с другими угнетенными женщинами страны, пригрозив заместителю министра, начали жечь почтовые ящики и рыхлить поля для гольфа возле его загородного дома, то на следующей неделе им платили бы уже по полкроны. Это единственно верный способ. Так устроена феодальная система.

– Поля для гольфа мы бы не осмелились трогать, –  сказала мисс Уонноп. –  Этот вопрос даже поднимали на прошлом собрании союза[40], но решили, что выпад против спорта не принесет нам популярности. Лично я была за.

– Как прискорбно, –  простонал Тидженс, –  что женщины, объединившись в совет, тоже не могут перейти от слов к делу.

– Кстати, –  перебила его девушка, –  вы не продадите нашу лошадь, как обещали. Вы забыли, что завтра воскресенье.

– Тогда продам в понедельник, –  сказал Тидженс. –  А суть феодальной системы в том…

Обед был превосходным: холодная баранина и молодой картофель с мятным соусом и нежнейшим винным уксусом; вполне приличное столовое вино и прекрасный портвейн (миссис Уонноп обратилась к поставщикам покойного профессора). После еды в прихожей зазвонил телефон, и мисс Уонноп сама пошла ответить.

Коттедж был очевидно недорогим –  старый, довольно просторный и удобный, однако попытка хозяев придать уют комнатам с низкими потолками была столь же очевидна. Окна столовой выходили на обе стороны, через потолок тянулась балка; стол украшало столовое серебро, купленное на распродажах, и старые хрустальные бокалы; по обе стороны от очага стояли кресла, доставшиеся от деда. В саду виднелись дорожки из красного кирпича, подсолнухи, мальвы и алые гладиолусы. Все было скромным, но ухоженным, вплоть до ровно подвешенной калитки.

Тидженс во всем видел вложенный труд. Эта женщина всего несколько лет назад осталась без средств к существованию, в бедственном положении, едва сводила концы с концами. Сколько усилий понадобилось. И сколько еще предстоит. Сын в Итонской школе… Героизм –  хоть и бессмысленный.

Они сели в кресла у камина. Миссис Уонноп олицетворяла собой безупречную хозяйку и светскую даму. Женщина с кипучей (временами бьющей через край) энергией, но натерпевшаяся от жизни. Похожая на старого коня, который, умотав трех конюхов в конюшне, срывается с места, словно ретивый жеребец, но вскоре переходит на легкую рысь. На лице читались явные следы усталости, щеки, хоть и румяные от свежего воздуха, были испещрены морщинами. Сейчас, сидя в длинной кружевной шали, сложив на коленях пухлые ручки, она была подлинной викторианской великосветской дамой. Однако за обедом обронила, что уже четыре года каждый день, за исключением сегодняшнего, пишет по восемь часов подряд.

В субботний день ей не нужно было писать передовицу.

– Сегодня я сделала исключение, –  сказала она, –  только ради вас, потому что вы сын своего отца. Исключительно ради вас. Никто другой не заставил бы меня изменить привычке. Даже… –  Тут она назвала очень уважаемое ею имя. –  Честное слово!

За обедом миссис Уонноп рассуждала на глубокие отвлеченные темы, допуская невероятнейшие неточности, особенно в вопросах политики. Тидженс восхищался ее жизненным опытом.

Теперь же он сидел в роли дорогого гостя, на маленьком столике перед ним стояла чашечка кофе и портвейн.

– Друг мой, вы так заняты. Вам непременно нужно везти девушек в Плимсолл сегодня? Они молоды и безрассудны, а работа –  превыше всего.

– Дело не в расстоянии, –  сказал Тидженс.

– В расстоянии тоже, уверяю вас, –  улыбнулась она. –  Это двадцать миль за Тентерденом! Даже если отправитесь раньше десяти, с восходом луны, вернетесь только к пяти утра –  если ничего не случится. Впрочем, лошадь в порядке.

– Миссис Уонноп, –  начал Тидженс, –  я должен вам сказать, что о вашей дочери и обо мне ходят слухи. Грязные слухи!

Хозяйка дома, пребывая в собственных мыслях, рассеянно посмотрела на собеседника.

– Что-что? Ах да! Из-за случая на поле для гольфа. Выглядело, конечно, подозрительно. Вдобавок вы устроили переполох, защищая Валентайн от полиции.

После некоторого раздумья миссис Уонноп авторитетно заявила:

– Ничего, все уладится.

– Должен вам сказать, –  настаивал Тидженс, –  дело серьезнее, чем вы думаете. Полагаю, мне не следует здесь находиться.

– Что вы! –  ахнула она. –  Где же вам еще находиться? Я знаю, вы не в ладах с женой. Она у вас вздорная особа. Мы с Валентайн лучше о вас позаботимся.

Тидженс, который, несмотря ни на что, берег репутацию жены, насторожился. Он довольно резко уточнил, почему миссис Уонноп называет Сильвию вздорной. Та вяло оправдывалась:

– Не берите в голову, дорогой. Вы уж простите, я догадалась, что между вами не все ладно, –  в силу природной проницательности. А раз вы, очевидно, хороший человек, значит, неприятности от нее. Вот и все, уверяю вас.

Тидженс вздохнул с облегчением, к нему вернулась решимость. Ему нравился дом. Нравилась атмосфера, скромность, со вкусом выбранная мебель, светлая гостиная, привычка к тяжелому труду, взаимная любовь матери и дочери, очевидная симпатия обеих к нему. Он обещал себе сделать все возможное, чтобы не испортить репутацию дочери хозяйки дома.

Тидженс вкратце и по возможности деликатно пересказал разговор с генералом Кэмпионом в раздевалке. Ему как наяву вспомнились потрескавшиеся умывальники на дубовых тумбах. По мере рассказа лицо миссис Уонноп как будто посерело и даже осунулось, приняв почти сердитое выражение. Время от времени она кивала –  то ли поощряя рассказчика, то ли впадая в дрему.

– Мальчик мой, –  наконец сказала она, –  ужасно, когда про тебя болтают невесть что. Я понимаю. Вот так всю жизнь варишься в сплетнях и лишь под конец узнаешь, что все это неважно.

Она немного задремала, потом вновь встрепенулась:

– Не знаю, как помочь вашей репутации. Ах, если бы это было в моих силах! Но у меня свои заботы. Содержать дом, кормить детей, платить за школу. Я не могу уделять должного внимания чужим проблемам.

Окончательно проснувшись, миссис Уонноп поднялась с кресла.

– Какая я неблагодарная! –  воскликнула она, сильно напомнив дочь, затем величаво, как и подобает даме в викторианском платье и длинной шали, обошла кресло Тидженса, остановившись за высокой спинкой.

– Дорогой мой, –  начала она, погладив его по голове. –  Жизнь порою жестока. Я старая романистка и знаю это. Вы трудитесь до изнеможения, спасая нацию, а ее представители, будто стая обезьян, рвут в клочья вашу же репутацию. Сам Диззи[41] как-то сказал мне на званом обеде: «Вот и я, миссис Уонноп…»

Она сбилась с мысли, потом вернулась к начатой теме.

– Мальчик мой, –  прошептала она, склоняясь к его уху. –  Мальчик мой, это ерунда, сущая ерунда. Все уладится. Главное в жизни –  хорошо делать свою работу. Поверьте женщине, прожившей тяжелую жизнь, трудившейся, как говорится, в поте лица. И это не преувеличение. Вы тоже найдете утешение в работе. Сплетни улягутся. А может быть, и нет, на все воля божья. Но это не важно. Поверьте, воистину «по мере дней твоих будет и сила твоя».

Миссис Уонноп опять отвлеклась; ее сильно занимал сюжет нового романа, и хотелось вернуться к работе над ним поскорее. Она стояла, глядя на выцветшую фотографию мужа в бакенбардах и накрахмаленной манишке, продолжая машинально поглаживать Тидженса по голове.

Тидженс застыл. Глаза его увлажнились; бесхитростный и ранимый по натуре, он не выдерживал проявлений нежности. Избегал театра, чтобы не утирать тайком слезы во время трогательных любовных сцен. Он дважды попытался что-то сказать, но не смог. Ему не хотелось двигаться.

Как только поглаживание прекратилось, он поспешно встал.

– Миссис Уонноп, –  заявил он, повернувшись к хозяйке, –  вы совершенно правы. Мне не следует беспокоиться о том, что говорят обо мне эти мерзавцы, но я беспокоюсь. Я подумаю над вашими словами и постараюсь осознать.

– Да-да, дорогой, –  рассеянно сказала она, по-прежнему глядя на фотографию.

– Однако, –  продолжил Тидженс, взяв ее за обтянутую перчаткой руку и проводя обратно к креслу, –  в данный момент меня беспокоит не моя репутация, а репутация вашей дочери Валентайн.

Миссис Уонноп величественно опустилась в кресло, словно приземлившийся воздушный шар.

– Валентайн? –  переспросила она. –  О, вы считаете, что ее перестанут принимать? Об этом я не подумала. А ведь правда.

Миссис Уонноп надолго погрузилась в раздумья. Тем временем в комнату, посмеиваясь, вошла сама Валентайн. Она кормила кучера обедом, и он очень позабавил ее восторженными отзывами о Тидженсе.

– У вас теперь есть почитатель, –  заявила она, продолжив низким голосом, передразнивая кучера: –  «Как он проколол треклятый ремень! Как хохотун трухлявое дерево».

Она пояснила, что хохотуном в Кенте называют зеленого дятла, и рассказала, что Джоэл выпил пинту пива, перемежая каждый глоток хвалебными речами. Затем, уже убирая со стола, спросила:

– У вас ведь нет друзей в Германии?

– У меня жена в Германии, –  откликнулся Тидженс. –  В местечке под названием Лобшайд.

Валентайн поставила стопку тарелок на черный лакированный поднос.

– Мне очень жаль, –  сказала она без особого сожаления. –  С телефоном сплошные недоразумения. Значит, это была телеграмма для вас. Я сначала подумала, что прислали тему для маминой статьи. Ее всегда сопровождают первыми буквами названия газеты –  похоже на ваши инициалы, а отправительницу зовут Хопсайд. В общем, я нашла сообщение странным, но решила, что речь идет о немецкой политике и мама разберется. Вы спите?

Тидженс открыл глаза; девушка, оказывается, уже стояла подле его кресла. Она протягивала ему клочок бумаги, где было записано послание. Клочок был маленьким, и строчки сливались одна с другой. Послание гласило: «Ладно. Только привезите Алло-Центральную. Сильвия Хопсайд Германия».

Тидженс, отклонившись на спинку, долго смотрел на слова, не видя в них смысла. Девушка, положив записку ему на колени, вернулась к столу. Он представил, как она озадаченно стоит с телефонной трубкой.

– Как я сразу не догадалась? –  рассуждала она. –  Это не могло быть про статью. Маме никогда не звонят в субботу.

Тидженс сказал громко, чеканя каждое слово:

– Это значит, что во вторник я еду к жене и везу с собой ее горничную.

– Вы счастливчик, –  отозвалась мисс Уонноп. –  Я вам завидую. Никогда не бывала на родине Гете и Розы Люксембург.

Она быстро смела со стола крошки специальной щеткой и вышла с полным подносом и полотенцем, перекинутым через локоть. Удивительно, как четко она двигалась, не переставая говорить. Как видно, сказывался опыт работы горничной. Другая девушка убирала бы в два раза дольше и вряд ли смогла бы поддерживать разговор. Вот что значит эффективность. Тидженс вдруг ясно осознал, что возвращается к Сильвии, а значит, в ад. Ад кромешный! Злой и искусный дьявол… Нет, дьявол глуп и карает лишь огнем и серой –  только Бог способен заставить страдать по-настоящему. Значит, Господь решил обречь его, Кристофера Тидженса, на вечные муки, и он бессилен против божьей воли, ему остается лишь уповать на милость. За что? За какие прегрешения? Ведь Господь милосерден. Вероятно, плотский грех карается суровее других.

Будто выжженное в памяти клеймо, возник образ их утренней столовой. Медная утварь, бесконечные яйцеварки, тостеры, грили и грелки для чайника –  никому не нужный хлам, который Тидженс терпеть не мог. Нагромождения тепличных цветов, которые он ненавидел за вычурность и восковую неестественность; безвкусные белые стены, а на них посредственные репродукции Гейнсборо, изображающие розовощеких женщин в шляпках, продающих макрель и метлы. Отвратительный свадебный подарок. Миссис Саттеруайт в пеньюаре и огромной шляпе рассеянно листает «Таймс», шелестя страницами. Сильвия, не способная усидеть на месте, ходит по комнате с куском тоста. Очень высокая, красивая, грациозная, пышущая здоровьем и бездушная, как породистая скаковая лошадь. Специальной породы, которую много лет тренировали сводить с ума мужчин определенного склада.

Сильвия ходила из угла в угол, восклицая: «Скучно! Как скучно!» Иногда даже била посуду. И, не замолкая, говорила. Умно, но безрассудно, раздражающе голословно, сыпала бестактными вопросами, что-то требовала, а он, как истинный джентльмен, был вынужден отвечать. А голову сжимало, словно обручем. Возникшая перед глазами картина буквально вдавила его в кресло. Железный обруч вновь охватил виски.

Миссис Уонноп что-то сказала, он, кажется, ответил.

«Боже, –  думал Тидженс, –  если ты и правда караешь за плотские грехи, то я заслужил кару».

Разве он не вступил в плотскую связь с этой женщиной до брака? В вагоне поезда по дороге в Дьюкрис. Как она была красива!

Куда же делась ее привлекательность? В тот вечер она была неотразима. Неслись за окном графства. В глубине души он сразу понял, что она нарочно его соблазнила. Однако разум упорно гнал эту мысль. Джентльмен не должен думать такое о жене.

Попробуй не думать. Она уже тогда носила ребенка от другого. Вот уже четыре месяца он пытается не думать об этом, глушит себя статистическими расчетами и рассуждениями о теории волн. В последний вечер, накануне своего побега, она обронила: «Вы же позаботитесь о нем… в любом случае». Потом она еще что-то говорила, но «в любом случае» не давало ему слушать. Она была одета во все белое и, говоря, медленно стягивала с тонких рук длинные перчатки.

Тидженс смотрел в камин миссис Уонноп. Негоже оставлять дрова в камине на все лето. Что делать с камином летом? В Йоркшире их закрывают крашеными дверцами. Но нельзя забывать о плесени.

«Боже мой! У меня инсульт!» –  испугался он и встал, чтобы проверить, двигаются ли ноги. У него не было инсульта. Просто боль осознания была слишком велика, и мозг отказывался воспринимать ее, как часто происходит в случае сильной физической боли. Нервные клетки, как весы, рассчитаны на определенный вес, а дальше просто выходят из строя. Один бродяга, которому поезд отрезал ногу, рассказывал, что пытался встать, совершенно ничего не ощущая. Впрочем, боль всегда приходит позже.

– Прошу прощения, я отвлекся, –  перебил он миссис Уонноп, которая продолжала говорить.

– Я говорю –  это лучшее, что я могу для вас сделать.

– Мне жаль, я как раз пропустил, что именно. Я немного не в себе.

– Понимаю! –  воскликнула она. –  Послушайте, что я вам предложу. Мне нужно работать, как и вам, и после чая вы с Валентайн пойдете в Рай и принесете свой багаж.

Представив, как они спускаются по холму, глядя на блестящие в отдалении красные крыши, Тидженс вдруг почувствовал прилив радости –  да, ему не помешает прогулка.

– Таким образом вы возьмете нас обоих под защиту? Покажете, что не боитесь сплетен? –  уточнил он.

Миссис Уонноп холодно заметила:

– Не знаю насчет вас обоих. Вас я беру под защиту (если вам угодно так выразиться). А Валентайн пусть сама расхлебывает то, что заварила. Я вам уже говорила. Не хочу повторять.

Помолчав, она добавила:

– Конечно, будет обидно, если нас перестанут принимать в Маунтби. Они устраивают веселые приемы. Но я слишком стара, чтобы расстраиваться из-за такой ерунды, к тому же они будут скучать по нашим беседам больше, чем я. Конечно, я не отдам дочь на растерзание гиенам и шакалам. Что бы она ни натворила. Даже если бы она нарожала внебрачных детей от женатого мужчины. Но суфражизм я не одобряю. Не одобряю, и все! Я презираю их цели и особенно –  методы. По моему мнению, незамужней девушке нельзя заговаривать с непредставленным мужчиной. Валентайн, заговорив с вами, доставила вам столько неприятностей. Нет, я не одобряю. Я тоже женщина и сама себя обеспечиваю –  без всякой борьбы за права. Суфражисток я решительно не понимаю, даже если это моя Валентайн. Но это между нами. Ей я ничего не скажу –  и слова не напишу против суфражизма. Должна же существовать женская солидарность.

На этом миссис Уонноп решительно поднялась.

– Мне пора работать, –  сказала она. –  Нужно отослать следующую главу романа вечерним поездом. Вы сядете в моем кабинете. Валентайн даст вам бумагу, чернила и перья. Там, правда, повсюду лежат книги профессора Уоннопа. И еще придется терпеть Валентайн –  она печатает в нише. У меня статьи для двух издательств. Одна уже напечатана, другая в рукописи.

– А как же вы? –  спросил Тидженс.

– Я буду писать в спальне. Женщины умеют это делать. Вы мужчина, вам необходим мягкий стул и тишина. Вы в настроении поработать? Тогда работайте до пяти, потом Валентайн подаст чай. В половине шестого отправитесь в Рай. В семь вернетесь с багажом и другом –  пусть он тоже возьмет свои вещи.

– Не глупите! –  властно пресекла она возражения. –  Ваш друг, конечно, предпочтет наш дом трактиру и кухню Валентайн трактирной еде. И деньги сэкономит. Нам вовсе не трудно. Полагаю, ваш друг не донесет на несчастную суфражистку, спрятанную у нас на чердаке? –  Помолчав, миссис Уонноп продолжила: –  Вы уверены, что успеете справиться с работой и отвезти Валентайн и эту девушку? Я решила отправить ее к своим родственникам –  там ее никто не будет искать, а ехать на поезде она боится. Но если вы не успеете закончить работу в срок, она может еще пожить у нас и я сама ее отвезу.

Она опять решительно не дала Тидженсу возразить:

– Уверяю, мне не трудно. Мы с Валентайн привыкли сами о себе заботиться. И не любим, когда слуги копаются в наших вещах. Мы могли бы нанять в три раза больше прислуги, потому что нас здесь любят. Чем больше делаешь для людей, тем они благодарнее. Но мы с Валентайн любим ночевать одни. Знаете ли, мы очень любим друг друга.

Хозяйка дома подошла к двери и вернулась обратно.

– Знаете, у меня не идет из головы эта бедная женщина и ее муж. Мы должны сделать для нее все возможное. Но не буду мешать вам работать. Кабинет там.

Миссис Уонноп торопливо вышла через другую дверь, за которой, видимо, располагался коридор, поскольку ее голос постепенно затихал, удаляясь:

– Валентайн! Валентайн! Зайди в кабинет к Кристоферу. Немедленно! И еще…