– Ты слишком добра ко мне, Валентайн, – говорила миссис Дюшмен, поправляя крохотные цветочки в стеклянной чаше с водой. Цветочки в середине стола слегка разбавляли засилие серебряных предметов – высокие подставки с персиками, массивные вазы с розами, роняющими лепестки на камчатую скатерть. Главное укрепление громоздилось во главе стола – две огромные серебряные урны, внушительный серебряный чайник на треноге и несколько серебряных ваз с высокими синими, расправленными веером метелками дельфиниума. Комната для завтрака представляла собой длинную залу с высокими потолками, присущими постройкам восемнадцатого века. Стены были обиты темным деревом, и в центре каждой деревянной панели, как раз напротив света, висели картины медово-оранжевых тонов, изображающие корабельные снасти в рассветной дымке. Внизу каждой золотой рамы красовалась табличка с надписью «Дж. М. В. Тернер»[28]. Стулья, расставленные вдоль длинного стола, накрытого на восемь персон, имели изящные резные спинки в стиле Чиппендейла[29]; на буфете красного дерева на фоне зеленых шелковых штор были выставлены громадный окорок в сухарях, пирамидка персиков на блюде, большой мясной пирог с блестящей корочкой, бледные сферы грейпфрутов в вазе, а также густой студень из нескольких сортов мяса.
– О, женщины должны поддерживать друг друга в наше время, – ответила Валентайн Уонноп. – Я давно завтракаю с тобой каждую субботу. Не могла же я бросить тебя сегодня.
– Я безмерно благодарна тебе за поддержку. Сегодня, возможно, не стоило рисковать. Впрочем, я просила Пэри не пускать его в столовую до четверти десятого.
– В любом случае это ужасно смело с твоей стороны. Думаю, риск вполне оправдан.
Миссис Дюшмен, в который раз обойдя стол, пошире расправила дельфиниумы.
– Хороший заслон, – заметила она.
– Да, его никто не увидит, – с готовностью подтвердила ее подруга и призналась: – Послушай, Эди. Насчет меня не волнуйся. Если ты думаешь, что за твоим столом я услышу нечто, что меня испортит, ты сильно ошибаешься. Я девять месяцев работала прислугой и жила в Илинге в компании трех мужчин, больной хозяйки и пьющей поварихи. Так что твоя совесть чиста. И довольно об этом.
– О, Валентайн! – воскликнула миссис Дюшмен. – Как мама тебя отпустила?
– Мама не знала, – ответила девушка. – Она была вне себя от горя. Все девять месяцев просидела, глядя в одну точку. Я должна была зарабатывать двадцать пять шиллингов в неделю ей на жилье и еду. Еще надо было платить за школу Гилберта. И содержать его на каникулах.
– Непостижимо! – воскликнула миссис Дюшмен. – Я просто отказываюсь понимать.
– Конечно, ты не понимаешь, – ответила девушка. – Ты добра ко мне, как те великодушные люди, которые сообща выкупили на аукционе и вернули матери библиотеку моего отца. Правда, хранение на складе обходилось в пять шиллингов в неделю, а в Илинге меня вечно упрекали за дешевые ситцевые платья. Но хватит о грустном, – прервала она себя. – Ты принимаешь меня у себя, несмотря на отсутствие «рекомендаций», которые требуются в приличных домах. Ты была ко мне очень добра и ни о чем не спрашивала. Однако вчера правда вышла наружу: я рассказала одному мужчине, что девять месяцев работала прислугой. Я попыталась объяснить, почему стала суфражисткой. Поскольку я просила его об одолжении, он имел право знать.
– О, дорогая!.. – воскликнула миссис Дюшмен, порывисто протянув к подруге руки.
– Подожди, – сказала мисс Уонноп. – Дай мне сказать. Я умалчиваю об этой странице в моей биографии не потому, что стыжусь самого факта. Мне стыдно лишь за собственную глупость. Понимаешь, я устроилась по глупости, а дальше работала из упрямства. Наверное, было бы разумнее собирать милостыню с добрых людей на содержание матери и мое образование. Но наравне с уоннопской невезучестью я унаследовала гордость. Я не могла просить милостыню! Мне тогда было всего семнадцать. Мы всем сказали, что после распродажи имущества мы уедем в деревню. Я почти не образована – только наполовину, потому что мой отец был незаурядным человеком и обладал своими взглядами на жизнь. Он, например, вместо того чтобы отправить меня в Кембридж, прочил мне спортивную карьеру. Не знаю, откуда взялась эта причуда. В общем, я хочу донести две вещи. Первую я уже озвучила: ничто услышанное в твоем доме (хоть на английском, хоть на латыни) меня не шокирует и не развратит. Кстати, латынь я понимаю не хуже английского, потому что отец с малых лет учил нас с Гилбертом древнему языку. И да, я стала суфражисткой потому, что была прислугой. Пусть я бывшая служанка и убежденная суфражистка, а ты дама традиционных взглядов, не думай, пожалуйста, обо мне плохо! Что бы там ни болтали про суфражисток, я невинна. Чиста и душой, и телом, и помыслами.
– Ах, Валентайн! – воскликнула миссис Дюшмен. – Неужели ты носила чепец и фартук? Ты! В чепце и фартуке!
Мисс Уонноп ответила:
– Да, носила чепец и фартук. Гнусавила «да, мэм» в ответ на приказы хозяйки, а еще спала под лестницей. Не делить же комнату с пьяной кухаркой.
Миссис Дюшмен, подбежав и схватив мисс Уонноп за обе руки, поцеловала ее сначала в левую щеку, потом в правую.
– О, Валентайн! – сказала она. – Ты героиня. Тебе ведь всего двадцать два. Ой, кажется, машина подъезжает.
Машина не подъезжала, а мисс Уонноп ответила:
– Никакая я не героиня. Вчера даже не смогла заговорить с министром. Это Герти к нему обратилась. Я же переминалась с ноги на ногу, заикаясь: «П-п-право г-г-голоса для ж-ж-женщин». Надо было всего лишь заговорить с незнакомым мужчиной, а я струсила.
– Именно это, – возразила миссис Дюшмен, по-прежнему держа подругу за обе руки, – и доказывает твою смелость. Настоящий герой тот, кто делает что-то наперекор страху, верно?
– О, мы спорили об этом с отцом, когда нам было по десять лет. Трудно сказать. Надо сперва дать определение смелости. А я трусиха… Я ведь могу ораторствовать перед целой толпой. Почему у меня не хватило духу заговорить с одним человеком? Правда, я обратилась к толстому гольфисту с выпученными глазами, чтобы он спас Герти. Но это совсем другое дело.
Миссис Дюшмен встряхнула обе руки подруги.
– Как ты знаешь, Валентайн, – начала она, – я старомодная. Считаю, что место женщины рядом с мужем. Но в то же время…
Мисс Уонноп отстранилась.
– Не надо, Эди, перестань. Если ты так считаешь, мы враги. Ты пытаешься усидеть на двух стульях, вот в чем твоя беда. А я и правда трусиха. Страшно боюсь тюрьмы, ненавижу скандалы. Слава богу, мне нужно заботиться о маме, а то пришлось бы участвовать в протестах по-настоящему. Как бедняжка Герти, которая прячется у нас на чердаке. Она ведь проплакала всю ночь, к тому же ее аденоиды замучили. Тем не менее уже пять раз побывала в тюрьме и объявляла голодовку. Ни на секунду не дрогнула. Я же с виду кремень, а тюрьмы боюсь. Нервничаю, как нашкодивший ребенок. Несу бог знает что. Вздрагиваю от каждого шороха, потому что мне чудится, что за мной пришли полицейские.
Миссис Дюшмен пригладила светлые волосы подруги, заправив за ухо выбившийся локон.
– Давай я научу тебя укладывать волосы, – предложила она. – Ведь в любой момент ты можешь встретить свою судьбу.
– Ну еще бы – «моя судьба»! – воскликнула мисс Уонноп. – Спасибо за тактичную смену темы. Но «моя судьба» скорее всего окажется женатой. Уоннопам не везет.
– Не говори так! – с чувством воскликнула миссис Дюшмен. – Почему ты упорно считаешь себя невезучей? Твоей маме, например, повезло. У нее есть положение в обществе и заработок.
– Она не Уонноп, – пояснила девушка. – Только по мужу. Настоящих Уоннопов казнили, лишали имущества, ложно обвиняли, они разбивались в каретах, выходили замуж за авантюристов или умирали нищими, как отец. С начала времен. К тому же у матери есть талисман.
– Какой? – оживилась миссис Дюшмен. – Драгоценный?
– Разве ты не знаешь о мамином талисмане? Она всем рассказывает. Ты правда не слышала о спасителе с шампанским? Как-то раз она сидела в съемной комнатушке, думая о самоубийстве, и тут появился он – имени я не помню – мама всегда называет его «мой талисман» и велит так и упоминать в молитвах. Талисман давным-давно учился с моим отцом в университете в Германии и очень его любил, но потерял связь. Когда отец умер, он был за границей, но сразу вернулся, услышав новость.
«Что тут происходит, миссис Уонноп?» – возмутился он.
Она все рассказала.
«Вам необходимо выпить шампанского», – был его ответ.
Он дал служанке соверен и отправил за бутылкой «Вдовы Клико». Отбил горлышко о каминную полку, потому что долго не несли открывашку. Стоял над мамой, пока она не выпила полбутылки из стаканчика для полоскания рта. Пригласил пообедать… ох, как же здесь холодно!.. что-то внушал… Устроил ее на работу в газету, которой частично владеет, – писать передовицы.
– Ты вся дрожишь, – заметила миссис Дюшмин.
– Я знаю, – откликнулась мисс Уонноп и быстро продолжила: – Знаешь, мама ведь всегда писала статьи за отца. Он придумывал идеи, но писать не умел, а у нее чудесный слог. С тех пор «мамин талисман» всегда выручает ее в трудных ситуациях. Потом в газете ей устроили скандал, пригрозив уволить за неточности. Она часто допускает ошибки. Спаситель написал для нее список вещей, которые должен знать каждый журналист, пишущий для первых полос. Например, кто сейчас Архиепископ Йорка и что у власти сейчас либералы. Однажды он предложил: «Почему бы вам не написать книгу о том, что вы мне рассказали?» Дал ей денег, чтобы она могла снять дом, где мы сейчас и живем, и спокойно писать. Ах, не могу продолжать! – Мисс Уонноп разрыдалась. – Как вспомню эти ужасные дни! А как ужасно было вчера – ты не представляешь.
Она ожесточенно потерла глаза костяшками пальцев, решительно уклонившись от объятий миссис Дюшмен и отвергнув носовой платок. Потом воскликнула с негодованием:
– Какая же я нечуткая! У тебя такое творится. Ты думаешь, я не ценю незаметный героизм, который ты проявляешь дома, пока мы маршируем с флагами и кричим? Но мы просто хотим, чтобы женщины, как ты, перестали страдать душой и телом изо дня в день, поэтому мы…
Миссис Дюшмен, присев на стул около окошка, зарылась лицом в носовой платок.
– Почему женщины в твоем положении не заводят любовников? – горячо спросила мисс Уонноп. – Хотя некоторые заводят.
Миссис Дюшмен подняла глаза, ее бледное личико, несмотря на следы слез, сохраняло выражение достоинства.
– Ах, нет, Валентайн! – нараспев произнесла она. – В целомудрии своя красота и сила. Я не ханжа. Никого не сужу. Но стремлюсь всю жизнь хранить верность одному человеку – и словом, и делом. Хоть это порою нелегко, как…
– Как пробежать с яйцом в ложке? – подсказала мисс Уонноп.
– Ну, я воспользовалась бы иным сравнением, – мягко заметила миссис Дюшмен. – Пожалуй, лучше подойдет Аталанта, бегущая к цели, не сворачивая к золотому яблоку. Мне всегда казалось, что эта прекрасная старая легенда именно о верности.
– Не знаю… – протянула мисс Уонноп. – Когда я читала, что говорит о ней Рескин в «Оливковом венке». Ой, нет! Это было в «Королеве воздуха». Он все неверно трактует, да? В общем, мне всегда приходило в голову сравнение с эстафетой – там тоже главное не смотреть по сторонам.
– Дорогая! Ни слова против Джона Рескина в этом доме! – предостерегла миссис Дюшмен.
Чей-то громогласный бас объявил:
– Пожалуйте сюда. Дамы наверняка там.
Мисс Уонноп вздрогнула.
Мистер Дюшмен заведовал тремя приходами, что мог позволить себе только очень состоятельный человек, ибо жалования за это он не получал. Соответственно, в его распоряжении находились три викария – и все трое были крупными мужчинами, больше похожими на профессиональных боксеров, чем на священнослужителей. Поэтому, когда в сумерках мистер Дюшмен, который и сам был недюжинного телосложения, с тремя помощниками шел по улице, у любого головореза сердце уходило в пятки.
Второй помощник, мистер Хорсли, обладал к тому же громоподобным голосом. Выкрикнув четыре-пять слов, он восклицал: «Ха!», затем выкрикивал еще четыре-пять слов и опять вставлял «Ха!». У него были огромные запястья, торчащие из рукавов сутаны, огромный кадык, бесцветное, худое, но широкоскулое лицо, коротко остриженная голова и сильно запавшие глаза; когда он начинал говорить, остановить его было невозможно, поскольку он заглушал всех кругом.
Тем утром, на правах завсегдатая дома, он проводил в комнату для завтрака мистера Тидженса и Макмастера, которые подъехали к дому как раз, когда он поднимался по парадной лестнице. У него было что рассказать, поэтому официальное знакомство получилось слегка скомканным.
– Осадное положение, дамы. Ха! – проревел он и гоготнул. – Чрезвычайное положение. Слушайте!
Оказалось, что прошлым вечером после ужина мистер Сэндбах и полдюжины молодых джентльменов, ужинавших в Маунтби, вооружившись тяжелыми тростями, отправились прочесывать деревенские улочки на мотоциклах. В поисках суфражисток! Они останавливали каждую встречную женщину, оскорбляли, угрожая тростями, и допрашивали. Деревенские ополчились в ответ.
История со всеми отступлениями и повторами получилась довольно длинной, и Тидженс с мисс Уонноп смогли рассмотреть друг друга. Мисс Уонноп всерьез опасалась, что этот нескладный здоровяк, узнав ее, сразу же сдаст полиции, которая наверняка без устали их ищет (ее и Герти, которую Валентайн опрометчиво оставила отдыхать на чердаке под присмотром миссис Уонноп). На поле для гольфа молодой человек выглядел совершенно естественно, здесь же в мешковатой одежде, с огромными ручищами, с белой прядью на одном коротко остриженном виске, бесстрастным, почти неподвижным лицом он производил двоякое впечатление. Некоторые части интерьера, например окорок, мясной пирог, студень и, пожалуй, розы ему подходили, а вот картины Тернера, изящные шторы, струящееся платье и янтарные украшения миссис Дюшмен шли вразрез. Как и стулья Чиппендейла. Несмотря на волнение, страх быть пойманной и оглушительный рассказ, Валентайн невольно отметила, что шотландский твид его костюма хорошо сочетается с ее юбкой, и совершенно неуместно обрадовалась, что надела свежую шелковую блузку кремового цвета, а не простенький полосатый хлопок, как в прошлый раз.
Тут она была права.
В любом человеке уживаются две части, и одна из них противоречит другой: эмоции противостоят разуму, интеллект – чувствам, а первое впечатление немного, совсем чуть-чуть, опережает мысль. И именно поэтому оно впоследствии плохо поддается доводам рассудка. Накануне Тидженс много думал о молодой женщине, которую генерал Кэмпион назначил ему в любовницы. Якобы он погубил себя, разрушил семью и спустил на нее деньги жены. Чистая ложь. Однако, с другой стороны, это вполне могло бы быть правдой. В определенных обстоятельствах, при наличии подходящей женщины многие весьма солидные мужчины делали подобное. Кто знает, может быть, его самого поймают на измене. Но погубить себя из-за неприметной молодой особы в хлопковой рубахе… Да еще и бывшей прислуги. Такую нелепую сплетню даже в гольф-клубе не придумают.
Таково было первое – весьма яркое – впечатление. Напрасно рассудок твердил, что девушка не прислуга по происхождению, ведь она дочь профессора Уоннопа и умеет прыгать. Тидженс свято верил, что главное классовое различие заключается в способности высших кругов отрывать ноги от земли, чего простонародье делать не умеет.
Однако первоначальное впечатление не исчезало. Мисс Уонноп осталась для него прислугой. Скажем, компаньонкой по своей природе. Она была из хорошей семьи, первые Уоннопы упоминались в 1417 году в деревне Бердлип, графства Глостершир – вероятно, они разбогатели после Азенкура[30]. Но даже в хороших семьях у выдающихся людей иногда рождаются… компаньонки. Наследственность порою непредсказуема. Тидженс признавал героизм мисс Уонноп, предполагая, что та пожертвовала молодостью ради литературного дара матери и обучения брата, но все равно видел ее всего лишь компаньонкой. Героизм, конечно, прекрасен, жертвенные особы достойны восхищения и даже святы. Однако если героини при этом выглядят измученными и потрепанными, то безусловно будут обласканы лишь на небесах. На грешной земле мужчина его круга вряд ли возьмет такую женщину в жены. И, уж конечно, не станет тратить на нее деньги супруги. Вот в чем заключалась суровая правда.
Теперь Тидженс увидел мисс Уонноп в ином свете: шелк вместо хлопчатобумажной рубахи, блестящие локоны вместо полотняного чепца, прелестная тонкая шея, стройные лодыжки в аккуратных туфельках, здоровый румянец и ни следа вчерашней хмурости. Невысокая, стройная и здоровая, она прекрасно держалась в обществе, безо всякого стеснения устремив на него огромные голубые глаза.
«Черт побери! – сказал себе Тидженс. – И правда восторг. Оказывается, я не прогадал с любовницей».
В том, что мысли его приняли такой оборот, он винил Кэмпиона, Сэндбаха и клубные сплетни. Молва, жестокая, грубая и глупая, все же не сводит всех подряд. Если мужчине и женщине приписывают союз, они, как правило, подходят друг другу. И тут начинает работать сила внушения.
Взглянув на миссис Дюшмен, он нашел ее бесконечно заурядной и скучной. Ему не нравилось ее синее платье с пышными рукавами и многоярусными юбками, а мутный янтарь, по его мнению, предназначался исключительно для мундштуков торговцев, но никак не для женских волос. Вернувшись взглядом к мисс Уонноп, он заключил, что она стала бы подходящей женой для Макмастера – ему нравятся бойкие девицы, а эта к тому же вполне похожа на настоящую леди.
Мисс Уонноп обратилась к миссис Дюшмен, перекрикивая раскаты баса мистера Хорсли:
– Не сесть ли мне поближе к краю, чтобы разливать чай?
– Нет, мисс Уонноп, – крикнула в ответ миссис Дюшмен. – Я попросила разливать мисс Фокс. Она все равно почти глухая. – (Мисс Фокс была бедной сестрой покойного викария). – Вы развлекайте мистера Тидженса.
Тидженс обратил внимание, что у миссис Дюшмен приятный звучный голос, который пробивался сквозь громыхания мистера Хорсли, как песнь дрозда сквозь шум бури. Очень мелодичный. А еще отметил, что мисс Уонноп досадливо поморщилась.
Мистер Хорсли, поворачиваясь то вправо, то влево, вещал, будто по очереди направляя на собеседников рупор. В данный момент он орал на Макмастера, и близился черед Тидженса услышать рассказ о сердечном приступе миссис Хаглен из поместья Ноубис. Однако его очередь так и не настала.
В комнату стремительно вошла круглолицая румяная дама лет сорока пяти с красивыми глазами; судя по новому черному платью, недавно овдовевшая. Она тронула мистера Хорсли за плечо и, поскольку тот продолжал вещать, перехватив его жестикулирующую руку, пожала.
Спросила громко и требовательно:
– Кто тут критик Макмастер? – Затем в наступившей тишине обратилась к Тидженсу: – Вы критик Макмастер? Нет? Значит, он!
Она повернулась к Макмастеру, начисто утратив интерес к Тидженсу, что тот счел невиданной доселе невежливостью, однако, уважая деловой подход, даже не оскорбился. Дама тем временем говорила Макмастеру, ненавязчиво оттесняя его к окну:
– Знаете ли, мистер Макмастер, моя новая книга выйдет в следующий четверг.
– Мама, что с Герти? – тихо спросила ее мисс Уонноп.
– Герти? – удивленно, будто очнувшись ото сна, откликнулась миссис Уонноп. – Ах, Герти! Спит крепким сном. До четырех не проснется. Я велела Ханне на нее поглядывать время от времени.
Мисс Уонноп бессильно уронила руки.
– Ох, мама! – вырвалось у нее.
– Ах да! – вспомнила миссис Уонноп. – Ты же хотела отпустить сегодня Ханну… Ханна – наша поденщица, – пояснила она Макмастеру и с энтузиазмом продолжила: – Вам будет крайне интересно услышать о моей новой книге. Вам, журналистам, не помешает маленькое предварительное пояснение. – Она потащила слабо протестующего Макмастера подальше от стола.
Дело в том, что, уже усаживаясь в коляску, чтобы ехать в дом пастора (мисс Уонноп не умела править лошадьми), она обмолвилась матери, что за завтраком будут двое джентльменов. Имени одного она не знала, а другой – известный критик Макмастер.
– Критик? Какой критик? – оживилась миссис Уонноп.
– Не знаю, – ответила дочь, – наверное, книжный.
Ретивый черный конь не успел преодолеть и двадцати ярдов, как возница, оглянувшись, сообщил:
– Ваша матушка чего-то вам кричит.
Мисс Уонноп велела ехать дальше. По ее расчетам, она должна была вернуться домой к ланчу. В ее отсутствие мама будет иногда проведывать мисс Уилсон; Ханне, поденной работнице, дадут выходной. Ни в коем случае нельзя допустить, чтобы Ханна узнала, что в одиннадцать утра у них на чердаке спит совершенно незнакомая девушка. В противном случае новость моментально облетит всю округу и наведет на след полицию.
Однако миссис Уонноп была женщиной деловой. Заслышав о каком-нибудь рецензенте в пределах досягаемости, она тут же навещала его с корзинкой свежих яиц. Едва дождавшись прислугу, она отправилась в дом пастора пешком. Ее не испугала бы никакая полиция; к тому же она и думать забыла о всякой опасности. Ее появление очень обеспокоило миссис Дюшмен – та рассчитывала усадить гостей и начать завтрак до появления мужа. Это оказалось трудной задачей. Явившаяся без приглашения миссис Уонноп отказывалась разлучаться с мистером Макмастером. Мистер Макмастер уже объяснил, что пишет не газетные рецензии, а статьи для солидных периодических изданий, на что миссис Уонноп заявила, что именно статья в солидном периодическом издании и нужна ее книге. Затем она принялась рассказывать мистеру Макмастеру, как именно лучше написать о ее творчестве. Миссис Дюшмен дважды почти удалось провести Макмастера к положенному месту, однако миссис Уонноп оттесняла его обратно к окну. Наконец, миссис Дюшмен заняла выгодную стратегическую позицию, решительно сев на стул по правую руку от мистера Макмастера. Затем возгласом: «Мистер Хорсли, усадите же даму рядом с собой и поухаживайте за ней», она устранила миссис Уонноп, которая чуть не заняла пустующее место мистера Дюшмена во главе стола – уже взялась за резную чиппендейловскую спинку. Этого никак нельзя было допустить, потому что мистер Дюшмен оказался бы среди гостей без присмотра.
Мистер Хорсли, рьяно взявшись за дело, столь решительно повел миссис Уонноп к месту, что та сочла его неотесанным и странным. Мистеру Хорсли отвели стул рядом с мисс Фокс, седой старой девой, которая сидела за заграждением из серебряных самоваров и кофейников, ловко поворачивая краники из слоновой кости. Его место миссис Уонноп тоже попыталась занять в надежде, что, раздвинув серебряные вазы с дельфиниумами, сможет видеть Макмастера наискосок и докричаться до него через стол. Этот маневр также не удался, поэтому ей пришлось смириться и сесть на стул, предназначенный мисс Уилсон, которая должна была быть восьмой гостьей. Усевшись, она погрузилась в уныние и изредка жаловалась дочери:
– Здесь ужасно принимают. Из рук вон плохо.
Она едва поблагодарила мистера Хорсли, поставившего перед ней тарелку с морским языком; Тидженса и вовсе не удостоила взглядом.
Миссис Дюшмен, сидя рядом с Макмастером, неотрывно смотрела на маленькую дверь в дальнем конце комнаты; ею вдруг овладела ужасная тревога. Поддавшись чувству, она сказала гостю то, о чем собиралась умолчать:
– Боюсь, вы зря проделали дальний путь. Все равно от моего мужа вы, вероятно, ничего не добьетесь. На него иногда находит. Особенно по субботам.
Она в нерешительности умолкла. А вдруг обойдется? Две субботы из семи проходили спокойно. Тогда получится, что она зря призналась – этот отзывчивый человек уйдет, отягощенный ненужными, омрачающими ее образ подробностями. На нее нахлынуло чувство – если она поделится своими страданиями, он, возможно, не уйдет, а, напротив, захочет поддержать ее. Она лихорадочно подбирала слова. Но Макмастер сказал:
– О, дорогая леди! – Как ласкало слух это обращение! – Я понимаю. Великие умы имеют право на свои причуды, их надо принимать.
У миссис Дюшмен вырвался громкий вздох облегчения. Макмастер нашел единственно правильные слова.
– К тому же, – продолжал Макмастер, – даже краткий миг в вашем безупречном доме для меня глоток свежего воздуха.
Речи Макмастера обдавали ее волнами блаженства. Именно так и должен говорить настоящий мужчина. Именно так – синевато-стальной галстук с кольцом (кажется, из настоящего золота) и синевато-стальной взгляд под черными бровями – должен выглядеть. Она забылась в неге, впала в приятное забытье, со всех сторон окруженная совершенством. До нее долетал аромат прекрасных роз, стоящих на столе в вазах.
– Во вкусе вам не откажешь, – вдруг произнес кто-то.
Крупный и неуклюжий, но в остальном невзрачный субъект, которого привел с собой этот необыкновенный мужчина, кажется, претендовал на ее внимание. Он поставил перед ней блюдце с икрой и кружочком лимона и розоватую хрупкую тарелочку сервского фарфора, на которой лежал ароматный персик. Она уже давно сказала ему: «Пожалуй, немного икры и персик», подумав, что такой выбор яств придаст ей очарования в глазах этого великана.
Умение очаровывать было ее главным оружием. Тидженс, глядя на икру бесцветными глазами, спросил:
– Кстати, где вы ее достаете?
– О, вам это может показаться показной роскошью. Мне и самой так кажется. Это все муж. Он натренировал Симпкинсов с Нью-Бонд-стрит. Звонит накануне, и они прямо на рассвете отправляют посыльного за семгой и кефалью – ее перевозят на больших кусках льда. Очень красиво. Уже к семи рыбу доставляют на станцию в Ашфорде. Но все равно подать завтрак к десяти нелегко.
Миссис Дюшмен не хотелось тратить красноречие на этого серого типа; ее тянуло, вопреки приличиям, вернуться к сладким, словно со страниц любимых книг, речам его субтильного друга.
– Нет, что вы, ничего показного. Это же традиция. Знаменитые завтраки у Дюшмена из Магдалена. Вы должны гордиться.
Он смотрел ей прямо в душу своими непроницаемыми глазами. Хотя, вероятно, просто старался быть вежливым.
– Да, конечно. Но мой муж сам не получает от них никакого удовольствия. Он аскетичен до абсурда. По пятницам иногда вовсе ничего не ест. Я начинаю тревожиться… за субботу.
– Да, я знаю, – сказал Тидженс.
– Знаете? – почти резко воскликнула она.
Он продолжал смотреть ей прямо в глаза.
– Разумеется. Все знают о завтраках у Дюшмена. Он один из последователей Рескина. И, говорят, похож на него больше всех.
– Ах вот оно что! – воскликнула миссис Дюшмен. В ее голове пронеслись обрывки ужасных историй, которые в скверном настроении рассказывал муж о своем наставнике. Представилось, что этому рыхлому чудовищу известны постыдные и личные подробности ее жизни. Сидящий рядом Тидженс громоздился бесформенной глыбой. Он олицетворял мужское начало – чуждое, угрожающее и уродливое. «Если что, я найду на него управу», – подумала она, уже сейчас ощущая, что способна повлиять на предпочтения, мысли и будущее человека, сидящего по другую сторону. Он тоже был мужчиной, но нежным и почтительным, гармонично дополняющим, податливым, как мякоть инжира. Чувство к Макмастеру возникло само собой; учитывая характер отношений миссис Дюшмен с мужем, это было неизбежно.
Она так разволновалась, что даже не вздрогнула от ненавистного скрипучего голоса, раздавшегося за спиной:
– Что загрустили? Post coitum triste?[31] Ха-ха! Похоже на то!
Мистер Дюшмен, визгливо хихикнув, спросил:
– Известно вам сие выражение?
Однако муж волновал миссис Дюшмен меньше обыкновенного, лишь бы противный Тидженс впоследствии не наболтал о ней гадостей этому доброму человеку.
Тидженс, по-прежнему глядя ей в глаза, тихо и невозмутимо произнес:
– На вашем месте я бы не оборачивался. Винсент Макмастер знает, как себя вести. Сейчас сами убедитесь.
В его голосе послышалась братская фамильярность. Миссис Дюшмен сразу поняла – Тидженс уже догадался, что между нею и Макмастером зародилось чувство. Именно так говорят в критической ситуации с возлюбленной лучшего друга. Значит, он один из редких и опасных мужчин, обладающих даром интуиции.
На глумливый вопрос священнослужителя Макмастер ответил четко и сухо, с интонацией строгого профессора:
– Разумеется, известно. Это несложный термин.
Тон был выбран единственно верный. Мистер Дюшмен скрылся за заграждением из синих соцветий и серебра, и оттуда доносилось лишь виноватое сопение. За стулом священника, неотрывно глядя в пространство, стоял коренастый и суровый мужчина в твидовом пиджаке со стоячим воротником, плотно охватывающим шею.
«Боже мой! Это же Перри! Боксер среднего веса из Бермондси. Он здесь, чтобы увести Дюшмена, если тот впадет в буйство», – сказал себе Тидженс.
Миссис Дюшмен, коротко и облегченно вздохнув, обмякла на стуле. Макмастер уже не подумает о ней хуже, чем сейчас. Он уже все понял. Так или иначе, дело сделано. Через мгновение она осмелится посмотреть на него.
Тидженс сказал:
– Не волнуйтесь! Макмастер блестяще справится. У нас был товарищ в Кембридже с такими же наклонностями, как у вашего мужа, и Макмастер удерживал его в рамках на любом мероприятии. К тому же здесь все люди воспитанные.
Преподобный мистер Хорсли и миссис Уонноп уткнулись в тарелки. Что касается мисс Уонноп… Тидженс поймал на себе взгляд огромных синих глаз, в котором явственно читалась мольба. «Она посвящена в тайну, – догадался Тидженс. – Просит меня сохранять спокойствие и не нарушать заведенный порядок. Жаль ее, юной девушке здесь не место». «Не волнуйтесь, на этом конце стола все хорошо», – попытался сказать он ответным взглядом.
Миссис Дюшмен тем временем слегка воспряла духом. Макмастер увидел худшее. Дюшмен цитировал ему жуткие непристойности Тримальхиона Петрониуса[32], с громким сопением дыша прямо в ухо. До нее донеслось: Froturianas, puer callide…[33] Сколько раз Дюшмен переводил ей значение этой фразы, держа за запястье железной хваткой безумца. Противный тип, сидящий рядом, наверняка догадался, что она понимает смысл.
– Разумеется, здесь собрались воспитанные люди. Хозяйка должна выбирать гостей правильно, – резко сказала миссис Дюшмен.
– В наше время это не так просто, – заметил Тидженс. – Всякие хамы проникают в святая святых.
Миссис Дюшмен отвернулась от него на полуслове. С внезапно снизошедшим на нее спокойствием она пристально смотрела в лицо Макмастера.
Четыре минуты назад Макмастер был единственным, кто наблюдал, как через маленькую, обитую деревом дверцу, за которой виднелась штора из зеленого сукна, вошел преподобный мистер Дюшмен в сопровождении человека, в котором Макмастер тоже сразу узнал бывшего боксера Перри. «Странное сочетание», – мелькнуло у Макмастера в голове. А также подумалось: удивительно, что человек с такой эффектной внешностью, как мистер Дюшмен, не добился более высокого положения в церкви, столь охочей до мужской красоты. Мистер Дюшмен был очень высок и слегка сутул, как и полагается священнослужителю. Лицо его имело алебастровую бледность, великолепные седые волосы, разделенные пробором, обрамляли высокий лоб, взгляд был быстрым, проницательным и строгим, а нос – горбатым, будто выточенным из камня. Он украсил бы самый величественный и пышный собор, а миссис Дюшмен осветила бы своим присутствием любую епископальную гостиную. «С его состоянием, образованностью и происхождением почему он даже не настоятель?» – подумал Макмастер, и в душу его закралось подозрение.
Мистер Дюшмен стремительно подошел к столу, а Перри, так же стремительно следуя за ним, отодвинул для него стул. Хозяин, грациозно скользнув на место, покачал головой седовласой мисс Фокс, потянувшейся было к ручке кофейника из слоновой кости. Рядом с его тарелкой стоял стакан воды, он сомкнул вокруг него белоснежные пальцы. Украдкой взглянул на Макмастера, а потом уставился на него насмешливыми блестящими глазами.
– Доброе утро, доктор! – приветствовал он и продолжил, заглушая слабые протесты собеседника: – Да-да! Ваш стетоскоп наверняка аккуратно сложен в начищенном цилиндре, который вы оставили в холле.
Бывший боксер, в шерстяных гетрах, узких бриджах из плотной ткани и застегнутом до подбородка жакете, походил на конюха при богатом помещике; он выразительно взглянул на Макмастера, затем, указав глазами на мистера Дюшмена, слегка приподнял бровь. Макмастер, который хорошо знал бывшего учителя Тидженса по боксу, без труда понял зашифрованное послание: «Странная перемена. Присмотрите за ним минутку, сэр». Перри по-боксерски бесшумно отошел к буфету. Макмастер украдкой взглянул на миссис Дюшмен. Она сидела к нему спиной, погруженная в разговор с Тидженсом. У Макмастера слегка екнуло сердце при виде того, что мистер Дюшмен приподнялся, выглядывая из-за серебряных заграждений. Однако тот вновь опустился на стул и, глядя на Макмастера с хитростью, странно смотрящейся на его аскетическом лице, воскликнул:
– А ваш друг? Тоже врач? Тоже при стетоскопе? Разумеется, ведь для постановки диагноза нужны два врача.
Он замолчал, лицо его вдруг исказилось от ярости, он оттолкнул руку Перри, незаметно подсовывающую тарелку с камбалой.
– Уберите! – начал он оглушительно. – Это искушение, грязный порок! – Затем, еще раз опасливо взглянув на Макмастера, передумал: – Да-да, Перри! Хорошо. Да! Камбала. И немного почек. Еще! Да. Грейпфрут. И хереса. – Он, по всем правилам этикета расправив салфетку на коленях, поспешно засунул в рот кусочек рыбы.
Макмастер терпеливо и отчетливо представился. Он Макмастер, они с мистером Дюшменом переписывались по поводу его монографии. Мистер Дюшмен пристально посмотрел на него, подозрительность постепенно сменилась злорадным ликованием.
– Ах да, Макмастер! – воскликнул он. – Макмастер! Начинающий критик. И наверняка любитель наслаждений. Да, вы телеграфировали о приезде. Два друга. Не врачи – друзья.
Близко склонившись к Макмастеру, он вдруг заметил:
– У вас уставший вид. Перетрудились?
Макмастер собирался сказать, что действительно много работает, когда с визгливым смешком прямо ему в лицо прозвучала пошлая фразочка на ломаной латыни, которую услышали миссис Дюшмен и Тидженс. Макмастер понял, с кем имеет дело. Он еще раз взглянул на боксера и, слегка наклонив голову, опять окинул взглядом мистера Хорсли, чьи размеры приобрели новое значение. Затем, усевшись поудобней, принялся за почки. Кругом явно присутствовало достаточно сильных мужчин, чтобы усмирить мистера Дюшмена, если тот впадет в агрессию. Профессионалов. По забавному совпадению, в Кембридже Макмастер чуть не нанял этого самого Перри приглядывать за своим другом Симом. Сим – блистательный остряк, здравомыслящий, порядочный и даже пуританский в обычном состоянии, был подвержен таким же кратковременным приступам, как мистер Дюшмен. Находясь в обществе, он порою выкрикивал (или же нашептывал) немыслимые пошлости. Макмастер, очень любивший Сима, сопровождал его, когда только мог, и в процессе научился справляться с подобными проявлениями. Он даже обрадовался, подумав, что выиграет в глазах миссис Дюшмен, если спокойно и умело справится с ситуацией. Возможно, это их сблизит. О лучшем исходе он и не мечтал.
Он знал, что миссис Дюшмен повернулась к нему, чувствовал, что она прислушивается и наблюдает – ее взгляд словно пригревал щеку. Однако не оборачивался – нельзя было отводить глаза от злорадного лица мистера Дюшмена, который, склонившись к гостю, продолжал цитировать Петрония. Макмастер сдержанно ел почки.
– Это неисправленный вариант ямбов, – заметил он. – В переводе Виламовица-Меллендорфа…[34]
Мистер Дюшмен прервал его, положив тонкую руку на предплечье. И продолжил восторженно декламировать, слегка наклонив голову, будто прислушиваясь к невидимым хористам. На среднем пальце красовался перстень из сердолика в оправе из червонного золота. Макмастер терпеть не мог оксфордскую манеру латинского произношения. Коротко взглянув на миссис Дюшмен, встретил ее взгляд – большие затуманенные глаза, полные благодарности и блестящие от слез.
Вновь повернулся к Дюшмену, он вдруг осознал – она страдает. Страдает мучительно! Ему и в голову не приходило, что она может страдать – отчасти потому, что сам он обладал крепкими нервами, отчасти потому, что ничего не замечал, опьяненный ее вниманием. Нет, ее страданий нельзя допустить ни в коем случае.
Миссис Дюшмен тем временем была в агонии. Макмастер, едва взглянув, отвернулся. Он, должно быть, презирает ее и сердится, что его поставили в ужасное положение. Охваченная болью, она тронула его за рукав.
Макмастер, почувствовав ее прикосновение, мгновенно переполнился нежностью, но упрямо не поворачивал голову. Ради нее самой он не отводил взгляд от безумного лица. Надвигалась буря. Мистер Дюшмен перешел к английским переводам. Положил обе ладони на скатерть, готовясь опереться на стол. Еще немного, и он поднимется и начнет кричать непристойности во всеуслышанье. Надо было действовать.
Макмастер произнес как можно суше и отчетливей:
– Переводить «puer callide» как «пылкие юноши» – банально. Эта версия безнадежно устарела.
Дюшмен, прожевав кусок, пробормотал:
– Что-что? Что вы говорите?
– Очень по-оксфордски использовать подстрочник восемнадцатого века! Уистон и Диттон[35], полагаю? Что-то вроде того.
Дюшмен сбился и растерянно моргал, будто проснувшись в незнакомом месте. Макмастер с удовлетворением продолжил:
– Впрочем, в любом переводе – это глупый школьный юмор. Пятый класс. Или даже младше. Попробуйте лучше студень. У вас камбала остыла.
Мистер Дюшмен опустил глаза в тарелку.
– Да-да… – пробормотал он. – С уксусом, пожалуй.
Перри с великолепной боксерской реакцией скользнул к буфету за уксусом, бесшумный и незаметный, будто жук-могильщик. Макмастер сменил тему:
– Вы собирались сказать мне что-то по поводу моей скромной монографии. Что стало с Мэгги? Мэгги Симпсон. Шотландкой, которая позировала для картины «У окна в небо».
Мистер Дюшмен смотрел на Макмастера угрюмым, но совершенно ясным взглядом.
– «У окна в небо»! – воскликнул он. – Ах да! У меня есть эта картина. Я видел, как она позировала, и купил на месте. – Он оглядел свою гостиную, слегка удивился при виде студня и начал жадно есть. – Красивая! – сказал он. – Такая длинная шея… Конечно, не из порядочных. Кажется, она до сих пор жива. Уже старая. Я видел ее два года назад. У нее осталось много картин. Старье, конечно. Жила на Уайтчапел-роуд. Чего еще ожидать с ее происхождением?
Дюшмен продолжал бормотать, уткнувшись в тарелку, и Макмастер решил, что приступ миновал. Он наконец обернулся к миссис Дюшмен; лицо ее было застывшим, напряженным. Он поспешно сказал:
– Если он поест немного и наполнит желудок… Кровь отхлынет от головы…
– О, простите! – воскликнула она. – Как это для вас, должно быть, ужасно. Я себя никогда не прощу.
– Нет-нет! – возразил он. – Напротив, я счастлив служить.
Глубокое чувство оживило ее бледное лицо.
– О, вы добрый человек! – сказала она проникновенно, и они продолжили смотреть друг на друга.
Тут мистер Дюшмен прокричал из-за спины Макмастера:
– Думаю, он все имущество ей оставил. Dum casta et sola, разумеется. Пока она добродетельна и одинока.
Мистер Дюшмен, почуяв отсутствие сильной воли, подавлявшей его собственную, вскочил, задыхаясь от возбуждения.
– Добродетельна! – кричал он. – Понимаете ли вы, что значит добродетель?
Мистер Дюшмен окинул глазами стол, как застоявшийся в стойле ретивый конь смотрит на чистое поле. Он прокричал три непристойных слова, затем, вернувшись к оксфордской манере, продолжил:
– Так вот, о добродетели…
– Ах! – воскликнула миссис Уонноп, взглянув на дочь, которая, медленно краснея, чистила персик. И сразу же повернулась к мистеру Хорсли по другую руку: – Вы ведь тоже пишете, мистер Хорсли. Наверняка что-то более ученое, чем могут осилить мои бедные читатели.
Мистер Хорсли уже набирал в легкие воздуха, чтобы, следуя инструкциям миссис Дюшмен, рассказать о статье про поэму «Мозелла» Авсония[36], которой занимался в данный момент, но замешкался, и дама его опередила, продолжив непринужденно рассуждать о вкусах широкой публики. Тидженс, протянув через стол очищенную фигу, как можно громче обратился к мисс Уонноп:
– Мистер Уотерхаус просил вам кое-что передать. Он приглашает вас…
Совершенно глухая мисс Фокс, которая училась общаться с помощью записочек, сказала миссис Дюшмен с противоположного конца стола:
– Кажется, будет гроза. Вы заметили, сколько мошек?
– Когда мой уважаемый наставник, – грохотал тем временем мистер Дюшмен, – ехал в карете со свадьбы, он сказал своей невесте: «Мы будем жить, как ангелы небесные». Божественно! Вот и я после свадебной церемонии…
– О, только не это! – вдруг вскрикнула миссис Дюшмен.
Все замерли, задержав дыхание лишь на секунду, чтобы тут же продолжить беседу, оживленно рассказывая и предельно внимательно слушая. Тидженс увидел в этом высшее проявление и красоту истинно английского воспитания.
Боксер Перри уже дважды, схватив хозяина за руку, прокричал, что завтрак остывает. Поскольку это не подействовало, он сказал Макмастеру, что они с преподобным мистером Хорсли могли бы вывести мистера Дюшмена, но без драки не обойдется.
– Подождите, – шепнул Макмастер и, повернувшись к миссис Дюшмен, сказал: – Я могу остановить его. Вы позволите?
– Да-да! Все что угодно! – ответила та.
Макмастер заметил слезинки на ее щеках – это было невыносимо! Тихо и яростно он шепнул в волосатое ухо боксера:
– Ударьте его в печень. Большим пальцем. Как можно сильнее – только палец не сломайте.
Мистер Дюшмен, разгорячившись, размахивал руками, переводя взгляд от одного отвернутого от него лица к другому.
– Вот и я после свадебной церемонии… – громогласно начал он.
Миссис Дюшмен вскрикнула. И тут недостойного раба постигла кара господня – так решил мистер Дюшмен. Такой сильной боли он еще не испытывал: у него потемнело в глазах, и он, скорчившись, рухнул на свой стул.
– Он больше не будет вскакивать, – шепнул Макмастер благодарному боксеру. – Захочет, но побоится.
– Дражайшая госпожа! – обратился он к миссис Дюшмен. – Все кончено. Это научно разработанный прием. Условная реакция на нервный раздражитель.
– Простите, – всхлипнула миссис Дюшмен. – Вы теперь не сможете меня уважать.
Она смотрела в его лицо, как ищущий пощады узник смотрит в лицо палача. Сердце ее остановилось, дыхание замерло.
А потом наступило блаженство. Под скатертью она ощутила прохладные пальцы в своей ладони. Этот человек всегда знал, что нужно делать. Она пожала его руку, чье прикосновение успокаивало, будто масло амброзии.
В наступившем умиротворении его голос звучал мягко и уверенно. Макмастер говорил, тщательно подбирая слова, с необычайной изысканностью. Он объяснил, что некоторые процессы – не что иное, как нервный импульс, который можно пресечь (порою даже навсегда) страхом, а именно нежеланием испытывать сильную боль.
Перри тем временем сказал на ухо хозяину:
– Пора готовиться к завтрашней проповеди, сэр.
Мистер Дюшмен удалился так же тихо, как пришел, исчезнув за маленькой дверкой в дальнем конце комнаты.
– Вы из Эдинбурга, верно? Наверное, знаете побережье Файфшира? – спросил Макмастер.
– Как мне не знать?
Его рука оставалась в ее. Он начал говорить о золотистом утеснике на прибрежных скалах и о песчанках, семенящих по полосе отлива; его шотландский выговор и красочные описания перенесли миссис Дюшмен в детство, и глаза ее опять наполнились слезами – на этот раз счастливыми. Отпустив его прохладную руку, она вдруг почувствовала себя обездоленной.
– Вы наверняка знаете усадьбу Кингасси-хаус, совсем рядом с вашим городом, – сказала она. – Там я проводила каникулы, когда была маленькой.
– Возможно, я бегал босиком где-то рядом с вашим великолепным жилищем, – ответствовал он.
– О нет! Вряд ли. У нас слишком большая разница в возрасте. Знаете, мне нужно будет вам еще кое-что сказать… – Тут она, вновь вооружившись очаровательной улыбкой, обратилась к Тидженсу: – Представляете, мы с мистером Макмастером почти играли вместе в детстве.
Тидженс посмотрел на нее с жалостью, чего она терпеть не могла.
– Тогда вы более старинный друг, чем я, – заметил он. – Мы знакомы с четырнадцати лет. Впрочем, осмелюсь предположить, я знаю его лучше. Макмастер хороший малый.
Миссис Дюшмен с раздражением уловила в голосе Тидженса снисходительность (как он смеет, Макмастер в сто раз его достойнее), а еще поняла, что Тидженс советует оставить его друга в покое.
Миссис Уонноп вдруг громко и радостно вскрикнула. Мистер Хорсли рассказывал ей о необычной рыбе, которая водилась в реке Мозель во времена римского правления – большая часть его эссе о поэме Авзония была посвящена рыбам.
– Многие говорят, что это была плотва, – громыхал он. – Но сейчас плотва в реке не водится. В поэме сказано: зеленая рыбина, а у плотвы красные плавники.
Вскрик миссис Уонноп в сочетании с решительным жестом (она закрыла мистеру Хорсли рот, проехавшись широким рукавом по его тарелке) прервал его речь.
– Тидженс! – вскрикнула еще раз миссис Уонноп. – Неужели это вы?
Она выбралась со своего места, прихватив с собой дочь, и, обойдя стол, обрушила на молодого человека шумные излияния любви. Когда Тидженс повернулся к миссис Дюшмен, она узнала его орлиный профиль – точь-в-точь как у его отца. Она поведала, как отец Тидженса спас ей жизнь и стал ее талисманом (все сидящие за столом, кроме самого Тидженса, знали эту историю наизусть). Она тут же предложила сыну своего благодетеля сердце, душу, жизнь и кошелек. Поскольку завтрак подходил к концу, она решила немедленно облагодетельствовать Тидженса, пригласив на обед, и, крепко ухватив его под руку, мимолетом бросила Макмастеру:
– Прошу прощения, не могу помочь вам со статьей, я должна показать моему дорогому Крисси кое-какие книги, которые будут ему интересны. Срочно! Сию минуту!
Миссис Уонноп немедля двинулась к выходу, увлекая Тидженса. Ее дочь последовала за ними, как грациозная лебедка. Миссис Дюшмен непринужденно принимала благодарности гостей за чудесный завтрак, предлагая «заезжать почаще».
Затихали последние отзвуки окончившегося праздника. Макмастер и миссис Дюшмен стояли друг напротив друга, их взгляды были полны тревоги и томления.
– Невыносимо уезжать сейчас, – произнес он, – но меня ждут.
– Да, конечно. Ваши знатные друзья, – откликнулась она.
– Всего лишь мистер Уотерхаус и генерал Кэмпион. Ну и мистер Сэндбах, конечно.
Она обрадовалась, что имени Тидженса не прозвучало – значит, ее герой затмит этого вульгарного приятеля юности, претендующего на звание его лучшего друга.
Она воскликнула почти резко:
– Вы ошибаетесь насчет Кингасси-хаус. Это всего лишь летний пансион для девочек. Ничего особенного.
– Он выглядел недешево, – сказал Макмастер, а миссис Дюшмен чуть покачнулась от волнения.
– Да-да… – почти прошептала она. – Но посмотрите, кто вы теперь. А я лишь дочь бедных Джонстонов из графства Мидлотиан. Вконец обедневших. Мой муж… Можно сказать, он меня купил. Понимаете? Устроил в дорогую школу, когда мне было четырнадцать. Семья была рада. Мне иногда кажется, что моя мать знала о его недуге еще до свадьбы. – Она вздрогнула всем телом. – Ох, гадость! Гадость! Но я хочу, чтобы вы все знали.
Руки его дрожали, как будто в несущемся на всей скорости экипаже.
Губы их встретились в порыве страсти и понимания. Оторвавшись от нее, он сказал:
– Я должен видеть вас сегодня. Я сойду с ума от волнения за вас.
– Да-да! – прошептала она. – На тисовой аллее. – Закрыв глаза и крепко прижавшись к нему, добавила: – Вы… первый мужчина в моей жизни.
– Я буду последним, – заявил он.
В круглом зеркале с резной рамой он увидел комнату с высоким потолком и длинными шторами и их переплетенные фигуры – как брошь в сверкающей оправе.
Затем они отстранились, все еще держась за руки, чтобы взглянуть друг на друга.
– Макмастер! – произнес голос Тидженса. – Сегодня ужинаем у миссис Уонноп. Наряжаться не обязательно.
Он смотрел на них безо всякого выражения, будто прервал карточную партию – громоздкий и румяный, с седой прядью в светлых волосах.
– Хорошо, – ответил Макмастер. – Это же недалеко отсюда? После ужина мне нужно будет отлучиться по одному делу.
Тидженс не возражал. Он и сам собирался работать после ужина. Возможно, всю ночь корпеть над делом Уотерхауса.
Когда Тидженс вышел, миссис Дюшмен сказала с внезапным приступом ревности:
– Вы позволяете ему командовать.
– Кому? Крисси? – рассеянно спросил Макмастер. – Ну да… Иногда командует он, иногда я. Мы часто ходим в гости вместе. Он мой лучший друг. Самый талантливый человек в Англии, из прекрасной семьи. Тидженс из Гроуби.
Он продолжал расхваливать друга, хотя почувствовал, что тот пришелся не по душе миссис Дюшмен:
– Тидженс сейчас делает расчеты для правительства. Кроме него, с ними никто не справился бы. А он справится.
Макмастера вдруг охватила усталость, им овладело спокойное торжество. И еще он вдруг подспудно осознал, что будет реже видеться с Тидженсом. Какое горе.
– «С тех пор как мы с тобою идем рука в руке…» – дрогнувшим голосом процитировал он.
– О да! – ответил ее глубокий голос. – Прекрасные строки. Так и будет. Однако сейчас мы должны расстаться. Но не душою.
Собственные слова показались ей нежными и печальными, и как приятно было произнести их со всею глубиной чувства, будя в душе Макмастера картины счастья. Он тоже трагически подтвердил:
– Нам нужно подождать. – И добавил страстно, уже представляя тисовую ограду в сумерках: – До сегодняшнего вечера.
За окном проехал, поблескивая на солнце, автомобиль.
– Да-да! – воскликнула она. – В переулок выходит маленькая белая калитка.
Ее ждал разговор, полный тоски и страсти, средь неясных очертаний в полумраке. Такое безумство она могла себе позволить.
А утром он заедет осведомиться о ее здоровье, они будут гулять по лужайке под теплыми лучами солнца, беседуя о чем-то возвышенном и ощущая электрические разряды, пробегающие меж ними. И так – долгие годы.
Макмастер спустился с высокого крыльца к блестящей на летнем солнце машине. Розы благоухали над безупречно ровным газоном. Торжествующе стучали по брусчатке каблуки. Он чуть не кричал от радости.