Они вышли на открытое пространство, ландшафт четко вырисовывался под ярким высоким небом. Собравшись в небольшую группу из семи человек (Тидженс играл без кэдди)[25], ожидали на стартовой площадке. Макмастер, подойдя к Тидженсу, вполголоса спросил:
– Ты действительно отправил телеграмму?
– Она, наверное, уже в Германии, – откликнулся Тидженс.
Мистер Сэндбах, ковыляя от одного игрока к другому, рассказывал каждому про пари, заключенное им с Уотерхаусом. Мистер Уотерхаус поспорил, что один из его помощников за партию в восемнадцать лунок дважды собьет с траектории мяч гостей клуба. Поскольку шансы были невелики, мистер Сэндбах рассудил, что пари честное.
Мистер Уотерхаус с помощниками уже сильно продвинулся, приближаясь к первому грину[26]. Справа от них располагались высокие холмы, слева – дорога, окаймленная камышовыми зарослями и узкой канавой. Две девушки гуляли по песчаным холмам, то появляясь, то исчезая из вида. Вдоль дороги, неподалеку от мистера Уотерхауса, патрулировал полицейский.
– Что ж, можно начинать, – произнес генерал.
– Хахаус ударит по ним со следующей стартовой площадки. Они близко к канаве.
Генерал сделал неплохой удар по прямой. Когда замахнулся Макмастер, Сэндбах крикнул:
– Ей-богу, почти получилось! Смотрите, как тот дернулся.
Макмастер, оглянувшись через плечо, с досадой процедил сквозь зубы:
– Вы разве не знаете, что нельзя кричать под руку? Или вы в первый раз играете?
Он торопливо засеменил к мячу.
– Боже! Да он с характером! – обратился Сэндбах к Тидженсу.
– Только в вопросах гольфа. Впрочем, вы заслужили.
– Возможно, – согласился Сэндбах. – Но я ничего не испортил. Он на двадцать ярдов обогнал генерала.
– Обогнал бы на шестьдесят, если б не вы.
Они слонялись у стартовой площадки, ожидая, пока остальные отойдут на положенное расстояние.
Сэндбах заметил:
– Вот те на! Ваш приятель уже на второй! Подумать только – такой коротышка. Ведь он не из нашего круга, верно?
Тидженс взглянул на собеседника с презрением.
– Возможно, и не из нашего. Зато не стал бы заключать пари, что выбьет других игроков с поля.
Сэндбах ненавидел Тидженса, потому что тот являлся Тидженсом из Гроуби, Тидженса приводило в ярость само существование Сэндбаха. Кливлендские аристократы и нувориши враждовали не на шутку.
– Полагаю, он выручает вас, сглаживая углы в любовных и денежных делах, а вы взамен берете его с собой. Взаимовыгодный союз.
– Как Поттл-Миллз и Стэнтон, – откликнулся Тидженс.
Слияние вышеупомянутых сталелитейных заводов создало отцу Сэндбаха дурную славу в районе Кливленда.
– Знаете что, Тидженс, – начал было Сэндбах, но передумал. – Ладно, идемте.
Он начал игру не слишком изящным, но отработанным ударом. Сэндбах был бесспорно искуснее Тидженса. Играли они очень медленно – оба без особого усердия, да и Сэндбах сильно прихрамывал, поэтому, дойдя до третьей стартовой площадки, они уже потеряли остальных из виду за домиками береговой охраны и холмами. Из-за больной ноги Сэндбах часто срезал удар. На этот раз угодил в чужой огород и теперь вместе с кэдди искал мяч среди картофельной ботвы, торчащей из-за низкой стенки. Тидженс лениво подтолкнул мяч и, волоча за лямки свою сумку, побрел следом.
Хотя Тидженс ненавидел гольф, как и любое другое соревновательное занятие, сопровождая Макмастера на многочисленные игры, он погружался в расчет траекторий. Тидженс сопровождал Макмастера, находя удовольствие в том, что друг в чем-то безоговорочно превосходит всех, – его утомляло быть во всем лучше приятеля. Единственным его условием было поиграть за выходные на трех разных и желательно новых полях. Таким образом он изучал разные ландшафты, становясь знатоком планировки полей и производя невероятные расчеты траекторий полета мяча при ударе под разным углом, энергозатрат той или иной группы мышц и гипотез о вращении. Порой он уклонялся от участия в партии, сводя великого Макмастера с ничего не подозревающим игроком в гольф средних способностей. В таком случае Тидженс проводил остаток дня, изучая родословные и разновидности скаковых лошадей, поскольку в любом клубе имелся справочник Раффа[27]. Весной Тидженс подолгу наблюдал гнезда певчих птиц. Вообще-то, он терпеть не мог природоведение и ботанику, но его занимал необычный уклад жизни кукушек.
Внимательно изучив заметки о прошлых ударах, Тидженс убрал блокнот в карман и, вооружившись острой, как топорик, клюшкой с шероховатой поверхностью, подошел к мячу.
Он аккуратно принял хват, отведя мизинец и средний палец. Поблагодарив небеса, что Сэндбах будет занят по крайней мере еще минут десять (Сэндбах не любил терять мячи), Тидженс медленно примерился к удару.
Тидженс отдавал себе отчет, что за ним наблюдают – он слышал учащенное дыхание и видел из-под козырька своей кепки носки маленьких белых летних ботинок. Зрители его не смущали, он не был честолюбив в вопросах гольфа.
– Простите… – произнес голос.
Тидженс не отрываясь смотрел на мяч.
– Простите, что отвлекаю от удара, – повторил голос, – но…
Тидженс опустил клюшку и выпрямился. На него пристально смотрела симпатичная девушка с довольно суровым выражением лица. Девушка запыхалась, словно бежала, и на ней была короткая юбка.
– Надо помочь Герти. Я потеряла ее из вида. – Она указала на холмы: – Они просто звери.
Если не брать в расчет выражение лица, девушка ничем не выделялась – голубые глаза, светлые волосы под белой парусиновой шляпкой, простая хлопковая блузка, юбка из светлого твида.
– Вы пришли протестовать, – догадался Тидженс.
– Разумеется. И разумеется, вы идеологически против… Но вы же не допустите грубого обращения с женщиной? Я уверена.
Кругом действительно шумели. Сэндбах среди картофельной ботвы за низким забором размахивал рукам и басил: «Эй! Эй! Эй!», походя на сторожевого пса. Маленький кэдди отчаянно пытался перелезть через стену вместе со снаряжением. На вершине холма показался полицейский, он тоже махал руками, как ветряная мельница, и кричал. По сторонам и за спиной констебля постепенно возникли головы генерала, Макмастера и их помощников. В качестве последнего штриха в отдалении маячили приближающиеся фигуры мистера Уотерхауса, двух его спутников и трех кэдди. Министр грозил клюшкой. Все кричали.
– Будто на крыс охотятся, – фыркнула девушка.
Пересчитав противников, она удовлетворенно воскликнула:
– Одиннадцать и еще двое кэдди. Бегать никто не умеет. Я всех взяла на себя, кроме этих двух негодяев – они увязались за Герти. Она тоже плохо бегает. Пойдемте же, – торопила она Тидженса. – Вы же не оставите Герти с этими мерзавцами? Они пьяны.
– Тогда уходите. Я позабочусь о Герти, – сказал Тидженс, подбирая сумку.
– Нет, я с вами, – заявила девушка.
– Уходите! Вы же не хотите оказаться за решеткой, – настаивал Тидженс.
– Ерунда! – ответила девушка. – Бывало и хуже. Я девять месяцев работала прислугой. Бежим!
Тидженс рванул с места, как конь. Его подстегнул донесшийся издалека слабый крик. Девушка бежала позади.
– А вы… хорошо… бегаете, – выдохнула она. – Поднажмем!
Крики, спровоцированные физическим насилием, в те дни были редким явлением в Англии. Тидженс ничего подобного раньше не слышал. Он пришел в страшное волнение, хоть взору его представлялся лишь мирный сельский пейзаж. Полицейский, поблескивая пуговицами, осторожно, бочком, спускался с песчаного холма. Городской полицейский, в серебряном шлеме и полном обмундировании, довольно нелепо смотрелся на природе. Воздух был чист и неподвижен, а происходящее казалось Тидженсу спектаклем на открытом воздухе.
Из-за зеленого холма выбежала невысокая женщина, озираясь, будто загнанный зверь.
«Это она кричала», – сразу подумал Тидженс. Черная юбка женщины была перепачкана песком – очевидно, она спускалась с холма кубарем, у полосатой серо-черной шелковой блузки был оторван один рукав, открывая белую нижнюю сорочку. Над краем песчаного холма показались гости клуба, запыхавшиеся и румяные от успешной погони; их красные вязаные жилеты раздувались, как мехи. Черноволосый, сально поблескивая глазками, размахивал куском темной ткани и вопил:
– Раздеть ее! Наголо раздеть!
Спрыгнув с холмика, он налетел на Тидженса.
– Мерзавец! – проревел Тидженс. – Только попробуйте! Я вам голову оторву!
– Давай же, Герти, осталось чуть-чуть, – уговаривала за его спиной светловолосая бегунья.
– Не могу больше… Сердце… – с трудом дыша, ответила Герти.
Тидженс не сводил взгляда с масляного брюнета. Тот уставился на Тидженса, вытаращив глаза и открыв рот. Его устоявшееся представление о мире, где ни один мужчина не откажется от возможности слегка поколотить женщину, пошатнулось.
– Эргл! Эргл! – сипло позвал он на помощь приятеля.
Еще один женский вскрик за спиной – но уже в отдалении – вызвал у Тидженса чувство досады. Что там еще случилось? Он резко развернулся вместе со всем снаряжением. Красный как рак полицейский, неуклюже переваливаясь и вытянув багровую ручищу, бежал наперерез девушкам, уходящим в сторону канавы. Он был не больше чем в ярде от Тидженса. У того не осталось сил на размышления и окрики. Он спустил сумку с клюшками с плеча и, будто в багажный вагон, швырнул ее под ноги бегущему хранителю порядка. Тот, не отличаясь ловкостью, мгновенно оказался на четвереньках. Немного поразмыслив, поправил съехавший на глаза шлем, аккуратно перевернулся и сел. Его длинное лицо с рыжеватыми усами и деловитыми глазками сохраняло полную невозмутимость. Он вытер лоб красным в белый горох платочком.
Тидженс подошел.
– Какой я неловкий, – сказал он. – Надеюсь, вы не ударились? – Он достал из нагрудного кармана пузатую серебряную фляжку.
Полицейский молчал. Ему тоже приходилось выполнять неприятные задания по долгу службы, и он был глубоко признателен за возможность прекратить погоню под благовидным предлогом.
– Слегка поволновался. Не удивительно.
Излив таким образом душу, он принялся внимательно изучать защелку на крышке фляги. Тидженс помог ее открыть. Девушки, продвигаясь усталой рысью, уже достигли канавы. Светленькая на бегу пыталась поправить съехавшую на затылок шляпку своей спутницы.
Преследователи медленно сходились полукругом. Двое кэдди припустили было бегом, но остановились от окрика министра:
– Стойте, черти! Она вам головы оторвет!
У достопочтенного мистера Уотерхауса был профессионально поставленный голос. Потрепанная Герти боязливо балансировала на доске, перекинутой через канаву; вторая девушка уже перемахнула через нее – просто взлетела в воздух и приземлилась на ноги как ни в чем не бывало. Как только Герти, оказавшись в безопасности, побежала прочь по широкому торфяному полю, девушка, опустившись на колени, потянула доску на себя.
Бросив мостик в кусты, она выпрямилась, глядя на мужчин, выстроившихся в ряд на другой стороне канавы. И крикнула высоким пронзительным голосом, будто молодой петушок:
– Семнадцать против двоих! Типичное мужское поведение. Вам придется обходить по железнодорожному мосту Кэмбера, мы к тому времени уже будем в Фолкстоне. У нас велосипеды.
Она повернулась было уйти, но, отыскав глазами Тидженса, воскликнула:
– Прошу прощения у тех, кто не пытался нас поймать. Среди вас оказались и такие люди. Но все равно вас было семнадцать, а нас двое.
Затем она обратилась к мистеру Уотерхаусу:
– Почему бы вам не дать женщинам право голоса? Чтобы ничто не угрожало вашему драгоценному гольфу. А следовательно, здоровью нации.
– Идите сюда, мы все спокойно обсудим, – предложил мистер Уотерхаус.
– Как же, нашли дурочку, – раздалось в ответ.
Мужчины, стоя рядком, смотрели на простор поля вслед удаляющейся женской фигуре. Никто не осмелился бы прыгнуть – на дне канавы было футов девять жидкой грязи. В обход, чтобы догнать девушек, надо было делать крюк в несколько миль. Набег был продуман до мелочей.
– Потрясающая женщина! – заявил мистер Уотерхаус, но остальные не разглядели в ней ничего особенного. Мистер Сэндбах, перестав, наконец, кричать «Эй! Эй!», осведомился, как министр собирается ловить нарушительниц, однако мистер Уотерхаус, бросив: «Да ну тебя, Сэнди!», пошел прочь.
Мистер Сэндбах отказался доигрывать партию с Тидженсом. Он сказал, что Тидженс – погибель Англии. И что собственноручно выписал бы ордер на его арест за препятствие правосудию. Тидженс указал на то, что Сэндбах не мировой судья и не может выписать ордер. Сэндбах, преисполнившись праведного гнева, отошел от Тидженса и накинулся на гостей клуба, которые успели отойти на почтительное расстояние. Лысеющий блондин и масляный брюнет тоже были объявлены погибелью Англии и что-то блеяли в ответ.
Тидженс медленно пересек поле, отыскал мяч, аккуратно ударил – к его радости, мяч отклонился от намеченного курса на несколько футов меньше, чем он ожидал. Ударил еще раз и, получив тот же результат, занес наблюдения в таблицу. Затем неспешно направился к клубу. Тидженс был доволен. Доволен первый раз за четыре месяца. Сердце билось ровно, солнечные лучи окутывали его ласковым теплом. Склоны старых холмов поросли травой и душистым тимьяном – крошечные фиолетовые цветочки прятались в низкорослой траве от постоянно пасущихся на холмах овец. Тидженс, обогнув холмы, вышел к илистому устью гавани. Полюбовался извилистыми следами волн на влажной отмели, затем долго беседовал – в основном жестами – с финским моряком, капитаном утлого суденышка, пришедшего из Архангельска с поломанной мачтой и щербатой пробоиной там, где должна была висеть якорная цепь. Судно водоизмещением в несколько сотен тонн было сколочено на скорую руку из мягкой древесины за каких-нибудь девяносто фунтов и спущено на воду – авось не потонет! – для торговли лесом. Рядом сияла начищенными боками новенькая и аккуратная рыбацкая шхуна, только что построенная для флотилии Лоусторфа. Выяснив ее цену у рабочего, заканчивающего покраску, Тидженс прикинул, что на стоимость шхуны можно построить примерно три архангельских лесовоза, а доходность из расчета за тонну и час будет в два раза меньше.
Так работал ум Тидженса в спокойном состоянии – собирал точные практические сведения. Собрав достаточно, систематизировал – не с определенной целью, а потому, что само знание было ему приятно, делало его сильным, словно у него в запасе было нечто, о чем никто не подозревал. Он провел долгий тихий день в размышлениях.
В раздевалке среди шкафчиков, старых плащей и фаянсовых умывальников он встретил генерала. Тот, опираясь рукой на один из умывальников, воскликнул:
– Ну ты, брат, даешь!
– Где Макмастер? – спросил Тидженс.
Генерал сказал, что отправил Макмастера с Сэндбахом в двухместном автомобиле. Макмастеру нужно было переодеться перед поездкой в Маунтби. Затем повторил:
– Ну ты даешь!
– Вы про полицейского? – уточнил Тидженс. – Он вовсе не возражал, что я сбил его с ног.
– Ты еще и полицейского сбил с ног? Этого я не видел, – сказал генерал.
– Он не хотел ловить суфражисток, – пояснил Тидженс. – Это было очевидно.
– Знать ничего не хочу, – сказал генерал. – Про это я от Пола Сэндбаха наслушаюсь. Дай ему фунт, и забудем об этом. Я мировой судья.
– Тогда чем вы недовольны? – спросил Тидженс. – Я помог им сбежать. Вы не хотели их ловить. Уотерхаус не хотел, полицейский не хотел. Никто не хотел, кроме тех мерзавцев. Тогда в чем дело?
– Черт побери! – воскликнул генерал. – Ты забыл, что ты женат?
Тидженс из уважения к генеральским летам и заслугам подавил смех.
– Если серьезно, сэр, – ответил он, – я всегда это прекрасно помню. Я отношусь к Сильвии предельно уважительно.
– Не знаю, не знаю… – покачал головой генерал. – Я, черт возьми, волнуюсь. Я же старинный друг твоего отца.
В свете, пробивающемся сквозь пыльные матовые стекла, генерал и правда выглядел грустным и усталым.
– Эта девица… твоя подружка? – спросил он. – Это ты ей помог все устроить?
– Скажите прямо, что у вас на уме, сэр, – сказал Тидженс.
Старый генерал, слегка покраснев, ответил со всей откровенностью:
– Я предпочел бы промолчать. Ты гениальный малый. Я только хочу намекнуть, мальчик мой…
– Скажите прямо, сэр, – сухо попросил Тидженс. – Как старейший друг моего отца вы имеете право.
– Хорошо, – сдался генерал. – Тогда скажи, с кем ты разгуливал по Пэлл-Мэлл в последний день праздника выноса знамени? Пол вас видел. Сказал, что она была похожа на кухарку. Это была сегодняшняя девица?
Тидженс выпрямился.
– Если на то пошло, это была не кухарка, а секретарь издателя. Насколько мне известно, я имею право гулять где захочу и с кем захочу. И никто не вправе вмешиваться. Кроме вас, сэр.
– Ох уж эти выдающиеся умы. Все говорят, что ты гений, – ворчал генерал.
– Ваше укоренившееся недоверие к уму, – ответил Тидженс, – конечно, естественно, но пусть оно не мешает вам справедливо судить обо мне. Уверяю вас, я не сделал ничего постыдного.
– Будь ты глупый лейтенантик и скажи ты мне, что провожал новую горничную матушки до метро, я бы поверил. Но молодой лейтенант никогда не позволил бы себе такую несусветную глупость. Пол утверждает, что ты вышагивал рядом с ней гордый, как король. И где? В самом людном месте, около Хеймаркета!
– Премного обязан Сэндбаху за лестные слова, – ответил Тидженс. И, подумав, добавил: – Я действительно обедал с одной дамой недалеко от издательства на улице Хеймаркет. Исключительно по просьбе одного друга, который хотел избавиться от ее общества. Но это, разумеется, между нами.
Тидженс осторожничал, потому что не желал бросать тень на Макмастера, ведь порядочному чиновнику не подобает встречаться с секретаршами. Впрочем, Макмастера он не упоминал, мало ли о каком именно друге шла речь.
Генерал поперхнулся.
– Ей-богу, ты меня за дурака держишь. «Обедал по поручению друга». Наври мне такое штабной офицер, я бы его тут же разжаловал, – посетовал генерал и укоризненно продолжал: – Черт возьми, первейший долг солдата, да и вообще любого англичанина, искусно соврать в ответ на обвинение. А ты? – Генерал опять задохнулся от возмущения. – Проклятье, про «поручения друга» еще мой дед врал своему отцу. И они еще называют тебя гением! – Он замолчал и через некоторое время укоризненно заметил: – Или ты думаешь, я уже выжил из ума?
– Вы, сэр, – возразил Тидженс, – умнейший генерал в британской армии. Вам судить – правду я говорю или ложь.
Тидженс сказал чистую правду, но был рад, что ему не поверили.
Генерал произнес:
– Значит, ты соврал, зная, что я не поверю. Что ж, разумно. Не хочешь разглашать имя женщины. Но смотри, Крисси, – тон его стал серьезным, – если девица, которая встала между тобой и Сильвией (если на то пошло, разрушила семью), и есть мисс Уонноп…
– Даму звали Джулия Мандельштайн, – перебил Тидженс.
– Разумеется… Так вот, если у тебя с мисс Уонноп дело еще не зашло слишком далеко… брось ее. Брось, как порядочный человек, каким ты когда-то был. Подумай, какой удар это будет для матери.
– Генерал, даю вам слово, что… – начал было Тидженс.
– Довольно объяснений, мальчик мой, – перебил генерал. – Теперь послушай меня. Как ты сказал, так и было – я слово в слово повторю твою историю. Но малышка Уонноп была порядочной девушкой. Ты и сам наверняка знаешь. Конечно, если она связалась с этими дикими суфражистками, всякое могло случиться. Говорят, они все шлюхи. Прошу прощения, если она тебе нравится…
– Мисс Уонноп участвует в демонстрациях? – спросил Тидженс.
– Сэндбах сказал, – продолжил генерал, – что не рассмотрел из огорода, ее ли он видел с тобой на Хеймаркет. Но полагает, что ее. С большой вероятностью.
– Он женат на вашей сестре, – напомнил Тидженс. – Значит, должен хорошо разбираться в женщинах.
– Говорю тебе в последний раз. Оставь ее в покое. Ваши отцы дружили, твой отец был большим почитателем старого Уоннопа. Считал его самым блестящим умом партии.
– Разумеется, я наслышан о профессоре Уоннопе, – ответил Тидженс. – Ничего нового о нем вы мне не расскажете.
– Охотно верю, – сухо согласился генерал. – В таком случае ты знаешь, что он не оставил семье ни гроша, а прогнившее либеральное правительство отказалось платить пенсию его вдове и детям, только потому что он изредка писал для тори. Вдове пришлось невероятно тяжко, они лишь недавно немного встали на ноги, если это можно так назвать. Клодин до сих пор выпрашивает для них персики у садовника.
Тидженс собирался сказать, что миссис Уонноп написала единственный стоящий роман со времен восемнадцатого века. Однако генерал продолжил:
– Послушай меня, мальчик мой. Если уж не можешь обойтись без женщин… Я-то полагал, что Сильвии тебе будет достаточно. Но я знаю мужчин. Я ведь сам не святой. Я как-то слышал, как одна дамочка из мюзик-холла сказала: «Не будь нас, добропорядочным женщинам пришлось бы туго». Пожалуй, она права. Вот и выбери девицу, которой можно купить табачную лавку, и там ее навещай. А не разгуливай по Хеймаркету. Если, конечно, располагаешь средствами, в чем я сомневаюсь. Дело, разумеется, твое. Однако, сдается мне, ты в долгах. Сильвия как-то обронила в разговоре с Клодин, что…
– Не верю, что Сильвия что-то рассказывала леди Клодин. Она не станет болтать.
– Не рассказывала! – воскликнул генерал. – Я же говорю – «обронила»! Мне и этого не стоило тебе сообщать, но ты же знаешь, как женщины умеют выведывать. А Клодин любой даст фору.
– Сэндбах ей, разумеется, помог, – заметил Тидженс.
– О, этот тип хуже любой женщины, – согласился генерал.
– В чем меня обвиняют? – уточнил Тидженс.
– Слушай, – раздраженно сказал генерал, – я тебе не ищейка, мне просто нужна правдоподобная версия, чтобы рассказать Клодин. Пусть даже не очень правдоподобная. Да что там – очевидная ложь подойдет, лишь бы ты не разгуливал на глазах у всех по Хеймаркет с малышкой Уонноп, пока твоя жена находится в отъезде – по понятным теперь причинам.
– И все же, – настаивал Тидженс, – что именно «обронила» Сильвия?
– Только то, – ответил генерал, – что ты… точнее, твои взгляды безнравственны. Признаться, ты и меня порою озадачиваешь. Если твои взгляды отличаются от общепринятых, надо держать их при себе, иначе тебя обязательно сочтут безнравственным. Поэтому Пол Сэндбах к тебе и придирается. Еще ты транжира… Вечные экипажи, такси и телеграммы. Знаешь, мальчик мой, времена сейчас совсем не те, что были, когда мы с твоим отцом обзавелись женами. Раньше мы считали, что младший сын может прожить на пять сотен фунтов в год. А тут еще эта девушка.
Генерал, заметно волнуясь, пытался найти слова.
– Тебе это, возможно, не приходило в голову. Впрочем, у Сильвии, конечно, есть собственный доход. Понимаешь, о чем я? Если ты будешь жить не по средствам… В общем, ты тратишь деньги Сильвии на другую женщину, и общество этого не одобряет. Миссис Саттеруайт – та всегда на твоей стороне. Что бы ни было! Клодин ей писала. Красивый и обходительный зять может повлиять на женщину. Но знай, если бы не твоя теща, Клодин давно перестала бы тебя принимать. И не только она, – закончил он решительно.
– Благодарю вас, – сказал Тидженс. – Думаю, достаточно. Дайте мне пару минут поразмыслить над вашими словами.
– Вымою руки и надену пальто, – с огромным облегчением откликнулся генерал.
По прошествии двух минут Тидженс заключил:
– Нет, сказать мне нечего.
Генерал с воодушевлением воскликнул:
– Вот и молодчина! Покаяние – путь к исправлению. И вот еще что: проявляй больше уважения к вышестоящим. Все говорят, что ты гений. Слава богу, что ты не под моим началом. Ты, конечно, хороший парень, я не сомневаюсь. Но ты из тех, кто всю дивизию на уши поставит. Настоящий… как его там? Дрейфус!
– Вы считаете Дрейфуса виновным? – спросил Тидженс.
– Черт побери! Он хуже виновного. Подозрительный, но не подкопаешься. Проклятье мира.
– Вот как… – протянул Тидженс.
– Проклятье и есть, – подтвердил генерал. – Такие типы расшатывают общество. Никогда не знаешь, как к ним относиться. Невозможно их понять. К тому же он умен. Наверняка уже дослужился до бригадного генерала. – Генерал приобнял Тидженса за плечи. – Ну ладно, мальчик мой. Пойдем-ка лучше выпьем настойки. Верное средство от всех бед.
Тидженсу не скоро удалось подумать о своих собственных бедах. Экипаж, который вез их обратно, медленно и торжественно катил по извилистой дороге меж болот, приближаясь к вычурно-живописному нагромождению красных башенок старого города. Пришлось выслушивать генерала. Тот утверждал, что Тидженсу лучше не появляться в гольф-клубе до понедельника. Генерал сам найдет Макмастеру хорошую компанию. Макмастер – парень что надо, разумный. Вот бы Тидженсу подзанять у него здравого смысла.
На поле генерала атаковали гости клуба – им не понравилось, что их в лицо обозвали мерзавцами, поэтому они собирались обратиться в полицию. Генерал вежливо заметил, что они и есть мерзавцы и посему с понедельника не будут допущены в клуб. Впрочем, до понедельника они имеют право посещения, и никто не хочет скандала. Сэндбах тоже был страшно зол на Тидженса.
Тидженс сказал, что во всем виноваты нынешние времена, допустившие в джентльменское общество таких проходимцев, как Сэндбах. Даже если ты ведешь себя предельно порядочно, набегут эти проныры, напридумывают про тебя гадостей и всем раззвонят. Конечно, Сэндбах – шурин генерала, оговорился Тидженс, но до чего противный тип. Сил нет!
– Знаю, мой мальчик, знаю, – согласился генерал. – Но так уж устроено общество. Клодин нужно было содержать, а Сэндбах – хороший муж: внимательный, непьющий, правильных взглядов. Распутник, конечно, но что поделаешь. Клодин использовала все свое влияние – женщины это умеют, – чтобы устроить мужа дипломатом в Турцию, подальше от миссис Крэндалл, главной противницы суфражисток в городе. Поэтому Сэндбах так рассердился на тебя, – подробно пояснил генерал.
Тидженс всегда гордился умением быстро обдумать дело и после забыть о нем. Генерала он слушал краем уха. Обвинения в его адрес были ужасными, но Тидженс знал – если упорно молчать, слухи постепенно стихнут. А если в клубах и прочих приличных местах продолжат говорить о нем ерунду, то пусть лучше считают его самого распутником, чем его жену развратницей. Это было вопросом мужской гордости, очевидным выбором для английского джентльмена. Если бы Сильвию было не в чем упрекнуть – как и его самого, то он, разумеется, оправдался бы, по крайней мере, перед генералом. Однако он, проявив благоразумие, не стал оправдываться слишком рьяно. Генерал поверил бы ему. Но у него были веские причины. Речь шла не только о его гордости. Был еще ребенок, живущий у сестры Эффи. Для мальчика распутный отец гораздо лучше, чем гулящая мать.
Генерал разглагольствовал о прочности приземистого замка, который поблескивал на солнце на равнине слева. Так, мол, уже не строят.
Тидженс возразил:
– Вы глубоко заблуждаетесь, генерал. Все замки, построенные вдоль этого побережья в 1543 году Генрихом VIII, возводились на скорую руку. Судя по летописям, Дил, Сэндгейт, Рай и Гастингс были слеплены за один год.
– Ты неисправим. Все на свете знаешь, – рассмеялся генерал.
– Сами взгляните на это безобразие. Фасады из кайенского камня, принесенного морем, а остальное – булыжник и всякий мусор. Или вот еще. Всем известно, что британские полевые пушки лучше французских, не так ли? Об этом говорят в парламенте, в газетах, кричат со всех трибун, и публика верит. Но на самом деле наши пушки крошечные и выстреливают всего около четырех снарядов в минуту, а французские семидесятипятки оснащены дульным тормозом для предотвращения отдачи. Кто, по-вашему, победит?
Генерал выпрямился на сиденье.
– Откуда, черт возьми, ты все это знаешь? – воскликнул он. – При чем тут пушки?
– При том, – пояснил Тидженс, – что сначала мы восхищаемся постройками Генриха VIII, а потом ввязываемся в войну, располагая допотопными пушками и скверными боеприпасами. Вы уволили бы любого своего штабного офицера, кто заявил бы, что мы не устоим против французов и минуты.
– Как бы там ни было, – заключил генерал, – слава богу, что ты не в моем штабе – ты бы меня за неделю с ума свел. А по поводу общественного мнения…
Тидженс не слушал. Он думал о том, что сброд вроде Сэндбаха не имеет понятия о мужской солидарности. Бездетная женщина с откровенно гулящим мужем, как леди Клодин, разумеется, уверена, что все мужчины изменяют.
– Кто сказал тебе про французские пушки? – поинтересовался генерал.
– Вы! Три недели назад.
Как и все остальные дамы. Они будут счастливы отыграться на нем за неверных мужей. Перестанут принимать? Ну и пусть! Бесплодные злыдни и гулящие евнухи! Вспомнив, что, возможно, не является отцом собственному ребенку, Тидженс застонал.
– Что я такого сказал на этот раз? – спросил генерал. – Фазаны действительно не едят кормовую свеклу.
– Нет-нет! Я просто вспомнил о налогах, – предоставил разумное оправдание Тидженс.
Но на душе у него было неспокойно. Никак не удавалось все обдумать и, разложив по полочкам, успокоиться. Он продолжал разговаривать сам с собой.
Достопочтенный мистер Уотерхаус любовался видом, стоя у большого полукруглого эркерного окна своей гостиницы. Увидев Тидженса, он приветственно махнул ему рукой. Считая Тидженса разумным человеком, мистер Уотерхаус надеялся, что тот поможет ему остановить преследование девушек. Сам он не мог действовать напрямую, но небольшая сумма денег или обещанное повышение могли бы помочь этим безумным женщинам и не допустить огласки сегодняшнего налета.
Это было делом несложным, поскольку достопочтенный министр бывал в клубных гостиных, а рядом в баре пили мэр, городской секретарь, местный начальник полиции, врачи и адвокаты. Договорившись предварительно, он мог спокойно зайти в бар пропустить стаканчик, к великой радости всех присутствующих.
Тидженс рассчитывал, ужиная наедине с министром, поговорить о финансовом акте, принятом лейбористской партией. Министр показался ему довольно приятным: не слишком глупым, не злым – разве что в шутках. Мистер Уотерхаус выглядел крайне усталым, однако оживился после пары стаканчиков виски, а яблочному пирогу со сливками и вовсе радовался, как ребенок. Нашумевший финансовый акт, до основания потрясший политические устои страны, совершенно не служил нуждам и чаяниям рабочего класса, однако мистер Уотерхаус, очевидно, искренне об этом не знал. Он с благодарностью принял многие поправки Тидженса в актуарных расчетах. За портвейном они пришли к согласию относительно двух основополагающих законодательных принципов: платить рабочим четыреста фунтов в год минимум, а промышленников, которые будут давать меньше, вешать. В этом закоренелый консерватор Тидженс и крайний левый радикал Уотерхаус пришли к общему мнению.
Проникнувшись простодушием и искренностью министра, Тидженс, не склонный ненавидеть кого бы то ни было, невольно задумался: отчего люди так хороши по отдельности и так отвратительны в массе? Возьми дюжину мужчин, приятных и интересных, преданных своему делу, собери их в правительство или клуб, и тут же начнутся угнетения, погрешности, сплетни, кляузы, вранье, коррупция и подлость. Не люди, а хорьки и шакалы. Да что там – обезьяны! Вот и все общество.
Тидженс и мистер Уотерхаус провели остаток вечера вместе.
Пока Тидженс беседовал с полицейским, министр курил дешевые сигареты на крыльце, а на прощанье настойчиво передавал наилучшие пожелания мисс Уонноп, прося ее прийти и обсудить право голоса для женщин в любой день в его личном кабинете в палате общин. Мистер Уотерхаус решительно отказался верить, что мисс Уонноп организовала набег без помощи Тидженса. «Женщине такое не под силу», – заявил он, прибавив, что Тидженс везунчик, а девушка – полный восторг.
Оказавшись в своей мансарде, Тидженс разволновался. Он долго ходил из угла в угол и наконец разложил пасьянс, чтобы отделаться от навязчивой тревоги и обдумать, как они теперь будут жить с Сильвией. Хорошо бы избежать скандала, постараться жить на свои средства, а главное – избавить ребенка от влияния матери. План был хорош, но трудно осуществим. Блестящий ум Тидженса производил расчеты, а руки перекладывали с места на место королей и дам, выстраивая последовательности.
Внезапное появление Макмастера произвело неожиданный эффект. Тидженсу стало дурно, в голове помутилось, комната поплыла перед глазами. Перед изумленным взглядом Макмастера он, залпом выпив свой виски, свалился в постель, едва осознавая, что его друг пытается ослабить ему воротник. Тидженс понял: он слишком долго подавлял бессознательные чувства, и теперь бессознательное взяло верх, временно парализовав и тело, и ум.