От легкого скрипа открываемой Макмастером двери Тидженс буквально подпрыгнул. Он сидел в домашнем халате, сосредоточенно раскладывая пасьянс в спальне-мансарде. Скошенный потолок был разделен черными дубовыми балками, они же разбивали стены, выкрашенные модной кремовой краской, на ровные квадраты. Также в комнате стояли кровать с балдахином и угловой шкаф из черного дуба; на щербатом, но отполированном дубовом полу лежало множество циновок. Тидженс, который терпеть не мог эти натертые воском реликвии, сидел в центре комнаты за хлипким карточным столиком под совершенно неуместной в данной обстановке электрической лампой с белым абажуром.

Они поселились в старинном доме, по моде тех дней отреставрированном и переделанном в гостиницу. Место выбрал любитель старины Макмастер. Тидженс, не желая оспаривать вкусы друга, согласился, хотя сам предпочел бы удобный и современный вариант –  менее вычурный и более дешевый. Привыкший к тому, что он называл «естественной ветхостью» мрачного и запутанного йоркширского особняка, он не любил находиться среди кое-как собранных антикварных предметов –  будто сидишь на сцене, среди декораций. Макмастер, напротив, с большим удовольствием и крайне серьезным видом проводя кончиками пальцев по кромке какого-нибудь почерневшего от времени комода, в зависимости от ситуации заявлял, что это «настоящий Чиппендейл» или «яковетинский дуб». Как будто, прикасаясь к каждому новому предмету мебели, становился серьезнее и весомее. Тидженс, едва взглянув, объявлял вещь «уродством» и подделкой и, если дело доходило до мнения профессионалов в области старинной мебели, чаще всего оказывался прав –  Макмастер в таких случаях вздыхал и продолжал нелегкий путь познания. В конце концов, в результате упорного труда его даже стали приглашать в Сомерсет-Хаус оценивать крупные имения для оформления наследства –  занятие престижное и крайне доходное.

Тидженс досадливо выругался –  мало того, что Макмастер заставил его вздрогнуть, он это еще и заметил.

Макмастер, торжественно одетый к ужину и оттого особенно миниатюрный, сказал:

– Прости, старина, знаю, как ты не любишь, когда тебя прерывают. Но генерал в ярости.

Тидженс, неловко поднявшись, подошел к складному умывальному столику восемнадцатого века из розового дерева, где стоял недопитый бокал виски с содовой, и сделал огромный глоток. Растерянно оглянувшись, заметил записную книжку на бюро Чиппендейла, что-то быстро набросал карандашом и вновь посмотрел на приятеля.

– Прости, –  вновь извинился тот. –  Я, должно быть, помешал важным расчетам.

– Вовсе нет, я просто размышляю, –  откликнулся Тидженс. –  Я рад, что ты зашел. Что ты говорил?

– Генерал в ярости. Правильно, что ты не пошел на ужин.

Тидженс ответил:

– Нет… Он не в ярости. Напротив, доволен, как слон, что не пришлось общаться с суфражистками.

– Он сказал, что завтра полиция будет искать их по всей стране, а тебе лучше уехать первым же поездом.

Тидженс сказал:

– Я не поеду. Не могу. Мне надо дождаться телеграммы от Сильвии.

– Какая досада, –  простонал Макмастер. –  Пусть телеграмму перешлют в Хайт?

Тидженс с некоторым раздражением ответил:

– Говорю тебе, я никуда не поеду! Я все уладил с полицией и свиньей министром. Даже вылечил лапку канарейки жены констебля. Сядь и успокойся. Полиция не тронет таких, как мы.

– Кажется, ты не понимаешь, что говорят в обществе, –  возразил Макмастер.

– Конечно, понимаю. Особенно типы вроде Сэндбаха. Садись, говорю тебе. Выпей виски.

Он подлил себе виски и с бокалом в руке тяжело опустился в низкое рыжеватое плетеное кресло с пестрыми подушками. Кресло сильно прогнулось под его весом, а ворот халата сбился к подбородку.

– Что с тобой? –  спросил Макмастер, глядя в покрасневшие глаза Тидженса.

– Говорю тебе –  я жду телеграмму от Сильвии.

– Понятно. Однако сегодня она уже не придет, уже почти час ночи.

– А вдруг придет? –  возразил Тидженс. –  Я договорился с почтмейстерами до самого Лондона. Хотя вряд ли, Сильвия телеграфирует в самый последний момент, чтобы позлить меня. Как бы то ни было, я ожидаю телеграмму от жены и выгляжу соответственно.

– Эта женщина – жестокосердое чудовище, каких еще… –  начал было Макмастер.

– Не забывай. Речь идет о моей жене, –  перебил Тидженс.

– А как еще прикажешь говорить о Сильвии? –  возразил Макмастер.

– Правила просты, –  пояснил Тидженс. –  В отношении дамы позволительно изложить только достоверные, лично известные тебе факты. Никаких комментариев. Ты же в данном случае фактами не располагаешь, поэтому придержи язык.

Макмастер глубоко вздохнул, подумав: если друг пришел в такое состояние после шестнадцати часов ожидания, что будет дальше?

– О Сильвии я смогу говорить не раньше, чем выпью еще пару стаканов виски, –  сказал Тидженс. –  Пока предлагаю обсудить другие неприятности. Светленькую звали Уонноп. Валентайн Уонноп.

– Это же фамилия профессора!

– Да, она дочь покойного профессора Уоннопа, –  подтвердил Тидженс. –  А также известной писательницы.

– Но… –  вставил было Макмастер.

– После смерти отца год работала служанкой, чтобы прокормить семью, –  продолжил Тидженс. –  В настоящий момент ведет хозяйство матери-писательницы в недорогом коттедже. Полагаю, обе должности сподвигли ее бороться за права женщин.

– Но… –  опять заикнулся Макмастер.

– Эту информацию поведал мне констебль, пока я накладывал шину канарейке его жены.

– Тот самый полицейский, которого ты сбил с ног? –  слегка вытаращил глаза Макмастер. –  Значит, он знаком с этой мисс… Уонноп?

– Ты наверняка думаешь, что полиция Суссекса умом не блещет, –  продолжал Тидженс. –  И глубоко ошибаешься. Констебль Финн достаточно умен, чтобы узнать молодую даму, которая много лет организовывала спортивные соревнования с чаепитием для жен и детей полицейских. Он говорит, что мисс Уонноп рекордсменка по бегу на четверть и полмили, прыжкам в высоту и длину, а также установила рекорд в толкании ядра в Восточном Суссексе. Это объясняет, почему она так изящно перемахнула через канаву. Как же обрадовался старый добряк, когда я передал ему приказ оставить девушку в покое. Признался, что у него никогда не хватило бы духу вручить ордер дочке профессора. Другая девушка, та, что визжала, не местная, вероятно, из Лондона.

– Ты «передал приказ» полицейскому? –  недоумевал Макмастер.

– Да, от имени достопочтенного Стивена Феника Уотерхауса попросил его каждое утро сообщать начальнику, что поиск не дал результатов. Также вручил ему новенькую пятифунтовую купюру от кабинета министров и пару фунтов от себя –  на новые брюки. Поэтому он самый счастливый констебль в Суссексе. Достойный малый, научил меня, как различать следы самца выдры и беременной самки. Но это тебе вряд ли интересно.

Помолчав, он продолжил:

– Не смотри так –  у тебя невообразимо глупый вид. Я разве не говорил, что ужинал со свиньей министром? Нет, нехорошо называть его свиньей после того, как он накормил меня ужином. К тому же он весьма достойный малый.

– Ты не рассказывал, что ужинал с мистером Уотерхаусом, –  ответил Макмастер. –  Надеюсь, ты не забыл, что он, кроме всего прочего, президент комиссии по управлению госдолгом, и весь департамент, включая нас с тобой, целиком зависит от него.

– Видишь, не только ты ужинаешь с великими мира сего, –  сказал Тидженс. –  Мне надо было с ним переговорить об отчете, который их министерская шайка заставляет меня подделывать. Высказать все, что я думаю.

– О нет! –  ахнул Макмастер, на лице его отразилась паника. –  Никто не просил… подделывать. Лишь порекомендовали произвести исчисления на основе отобранных данных.

– Как бы там ни было, я высказал свое мнение. При ставке в три пенса вся наша страна –  и он как политик тоже –  катится в тартарары.

– Боже правый, –  пробормотал Макмастер. –  Ты забыл, что тоже служишь в государственном департаменте? Он мог бы…

– Мистер Уотерхаус спросил, не соглашусь ли я стать секретарем в его отделе. И когда я ответил: «Идите к черту!», два часа ходил за мной и уговаривал. Я как раз вычислял вероятности на основе ставки в четыре с половиной пенса, когда ты меня прервал. Я обещал предоставить отчет к понедельнику –  в час тридцать у него будет важное совещание.

– Быть не может… Ей-богу, только ты на такое способен.

– Мистер Уотерхаус тоже так сказал, –  откликнулся Тидженс. –  Старик Инглби навел его на эту мысль.

– Очень надеюсь, что ты ответил вежливо.

– Я сказал ему, что дюжина человек выполнит задачу не хуже меня, например ты.

– Я не смог бы, –  ответил Макмастер. –  Конечно, я пересчитал бы ставку с трех до четырех с половиной пенсов. Но к актуарным вариациям (а их там миллион) даже не притронулся бы.

– Не хочу, чтобы мое имя упоминалось в этом безобразии, –  небрежно сказал Тидженс. –  Когда буду отдавать ему отчет в понедельник, скажу, что основную работу выполнил ты.

Макмастер лишь застонал.

Стон этот был вызван не только переживаниями за Тидженса. Макмастер желал гениальному другу успехов, отчасти потому, что успешность Тидженса была гарантом его, Макмастера, благополучия. По окончании Кембриджа Макмастер занял весьма достойную, но далеко не первую позицию среди студентов-математиков и большего не желал. Середина списка –  весьма выгодная позиция: твою кандидатуру рассмотрят, но и не будут возлагать слишком больших надежд. Однако, когда Тидженс, выпустясь два года спустя, стал вторым, а не первым, Макмастер ужасно расстроился. Он прекрасно знал, что Тидженс просто недостаточно старался и –  десять шансов к одному –  намеренно уступил первое место. Ему ничего не стоило возглавить список.

Действительно, в ответ на причитания Макмастера Тидженс признался, что не хотел всю жизнь носить ярлык «лучшего выпускника».

Макмастер давно решил для себя, что самая надежная стратегия –  быть на самом верху, ничем особо не выделяясь, но находясь в окружении титулов и званий. Он мечтал гулять по Пэлл-Мэллу под руку с лучшим выпускником Кембриджа (можно даже с ярлыком) или с самым молодым лордом-канцлером в истории Англии, фланировать по Уайтхоллу, непринужденно беседуя со всемирно известным писателем, приветствуя по пути лордов, представителей казначейства. Вечерами заседать в клубе, наслаждаясь компанией и пользуясь уважением высокопоставленных друзей. Вот что означало благополучие.

Он совершенно не сомневался, что Тидженс на данный момент самый гениальный человек в Англии, поэтому ничто так не мучило его, как мысль, что Тидженс не сделает блестящей и стремительной карьеры, ведущей к очень важной должности на поприще государственной службы. Он был готов, да что там –  желал всем сердцем, чтобы Тидженс его превзошел. Однако тот факт, что карьера у Тидженса пока не складывалась, в глазах Макмастера не бросало тень на государственные службы.

Все же Макмастер не терял надежды. Он ясно отдавал себе отчет, что существуют другие пути к успеху, нежели тот, что он выбрал для себя. Лично он даже в страшном сне не поправил бы вышестоящего –  даже самым почтительным образом; Тидженс же держал любого начальника за полного дурака, но никто на него не обижался. Разумеется, он был не просто Тидженс, а Тидженс из Гроуби; однако можно ли протянуть на этом всю жизнь? Времена меняются, Макмастер считал, что наступает век демократии. А Тидженс продолжал обеими руками отталкивать возможности и творить черт знает что. Не день, а катастрофа. Макмастер поднялся и налил себе виски: ему необходимо было выпить, чтобы успокоиться. Тидженс ссутулился в своем кресле, уставившись в пространство.

– Налей! –  Он, не глядя на Макмастера, протянул бокал. Макмастер налил виски неверной рукой.

– Еще! –  сказал Тидженс.

– Уже поздно. Мы завтракаем у Дюшменов, –  возразил Макмастер.

– Не волнуйся. Мы обязательно придем повидать твою красавицу. Посиди со мной еще четверть часа. Мне нужно с тобой поговорить.

Макмастер присел, прокручивая в голове события дня. Началось с несчастья, несчастьем и закончилось.

В памяти всплыли прощальные слова генерала Кэмпиона, вызвав горькую усмешку. Высокий и слегка скрюченный генерал, прихрамывая, проводил его до дверей в поместье Маунтби и на прощание похлопал по плечу.

– Послушайте, Кристофер Тидженс прекрасный малый. Но ему не хватает присмотра хорошей женщины. Проследите, чтобы он вернулся к Сильвии как можно скорее. Что? Повздорили? Не слишком серьезно? Крисси волочился за юбками? Нет? Наверняка ведь не без этого.

Повергнутый в ужас, Макмастер застыл столбом.

– Нет-нет! –  промямлил он.

– Мы их обоих давно знаем, –  продолжал генерал. –  Особенно леди Клодин. Поверьте мне, Сильвия прекрасная девушка. Кристально честная и верная душа. Смелая –  сам черт не страшен. Видели бы вы ее на охоте в Белвуаре. Да вы ее тоже знаете. Верно?

Макмастер смог лишь вымолвить, что действительно знает Сильвию.

– Если так, –  продолжал генерал, –  то согласитесь со мной, что, если между ними что-то неладно, в этом виноват он. Если что, мы на него обидимся. Очень! Ноги его в этом доме не будет. Но он сказал, что поедет к Сильвии и миссис Саттеруайт.

– Полагаю… –  запнулся Макмастер, –  полагаю, что поедет.

– Если так, –  опять повторил генерал, –  то все в порядке. Кристоферу Тидженсу определенно необходим присмотр хорошей женщины. Он блестящий парень. Я мало кого из нынешней молодежи… почти уважаю. Женщина ему необходима –  для стабильности.

В машине по дороге из Маунтби Макмастер еле сдерживался, чтобы не проклясть генерала вслух. Ему хотелось кричать, что генерал твердолобый старый дурак, который лезет не в свое дело. Однако в машине сидели два секретаря министра, достопочтенного Эдварда Фенвика Уотерхауса, который, будучи глубоким либералом, приехавшим поиграть в гольф на выходные, предпочел не ужинать в доме консерватора. В то время имела место ожесточенная вражда между партиями, явление новое для политической жизни Англии. Двум молодым помощникам, впрочем, приехать не возбранялось.

Макмастер не без удовольствия отметил, что эти двое относятся к нему с неким почтением. Они видели, как он запросто общался с генералом, лордом Кэмпионом. Секретарей и шофера заставили ждать, пока генерал похлопывал гостя по плечу и, придерживая за локоть, что-то нашептывал ему на ухо.

Впрочем, это было единственным приятным впечатлением в тот день.

Начался он с письма Сильвии, а закончился, если это был конец, еще более ужасно –  хвалебной речью генерала в ее адрес. Макмастер весь день собирался с духом для крайне неприятного разговора с Тидженсом. Как убедить его, что он обязан развестись с женой ради своего спокойствия, друзей и близких, карьеры, ради собственного достоинства, наконец?

Однако Тидженс сам подтолкнул приятеля к разговору. Все было очень неприятно. Они приехали в Рай к ланчу, за которым Тидженс уговорил почти целую бутылку бургундского. За столом вручил Макмастеру письмо Сильвии, попросив ознакомиться с содержанием на случай, если в будущем ему понадобится дружеский совет.

Письмо оказалось необыкновенно дерзким и на редкость бессодержательным. Кроме сухого заявления «я готова вернуться», оно упоминало лишь тот факт, что миссис Тидженс нуждается и больше не может обходиться без услуг своей горничной, которую она называла Алло-Центральная. Если Тидженс желает, чтобы она, миссис Тидженс, вернулась, пусть проследит, чтобы Алло-Центральная встречала ее на пороге, и так далее. Дальше шла приписка, что она не потерпит в спальне никого (подчеркнуто), кроме своей горничной. Поразмыслив, Макмастер решил, что для женщины, которая хочет вернуться к мужу, лучшего послания не придумаешь. Если бы она пустилась в оправдания и объяснения, десять шансов к одному, что Тидженс решил бы, что не может жить с женщиной, обладающей столь дурным вкусом. Однако Макмастер никогда не сомневался, что во вкусе Сильвии не откажешь.

Тем не менее письмо лишь утвердило его намерение призвать друга к разводу. Взяться за дело он планировал прямо в экипаже, по дороге к преподобному мистеру Дюшмену, который в молодые годы был учеником мистера Раскина, а также был знаком и покровительствовал поэту-художнику, герою монографии Макмастера. Тидженс предпочел не ехать. Сказал, что побродит по городу до четырех тридцати и встретится с Макмастером в гольф-клубе. Он не расположен заводить новые знакомства. Макмастер, зная, как тяжело сейчас другу, нашел довод вполне разумным и поехал в Иден Хилл один.

Миссис Дюшмен произвела на Макмастера необычайно глубокое впечатление. Он был склонен очаровываться почти любой женщиной и знал за собой эту слабость, однако миссис Дюшмен поразила его с первой секунды, как ни одна другая. В гостиной были еще две девушки, которые мгновенно исчезли при его появлении, потом он увидел из окна, как они проезжают на велосипедах, но понял, что вряд ли узнает их, если увидит вновь. Когда хозяйка поднялась ему навстречу со словами: «Неужели к нам пожаловал мистер Макмастер?», другие женщины перестали для него существовать.

Преподобный мистер Дюшмен, без всякого сомнения, был украшением англиканской церкви, поскольку обладал большим состоянием и прекрасным вкусом. Сам приходской дом, большой и уютный на вид особняк из старинного красного кирпича, примыкал к самому большому амбару для хранения церковного налога, какой Макмастеру доводилось видеть. Церквушка, крытая простой дубовой дранкой, примостилась между домом и амбаром и была настолько проста на вид, что, если бы не маленькая колокольня, ее можно было бы принять за коровник. Все три здания располагались на самом краю гряды низких холмов, с которых открывался вид на равнину Ромни-Марш. С севера усадьбу огораживал ровный ряд вязов, а с юго-запада –  высокая живая изгородь из роскошных тисов и кустарников. Поскольку крестьянских лачуг не наблюдалось на расстоянии целой мили, усадьбе ничто не мешало украшать собой местность, говоря о богатстве и прекрасном вкусе хозяина.

Макмастер именно так и представлял себе идеальный дом англичанина. Гостиную, где приняла его миссис Дюшмен, он, вопреки обычной наблюдательности и вниманию к мелочам, почти не рассмотрел –  запомнилось лишь ощущение гармонии. Три высоких окна выходили на безупречную лужайку, по которой в одиночку и группами были разбросаны кусты штамбовых роз –  симметричные полусферы зелени, усыпанные цветами, словно вырезанными из розового мрамора. За лужайкой виднелась низкая каменная стена, за которой поблескивала на солнце безмятежная болотистая равнина.

Деревянная мебель была блестящей и насыщенно-коричневой от частой полировки. Немногочисленные картины, как сразу же подметил Макмастер, принадлежали кисти Симеона Соломона (одного из менее выразительных и неустоявшихся представителей эстетизма): бледные девы в ореоле света держали в руках нечто похожее на лилии. Не лучший представитель модного течения. Макмастер понял, а позже миссис Дюшмен подтвердила догадку, что более ценные экземпляры мистер Дюшмен держал в кабинете, а в помещении, доступном публике, с легкой иронией и пренебрежением повесил работы послабее. Отчего еще больше вырос в глазах Макмастера.

Сам мистер Дюшмен, однако, отсутствовал, и найти время для встречи с ним оказалось непростым делом. По словам жены, пастор был особенно занят в выходные. «Как обычно», –  добавила она с рассеянной улыбкой, из чего Макмастер сразу заключил, что все священники, как правило, бывают заняты по выходным. Миссис Дюшмен не слишком решительно пригласила мистера Макмастера с другом на ланч –  назавтра, в субботу. Макмастер уже обещал сыграть парную партию в гольф с генералом Кэмпионом –  полраунда с двенадцати до часу тридцати, полраунда с трех до половины четвертого. В шесть тридцать они с Тидженсом должны были сесть на поезд в Хайт, что исключало ужин или чай.

С подобающим случаю, но не слишком бурным сожалением миссис Дюшмен воскликнула:

– Ах, какая досада! Вы непременно должны увидеться с моим мужем и посмотреть на картины, вы ведь проделали такой длинный путь.

Из соседней комнаты доносились громкие звуки –  собачий лай, скрежет, будто кто-то передвигал мебель или дорожные сундуки, гортанные восклицания.

– Шумно, –  рассеянно произнесла миссис Дюшмен своим глубоким голосом. –  Пойдемте лучше в сад, я покажу вам розы моего мужа, если вы не слишком торопитесь.

– «В тени волос твоих блеснул твой взгляд», –  пробормотал себе под нос Макмастер[21].

Глаза миссис Дюшмен, темно-серые и глубокие, и вправду находились в тени иссиня-черных, безупречно уложенных волос. Они с идеальной симметрией обрамляли ее высокий лоб. Макмастер, никогда прежде не замечавший подобного явления, мысленно отметил наблюдательность и талант героя своей монографии.

Солнечный свет подчеркивал красоту миссис Дюшмен. Смуглая кожа сохранила ровный оттенок, лишь скулы слегка окрасились нежным румянцем. Идеальный овал лица и точеный подбородок придавали ей сходство с алебастровым ликом святой.

– Вы ведь шотландец, –  заметила она. –  Я и сама из старого доброго Эдинбурга.

Макмастер догадывался. Он тут же признался, что родом из портового городка Лит. Ему и в голову не приходило что-либо скрывать от миссис Дюшмен.

Она принялась настаивать:

– Ах, вы непременно должны увидеть моего мужа и картины. Хм… Мы что-нибудь придумаем. Как насчет завтрака?

Макмастер сказал, что они с другом состоят на государственной службе и привыкли рано вставать. Ему очень хотелось позавтракать в этом доме.

– Договорились! Без четверти десять вас будет ждать машина. Ехать всего десять минут, так что вам не придется долго голодать.

Заметно оживившись, она уверила Макмастера, что будет рада видеть и его друга тоже. Пусть скажет Тидженсу, что его познакомят с очаровательной мисс Уонстед (так расслышал Макмастер). И, возможно, еще с одной дамой. Также с мистером Хорстедом (или что-то в этом роде), младшим викарием ее мужа.

– Да, достаточно большая компания, –  добавила она задумчиво. –  Должно быть весело и шумно. Надеюсь, ваш друг не молчун.

Макмастер пробормотал что-то про лишние хлопоты.

– Да ну что вы! –  воскликнула хозяйка. –  К тому же это пойдет на пользу моему мужу. –  Она пояснила: –  Мистер Дюшмен часто тоскует. Возможно, здесь слишком одиноко. –  И закончила весьма неожиданно: –  Даже ему.

По дороге назад в коляске Макмастер сказал себе, что миссис Дюшмен весьма необычная дама. Однако с ней он почувствовал, будто вернулся в давно покинутое, но любимое место. Ему было тепло и уютно. Наверное, отчасти сказалась ее «эдинбуржскость». Макмастеру понравилось придуманное им слово. Высшее общество Эдинбурга, которого он никогда не был удостоен лично, но встречал в книгах, отличалось прекрасными хозяйками салонов: умными, тонкими, обладающими прекрасным чувством юмора, принимавшими гостей в залах с высокими потолками без излишней роскоши, зато с радушием. Возможно, лондонским салонам недоставало именно «эдинбуржскости». Миссис Кресси, достопочтимая миссис Лиму и миссис Дилони были безупречны –  манерами, умением говорить и держать себя. Но как же им не хватало молодости, эдинбуржского шарма и элегантности, присущих миссис Дюшмен!

Миссис Дюшмен двигалась с уверенной плавностью и несла в себе загадку, неподвластную возрасту, а на вид ей было не больше тридцати. Впрочем, ее невозможно было представить за неким занятием, требующим физической силы и молодости. К примеру, миссис Дюшмен никогда не стала бы бегать, она будто плыла в пространстве. Макмастер попытался вспомнить, как выглядело ее платье.

Определенно темно-синее, шелковое –  изысканный плотный шелк, слегка шероховатый, отдающий серебристым блеском в складках. Да, темно-синий насыщенный цвет. Покрой классический и в то же время необычный –  идеально облегающий фигуру. Рукава широкие, но удачно подогнанные. Тяжелые бусы из блестящего янтаря на темно-синем фоне. Рассматривая розовые кусты мужа, миссис Дюшмен заметила, что цветы напоминают ей закатные облачка, спустившиеся на горы, чтобы укутать их на ночь. Прелестное сравнение.

«Она хорошо подошла бы Тидженсу, –  подумал Макмастер. И тут его осенило: –  Почему бы ей не стать его путеводной звездой?»

Перед ним словно открылось будущее. Он представил, как Тидженс покровительствует миссис Дюшмен, благопристойно, искренне и верно, на глазах облагораживаясь от этого союза. А сам Макмастер через пару лет, встретив наконец даму сердца, привезет ее к миссис Дюшмен. Дама его сердца (сдержанная, но юная и впечатлительная) сядет к ее ногам и будет перенимать искусство одеваться, носить янтарь, склоняться над штамповыми розами, а также уверенную загадочность и эдинбургский шарм.

Воодушевленный, Макмастер нашел Тидженса в местном гольф-клубе –  просторном павильоне, крытом гофрированным железом. Тидженс, генерал Кэмпион и муж его сестры, преподобный Пол Сэндбах, депутат от консервативной партии, пили чай среди мебели из мореного с зеленью дерева и иллюстрированных журналов.

– Завтра мы завтракаем у Дюшменов. Надеюсь, ты не против? –  с порога объявил Макмастер, не постеснявшись посторонних.

Генерал любезно сказал Тидженсу:

– Завтрак у Дюшменов? Большая удача! Это будет лучший завтрак в твоей жизни. –  Он обратился к шурину: –  Не то что жалкое подобие кеджери[22], которым моя сестрица Клодин потчует нас каждое утро.

– Мы честно пытались украсть у них повара, –  откликнулся шурин. –  Клодин каждый раз пытается его переманить.

Генерал любезно обратился к Макмастеру (он всегда говорил любезно, с полуулыбкой, мягко выговаривая согласные):

– Мой шурин, разумеется, шутит. Сестра ни в коем случае не собирается переманивать повара. Тем более у Дюшмена. Она побоялась бы.

– А кто бы не побоялся? –  хмыкнул Сэндбах.

Оба джентльмена сильно хромали –  мистер Сэндбах от рождения, а генерал в результате легкой, но недолеченной травмы, полученной в автомобильной аварии. У генерала была лишь одна слабость –  он самонадеянно полагал, что может обойтись без шофера, а поскольку водил он неумело и неаккуратно, то аварии случались часто. У мистера Сэндбаха было смуглое круглое лицо, как у бульдога, и буйный нрав. Его два раза отстраняли от обязанностей депутата за то, что он назвал министра финансов «лжецом и пронырой», и до сих пор не восстановили.

Макмастер занервничал. С его чувствительностью он, разумеется, сразу ощутил в воздухе натянутость. Тидженс, застыв в напряженной позе, смотрел прямо перед собой. Воцарилось неловкое молчание. За его спиной сидели два типа с багровыми лицами в ярко-зеленых пиджаках и красных шерстяных жилетках. Один –  лысеющий и светловолосый, другой –  напомаженный до жирного блеска брюнет, обоим было около сорока пяти лет. Они смотрели на столик Тидженса, синхронно приоткрыв рты. Подслушивали, не стесняясь. Перед каждым стояло по три пустых стакана сливовой настойки и по начатому бокалу бренди с содовой. Макмастер понял, почему генерал пояснил, что его сестра не собирается переманивать повара у мистера Дюшмена.

– Допивайте скорее чай, и двинемся, –  сказал Тидженс, вынимая из кармана несколько телеграфных бланков и раскладывая их на столе.

– Не обожгитесь. Мы все равно не начнем раньше… других джентльменов. Мы слишком долго запрягаем, –  возразил генерал.

– Крепко застряли, –  проворчал Сэндбах.

Тидженс протянул бланки Макмастеру.

– Прочти, –  попросил он, –  я вряд ли увижу тебя после партии. Ты ужинаешь в Маунтби. Генерал тебя подвезет. Леди Клод меня извинит. У меня много работы.

Макмастер забеспокоился. Тидженсу, конечно, не понравился бы ужин в Маунтби с Сэнбахами, поскольку публика собиралась важная, но очень недалекая. Тидженс называл таких людей позором партии, имея в виду партию тори. Однако Макмастер считал, что для Тидженса было бы лучше поехать на неприятный ужин, чем бродить в одиночестве по темным улочкам захолустного городка.

– Я собираюсь побеседовать с этой свиньей, –  сказал Тидженс.

Он, упрямо выставив квадратный подбородок, смотрел мимо любителей бренди. Проследив за его взглядом, Макмастер заметил лицо, которое странно смотрелось в реальности, поскольку его слишком часто изображали карикатуристы. Макмастер не мог вспомнить имени. Должно быть, политик, вероятно, министр. Но который? Он уже ничего не соображал. Краем глаза взглянув на телеграфный бланк, он заметил, что послание адресовано Сильвии и начинается словами: «Я согласен».

– Это черновик? Ты же еще не отправил? –  быстро спросил он.

– Это достопочтенный Стивен Фенвик Уотерхаус. Председатель комиссии по государственному долгу. Тот самый негодяй, который заставил нас подделать отчет, –  ответил Тидженс.

Макмастеру показалось, что хуже быть уже не может. Однако он ошибался, поскольку Тидженс добавил:

– Я собираюсь с ним потолковать. Поэтому не поеду ужинать. Это мой долг перед страной.

В голове у Макмастера помутилось. Он смутно понимал, что находится в помещении со множеством окон. Светит солнце. Плывут облачка. Розовые и белые. Пушистые… О чем-то говорят масляный брюнет и крапчатая блондинистая лысина. Слова долетали до Макмастера, но смысл давался с трудом. Масляный брюнет не повезет Герти в Будапешт. Пусть Герти не мечтает. Брюнет гоготнул, происходящее стало походить на кошмарный сон. Два молодых человека за дальним столиком, карикатурное лицо рядом с ними. Воспаленное воображение Макмастера исказило черты министра. Они стали похожи на огромную театральную маску –  блестящую, с длинным носом и раскосыми восточными глазами.

Но не такую уж неприятную. Макмастер был вигом –  по убеждению, природе и характеру. Он считал, что государственные служащие не должны иметь политических пристрастий. Тем не менее у него никак не получалось считать либерального министра уродливым. Напротив, мистер Уотерхаус казался ему откровенным, добрым и веселым. Министр внимательно слушал одного из своих молодых помощников, положив руку ему на плечо и сонно улыбаясь. Наверняка недосыпает. А затем расхохотался. Причем так, что затрясся живот. Живот, кстати, тоже добавлял министру человечности.

Какая жалость! Какая жалость! Макмастер читал цепочки слов с множеством исправлений, написанных неразборчивым почерком Тидженса. Гостей не принимать… квартира, а не дом… ребенок у сестры. Глаза бегали по строчкам. Трудно было понять смысл без знаков препинания. Масляный брюнет объяснял противным голосом, что Герти –  горячая штучка, но не брать же ее в Будапешт, где столько цыганочек. Его приятель в ответ сипел, что брюнет уже целых пять лет с Герти и у них, по-видимому, все серьезно. Тидженс, Сэндбах и генерал сидели, будто кол проглотили.

Какая жалость, думал Макмастер.

Эх, сидеть бы ему сейчас рядом со славным министром! Получать заслуженное удовольствие. Если бы не история с Тидженсом, так и было бы. Высокопоставленных гостей обычно определяют с самыми сильными игроками, а Макмастер –  определенно лучший в Южной Англии. Он пристрастился к гольфу с четырех лет. Тренировался с маленькой клюшкой и дешевым мячом, подобранным на общественном поле. Каждое утро ходил в школу для бедных, потом домой на обед, потом обратно в школу –  и домой спать. По песчаным, поросшим травой полям вдоль холодного серого моря. Набирал полные ботинки песка. Найденный дешевый мячик прослужил ему три года.

– Наказание господне! –  воскликнул Макмастер, вычленив из текста телеграммы, что Тидженс во вторник собирается в Германию.

– Да, невыносимо, –  сказал Тидженс. –  Генерал, если вы не остановите этих мерзавцев, то это сделаю я.

– Подождем, –  аккуратно шепнул генерал. –  Может быть, еще кто-то вмешается.

Масляный брюнет тем временем объявил:

– Поедем в Будапешт вместе, дружище, погудим на славу! Нас ждут девушки и турецкие бани.

Тут он зачем-то подмигнул Тидженсу. Его приятель, опустив голову и опасливо поглядывая на генерала из-под рябого лба, бормотал нечто невнятное.

– Нет, я, конечно, люблю жену, –  рассуждал брюнет. –  Она ничего. Да и Герти тоже… Герти красотка, да и вообще… Но лично я считаю, что мужчине нужно… Ох!

Он осекся. Высокий, худощавый, седовласый и раскрасневшийся генерал, положив руки в карманы, медленно направлялся к их столику. Идти было недалеко –  меньше двух ярдов, но шел он довольно долго. Теперь же стоял прямо над собеседниками, а те смотрели на него удивленно, как дети на воздушный шарик.

– Рад, что вам нравятся наши поля, джентльмены.

– Да-да! Первый класс! То есть… истинное наслаждение, –  пролепетал лысый.

– Однако, –  продолжил генерал, –  в таких местах, как церковь или, скажем, гольф-клуб, не слишком принято обсуждать… личные дела. Могут услышать посторонние.

– Что вы себе… –  начал было джентльмен с масляными волосами, приподнимаясь.

– Заткнись, Бриггс, –  шикнул на него приятель.

Генерал продолжил:

– Видите ли, я президент клуба. В мои обязанности входит следить за тем, чтобы все посетители были довольны. Надеюсь, вы меня поняли.

Генерал вернулся на место. Его трясло от негодования.

– Черт возьми, поневоле станешь грубияном, –  пожаловался он. –  Что еще оставалось?

Гости клуба просеменили в раздевалку, повисло неловкое молчание. Макмастер понял –  для присутствующих тори этот инцидент был сродни концу света. Подрыв устоев, на которых держалась Англия. С тяжелым сердцем он вернулся к телеграмме Тидженса. Тидженс собирался в Германию во вторник. Предлагал бросить службу. Немыслимо! Невообразимо!

Он принялся перечитывать телеграмму. На тонкие бланки упала тень. Достопочтимый мистер Уотерхаус стоял у стола, загораживая свет. Он сказал:

– Очень вам обязаны, генерал! Мы едва слышали друг друга из-за этих непристойностей. Такие типы дают нашим дорогим суфражисткам все основания бороться за свои права. –  И добавил: –  Приветствую, Сэндбах! Вы все отдыхаете?

– Я надеялся, что вы возьмете на себя труд их урезонить, –  вмешался генерал.

Мистер Сэндбах выставил вперед свою бульдожью челюсть, короткий ежик вздыбился у него на затылке.

– Приветствую, Хахаус! А вы все богатеете? –  ответил он.

Мистер Уотерхаус, высокий, сутулый и лохматый, приподнял полы пальто, продемонстрировав протертую до дыр подкладку.

– Что вы! Суфражистки скоро по миру пустят, –  сказал он, посмеиваясь. –  Кто из вас гений по имени Тидженс? –  добавил он, глядя на Макмастера.

– Тидженс, Макмастер, –  представил генерал.

– О, это вы! –  обрадовался министр. –  Хочу, пользуясь случаем, поблагодарить вас.

– Боже правый! За что? –  ответил Тидженс.

– Вы и сами знаете, –  ответил министр. –  Мы не смогли бы представить законопроект палате общин до следующего заседания без вашей помощи. –  Он хитро добавил, обращаясь к Сэндбаху: –  Правда, Сэндбах? –  Затем опять посмотрел на Тидженса: –  Инглби рассказал мне…

Тидженс побелел как мел и выпрямился:

– Я не имею к этому отношения. Я считаю, что…

– Тидженс! –  перебил его Макмастер, не придумав, что именно скажет дальше.

– О, не скромничайте, –  не дал договорить мистер Уотерхаус. –  Мы знаем, кого благодарить.

Тут глаза его заблестели, и он вновь обратился к Сэндбаху:

– Можно вас на минутку?

Он отошел, бросив на ходу помощнику:

– Сандерсон, налейте полицейскому выпить. Чего-нибудь покрепче.

Сэндбах, с трудом поднявшись с кресла, проковылял к министру.

– «Не скромничайте», –  передразнил Тидженс. –  Вот свинья! Мерзавец!

– Что ты разгорячился, Крисси? –  сказал генерал. –  Ты и вправду слишком скромен.

– Черт знает что такое! –  продолжил Тидженс. –  Вот до чего дошло! Чувствую, мне пора уходить из этой конторы.

– Нет-нет, ты ошибаешься. Ты неправильно понял! –  воскликнул Макмастер, потом стал торопливо пояснять ситуацию генералу: правительство поручило департаменту статистики подготовить некоторые уточняющие данные по новому законопроекту. Мистер Уотерхаус должен был представить законопроект в палате общин. Макмастер был сыт по горло этой историей.

Мистер Уотерхаус тем временем хохотал во все горло, похлопывая мистера Сэндбаха по спине. Вид у него был невероятно усталый. За стеклянными дверями появился констебль с начищенными до блеска пуговицами и оловянной кружкой в руках. Гости клуба вышли из раздевалки, застегиваясь на ходу, и по стенке пробрались к выходу.

– Куда же вы, достопочтенные? –  громко крикнул им вслед министр.

Макмастер не понимал, как Тидженс смеет называть такого добродушного и непосредственного человека мерзавцем и свиньей. Несправедливо. Он продолжил объяснять генералу.

Правительство запросило цифры из расчета В7. Тидженс, по собственной инициативе проведя сравнительный расчет Н19, доказал, что расчет В7 статистически неверен.

– Для меня это китайская грамота, –  любезно заметил генерал.

– О нет, –  неожиданно для себя возразил Макмастер. –  Все очень просто. Правительство в лице сэра Реджинальда Инглби попросило Крисси сделать простой, как дважды два, расчет, подтверждающий цифры расчета В7. На что Крисси ответил, что невозможно, умножив два на два, получить двадцать восемь.

– Понятно, правительство хотело пообещать рабочим горы денег, –  сказал генерал. –  Совершенно бескорыстно. Или в обмен на голоса.

– Ну я не знаю, сэр… –  смутился Макмастер. –  Но от Крисси требовалось лишь подтвердить.

– Похоже, он справился, чем заслужил массу похвал, –  сказал генерал. –  Что ж, никто не сомневается в способностях Крисси. Но характер у него непростой.

– Он был крайне груб с сэром Реджинальдом, –  согласился Макмастер.

– Ай-ай-ай! –  Генерал покачал головой, глядя на Тидженса.

Приняв официальный и слегка разочарованный вид, полагающийся хорошему офицеру, он произнес:

– Досадно слышать о непочтительности к старшему по званию! На любой службе.

– Мне кажется, –  кротко начал Тидженс, –  Макмастер не совсем ко мне справедлив. Вы правы, любая служба требует дисциплины. Я же всего лишь честно уведомил Инглби, что с радостью ушел бы в отставку, чтобы не выполнять это мерзкое задание.

– Не следовало этого делать, –  строго сказал генерал. –  Что было бы с армией, если все поступали бы точно так же?

Сэндбах вернулся и, болезненно морщась, опустился в низкое кресло.

– Только послушайте, что он придумал, –  посмеиваясь, начал он.

Генерал предостерегающе поднял руку:

– Минутку! Я как раз хотел сказать Крисси, что, если бы мне поручили (точнее, приказали) подавить восстание Ольстерских добровольцев[23], я бы скорее перерезал себе глотку, чем…

– Конечно, старина. Они ведь наши братья. Ты послал бы лживое правительство ко всем чертям, –  вмешался Сэндбах.

– Я хотел сказать, что я бы согласился, –  продолжил генерал. –  Исполнил бы приказ, невзирая на чувства.

– Неужели! –  воскликнул Сэндбах.

– Я не отказался, –  заметил Тидженс.

– Генерал, –  возмутился Сэндбах, –  да как вы можете? Мы с Клодин…

– Прошу прощения, –  перебил Тидженс. –  Генерал еще не закончил меня отчитывать. Замечу все же, что я не был груб с Инглби. Вырази я презрение к его словам или ему самому, это было бы грубо. Однако я этого не сделал. Он совершенно не оскорбился. Нахохлился, как голубь, но не оскорбился. К тому же я позволил себя переубедить. Признал его правоту. Он указал мне на то, что, если я откажусь, они поручат дело какому-нибудь бездарному клерку, который подделает не только результат, но и вводные данные.

– Я тоже так рассуждаю, –  согласился генерал. –  Если я не возьмусь за подавление Ольстерских добровольцев, правительство пошлет туда головорезов, которые пойдут жечь деревни и насиловать женщин. Таких в армии предостаточно. Возьмут коннахтских рейнджеров[24] и пойдут зачищать север. Ну, ты понимаешь… Как бы там ни было, –  он строго взглянул на Тидженса, –  нельзя грубить начальству.

– Не грубил я ему, черт побери! –  воскликнул Тидженс. –  Хватит сверлить меня добрым отеческим взглядом!

Генерал покачал головой.

– Ох уж эти гении, –  сказал он. –  Вы не способны управлять ни страной, ни армией. Тут нужны дураки вроде нас с Сэндбахом и осторожные здравомыслящие ребята, как твой друг. –  Он указал на Макмастера и, поднявшись, заявил: –  Пойдемте. Макмастер, вы со мной в паре. Говорят, вы хорошо играете. Крисси никуда не годится. Пусть Сэндбах с ним мучается.

Генерал в сопровождении Макмастера направился к раздевалке. Сэндбах, с трудом выбираясь из глубокого кресла, кряхтел:

– «Дураки вроде нас с Сэндбахом!» –  Он наконец поднялся на ноги. –  До чего страна докатилась. Мерзавцы сидят в приличных гольф-клубах. Полицейский ходит по полям за министром, чтобы защитить его от необузданных женщин. С этими я бы не церемонился, будь моя воля.

Он добавил:

– Хахаус –  игрок. Из-за вашего спора я не успел рассказать о пари, которое он предложил. Ваш друг правда один из лучших в Норт-Бервике? А вы сами?

– Макмастер на любом поле лучший.

– Надо же! Такой здоровяк!

– Что касается меня, –  сказал Тидженс, –  я терпеть не могу гольф.

– Я тоже, –  вздохнул Сэндбах. –  Что ж, будем тащиться в хвосте.