Миссис Саттеруайт в компании французской горничной, святого отца и мистера Бейлиса –  молодого человека сомнительной репутации, находилась в Лобшайде, малолюдном горном курорте среди хвойных лесов Таунуса. Миссис Саттеруайт была женщиной безупречно светской и совершенно невозмутимой. Единственное, что выводило ее из себя, –  когда гости неправильно ели черный гамбургский виноград (нельзя вытаскивать косточки и оставлять кожуру!). Отец Консет, вырвавшись на три недели из ливерпульских трущоб, отдыхал в полную силу. Тощий как скелет, светленький и розовощекий, мистер Бейлис, в тесном шерстяном костюме, жестоко страдал от туберкулеза и, не имея ничего, кроме больших запросов, помалкивал, послушно выпивал шесть пинт молока за день и вообще вел себя смирно. По официальной версии, он сопровождал миссис Саттеруайт в качестве личного секретаря, но на деле та никогда не пускала его в свои покои из страха заразиться. Маясь бездельем, он все больше проникался любовью к отцу Консету. Этот большеротый, скуластый, всклокоченный и немного чумазый служитель Господа вечно размахивал ручищами, никогда не сидел на месте и в минуты волнения переходил на деревенский говор, который встречается лишь в старых английских романах про Ирландию. Смех его походил на частые паровозные гудки. Мистер Бейлис сразу, шестым чувством, понял, что перед ним святой. Заручившись финансовой поддержкой миссис Саттеруайт, он поступил в служение отцу Консету, приняв устав святого Винсента де Поля[17], и написал несколько не слишком глубоких, но довольно складных религиозных стихотворений.

Все трое были счастливы и заняты благими делами. Миссис Саттеруайт имела лишь одно увлечение в жизни –  ее интересовали красивые, худые и пропащие молодые люди. Она подбирала их у ворот тюрьмы (лично или посылая лакея с коляской). Обновляла их, как правило, великолепный гардероб и давала деньги на развлечения. Как ни странно, некоторые молодые люди вставали на путь истинный, и миссис Саттеруайт сдержанно радовалась. Иногда отправляла их сопровождать священника во время отпуска, иногда поселяла у себя дома, в Западной Англии.

Одним словом, компания сложилась довольная жизнью и друг другом. Поселок Лобшайд состоял из одной вечно пустующей гостиницы с большими террасами и нескольких нарядных деревенских домиков с бело-серыми балками под крышей, разрисованными сине-желтыми цветами и алыми охотниками, стреляющими в сиреневых оленей. Они походили на подарочные коробочки посреди заросших высокой травой полей. Крестьянские девушки носили черные бархатные жилетки, белые рубашки, несчетные нижние юбки и нелепые пестрые чепцы. По воскресеньям случались гулянья: девушки вышагивали по четыре-шесть в ряд, вытягивая ножки в белых чулках, отстукивая ритм каблучками и важно покачивая чепцами; молодые люди в синих рубахах, бриджах по колено и треугольных шляпах шли следом, распевая на разные голоса. Французская горничная, которую миссис Саттеруайт позаимствовала у графини Карбон Шато Эро взамен собственной служанки, поначалу назвала курорт «дырой». Затем у нее случился головокружительный роман с красавчиком-военным (среди прочих достоинств, он обладал недюжинным ростом, пистолетом, длинным охотничьим ножом с позолоченной рукояткой и серо-зеленым кителем из легкого сукна с золотыми нашивками и пуговицами) –  в результате она смирилась с горькой участью. Когда юный Фюстер попытался застрелить ее (как она сама заметила, «не без причины»), горничная и вовсе пришла в восторг, чем слегка развеселила невозмутимую миссис Саттеруайт.

Тем вечером играли в бридж в большом полутемном обеденном зале гостиницы: миссис Саттеруайт, отец Консет и мистер Бейлис. К неразлучной троице присоединились молодой, белокурый, чересчур любезный младший лейтенант, приехавший подлечить правое легкое и обзавестись нужными знакомствами, а также бородатый курортный врач. Отец Консет, тяжело дыша и поминутно поглядывая на часы, играл быстро, периодически восклицая:

– Не мешкайте! Почти двенадцать! Ну же! –  Потом обратился к напарнику –  мистеру Бейлису (тот играл за «болвана»): –  Три без козырей! Играем! Неси-ка виски с содовой, сынок. Да не разбавляй слишком, как давеча.

Отец с невероятной быстротой разыграл карты и воскликнул, выкинув три последние:

– Тьфу-ты, пропасть! Две взятки не добрал, да еще и проштрафился в придачу. –  Проглотив виски с содовой, он взглянул на часы и объявил: –  Успел, с божьей помощью. Доигрывайте, доктор.

На следующее утро отец Консет должен был заменить местного священника на службе, поэтому ему полагалось с полуночи поститься и не играть в карты. Бридж был его единственной страстью, однако он предавался ей лишь две недели в году, будучи занятым праведными делами все остальное время. В Лобшайде он обычно вставал в десять. К одиннадцати уже садились играть, чтобы «уважить» святого отца. С двух до четырех гуляли в лесу. В пять вновь «уваживали». Около девяти вечера кто-нибудь обязательно предлагал:

– Не сыграть ли нам в бридж?

На что отец Консет, расплывшись в улыбке, отвечал:

– Добр ты к бедному старику. На небесах тебе воздастся.

Оставшаяся четверка степенно продолжила игру. Святой отец пристроился за спиной миссис Саттеруайт, почти положив подбородок ей на плечо. В напряженные моменты он восклицал, дергая ее за рукав:

– Королевой ходи, женщина! –  И тяжело дышал в затылок.

Когда миссис Саттеруайт выложила бубновую двойку, святой отец с удовлетворенным вздохом откинулся на спинку стула.

– Мне нужно поговорить с вами, отец, –  бросила через плечо миссис Саттеруайт и, обращаясь к остальным, объявила: –  Эта партия за мной. Семнадцать с половиной марок с доктора и восемь марок с лейтенанта.

Доктор возмутился:

– Фы не мошете фзять такую польшую сумму и просто уйти. Сейчас еще гер Пейлис нас опчистит до нитки.

Миссис Саттеруайт, в черном шелковом одеянии, тенью проскользнула в полумраке столовой, на ходу убирая выигрыш в сумочку. Священник последовал за ней. Когда они вышли в холл, украшенный рогами благородных оленей и освещенный парафиновыми лампами, она произнесла:

– Поднимемся в мою гостиную. Вернулось блудное дитя. Сильвия здесь.

– Я ж ее видел краем глаза после ужина, думал –  примерещилось. Стало быть, к мужу возвращается?.. Эх-эх-эх… –  откликнулся святой отец.

– Чертовка! –  холодно сказала миссис Саттеруайт.

– Да уж, –  подтвердил отец Консет. –  Я Сильвию с малолетства знаю, в пример пастве ее, конечно, не поставишь… С ней чего хочешь жди.

Они медленно поднялись по лестнице.

– Итак…

Миссис Саттеруайт, искусно обмотанная несколькими ярдами черного шелка, в черной шляпе размером с каретное колесо на голове присела на краешек плетеного кресла. Ее некогда матово-бледная кожа потеряла свежесть, и, виня во всем многолетнее использование пудры, миссис Саттеруайт предпочитала не краситься (особенно в Лобшайде), вместо этого дополняя наряд яркими бантиками, чтобы оживить цвет лица, а заодно показать, что она не в трауре. Она была очень высокой и сухой, под черными газами залегли темные круги, придавая ей иногда изможденный, иногда просто усталый от жизни вид.

Отец Консет ходил взад-вперед, заложив руки за спину и уперев взор в не очень чистый пол. Комнату освещали две тусклые свечи в убогих, крашенных под олово подсвечниках вычурного стиля «нувель арт». Обстановку составлял диван из дешевого красного дерева, обитый красным плюшем, и стол, покрытый дешевой скатертью. В углу стояло американское бюро, откуда торчали многочисленные стопки и свертки. Миссис Саттеруайт было необходимо где-то хранить бумаги, остальное убранство ее мало волновало. Также ей нравилось держать множество комнатных растений, но, поскольку в Лобшайде таковых не имелось, она легко обходилась без них. Еще она обычно требовала удобный шезлонг, который использовала крайне редко. Поскольку в Германской империи тех лет удобных шезлонгов не водилось, она просто отдыхала на кровати, когда в этом была необходимость. Стены просторной комнаты были увешаны изображениями умирающих животных: испускающие дух глухари марали снег алыми пятнами; истекающие кровью олени запрокидывали морды с остекленевшими глазами; лисы оставляли красные потеки на зеленой траве. Дело в том, что в прошлом гостиница была охотничьим домиком великого герцога, очень увлеченного своим хобби, затем ее слегка осовременили, обив стены деревянными рейками, пристроив террасы, установив ванны и крайне современные, но шумные уборные –  чтобы угодить английским посетителям.

Миссис Саттеруайт сидела на краешке стула. У нее всегда был такой вид, будто она куда-то собирается или только что вернулась, но не успела снять шляпу.

– Ей пришла телеграмма сегодня утром. Поэтому я знала о ее приезде, –  сказала она.

– Я тоже видел телеграмму. Только глазам не поверил, –  воскликнул отец Консет. –  Боже правый! Что ж с ней теперь будет?

– Я и сама была не без греха, –  поджала губы миссис Саттеруайт, –  но всему есть предел…

– Не без греха –  верно, –  охотно подтвердил отец Консет. –  Это она в вас пошла, муж-то ваш был хороший человек. Будто мне одной грешницы мало. Я ж не святой Антоний. Так что, муж ее примет?

– При соблюдении некоторых условий, –  ответила миссис Саттеруайт. –  Он скоро приедет сюда, чтобы все обсудить.

– Ей-богу, миссис Саттеруайт, –  признался священник, –  даже мне, верному служителю церкви, иногда кажется, что ее законы по отношению к браку слишком суровы. Так и тянет усомниться. Супротив вас я ничего не имею. Но мне иногда думается –  пусть бы этот парень воспользовался единственным преимуществом, которое дает ему протестантство, и развелся. Чего я только не насмотрелся в семьях прихожан… –  Он неопределенно махнул рукой. –  Жуть до чего люди порою злы! Однако никакое горе не сравнится с тем, что выпало на долю этого малого.

– Как вы правильно заметили, мой муж был хорошим человеком. Не его вина, что я его ненавидела. Развод Сильвии опозорит его имя тоже, поэтому я этого не хочу. Но с другой стороны…

– Мне и одной хватило.

Однако миссис Саттеруайт продолжила:

– Скажу в защиту дочери… Женщины иногда ненавидят мужчин, как Сильвия ненавидит мужа. Я ведь тоже до одури хотела вцепиться супругу в горло. Мечтала об этом. Сильвии еще хуже. Кажется, он ей с самого начала был противен.

– Женщина! –  взревел отец Консет. –  Нет больше мочи! Живи по-хорошему, как церковь велит, да рожай детей от мужа, тогда не будет ненависти. Это все от ее греховных мыслей и поступков. Я, хоть и священник, тоже кое-что смыслю!

– Но Сильвия родила ребенка, –  возразила миссис Саттеруайт.

– От кого, скажите, –  взвился отец Консет, тыча грязным пальцем в собеседницу. –  Наверняка от мерзавца Дрейка. Я давно подозревал.

– Может быть, и от Дрейка, –  пожала плечами миссис Саттеруайт.

– Тогда как не убоялись вы вечных мук? Как позволили порядочному человеку пасть жертвой греха?

– Вы правы, –  согласилась миссис Саттеруайт. –  Я и сама порою содрогаюсь, как подумаю… Но я не помогала его заманивать –  не думайте. Но и не мешала. Сильвия моя дочь, а волк волка не ест!

– А иногда нужно бы, –  мрачно заметил отец Консет.

– Я мать, –  возмутилась миссис Саттеруайт. –  Пусть и не самая любящая… Неужели, по-вашему, когда моя дочь… попала в беду, как выражаются горничные –  причем от женатого мужчины! –  я должна была помешать браку, буквально посланному Богом?

– Не смейте, –  сказал священник, –  вмешивать Господа в свои грязные делишки! –  Он перевел дух. –  Дай мне бог терпения! Не ждите, я вас оправдывать не буду. Я любил вашего мужа, как брата, и вас, и Сильвию еще с пеленок. Слава небесам, что я только друг, а не духовный наставник. Потому что оправдания вам нет. –  Переведя дух, он спросил: –  Ну, где эта женщина?

– Сильвия! Сильвия! –  позвала миссис Саттеруайт.

В дальнем конце комнаты открылась дверь, и в светлом проеме возникла высокая фигура.

– Не понимаю, мама, как вы можете жить в этой казарме, –  произнес чарующе-глубокий голос.

Сильвия Тидженс вплыла в гостиную.

– Впрочем, неважно… –  добавила она. –  Как скучно.

– Господь всемилостивый! –  простонал отец Консет. –  Вылитая Пресвятая Дева кисти Фра Анджелико.

Статная, стройная и неторопливая, Сильвия Тидженс по французской моде перевязывала роскошные рыжие волосы широкой лентой. Лицо ее с нежным классическим овалом хранило выражение полного безразличия, которое около десяти лет назад было модным среди парижских куртизанок. Мужчины повсеместно падали к ногам Сильвии Тидженс, стоило ей войти, поэтому она считала, что ей необязательно менять выражение лица, и оставляла живость для менее красивых современниц. Медленно прошествовав от двери, она лениво опустилась на диванчик у стены.

– Вы тоже здесь, святой отец? –  произнесла она. –  Не буду протягивать руку. Вы, вероятно, ее отвергнете.

– Я священник, –  проворчал отец Консет. –  Мне нельзя отвергать. Даже если хочется.

– Здесь смертельно скучно, –  заявила Сильвия.

– Завтра развлечешься. Тут есть два молодых человека. Еще можешь отбить военного у горничной матери.

– Хотели задеть, –  протянула Сильвия. –  Не старайтесь. Мужчины меня больше не интересуют. –  Тут она обратилась к матери: –  Мама, вы ведь однажды, еще в молодости, отреклись от мужчин. Верно?

– Да, –  ответила миссис Саттеруайт.

– Вы сдержали слово? –  спросила Сильвия.

– Да.

– Может быть, и мне отречься?

– Отрекись, почему нет, –  ответила миссис Саттеруайт.

Сильвия вздохнула.

– Дай-ка взглянуть на телеграмму мужа, –  вмешался священник. –  Хочу своими глазами прочитать.

Сильвия легко поднялась и поплыла к двери в спальню.

– Почему бы нет? –  сказала она. –  Удовольствия она вам не доставит.

– Конечно, иначе не показала бы, –  проворчал священник.

– Верно, –  подтвердила Сильвия.

Слегка поникший силуэт помедлил в дверном проеме, Сильвия бросила через плечо:

– Вы с мамой все рассуждаете, как помочь этому индюку. Мой муж ужасно похож на индюка, правда? Такой же надутый и противный. Ему ничто не поможет.

Силуэт исчез, оставив пустой квадрат проема. Отец Консет вздохнул:

– Говорил я вам –  гиблое это место. Такая глушь! Вот и мысли приходят… злые.

– Не говорите так, святой отец, –  возразила миссис Саттеруайт. –  Сильвии злые мысли пришли бы в любом месте.

– Иногда, –  признался священник, –  мне чудится по ночам, что демоны скребутся в ставни! Эти места дольше всех в Европе оставались некрещенными. Может, их вообще не окрестили –  вот демоны и беснуются.

Миссис Саттеруайт ответила:

– Рассуждайте про демонов днем, пожалуйста. Это даже романтично. А сейчас уже час ночи. И без того тошно.

– Тошно, –  подтвердил отец Консет. –  Потому что демоны не дремлют.

Сильвия вплыла обратно с телеграммой на нескольких листах. Близорукий отец Консет поднес листы поближе к свече и принялся читать.

– Все мужчины отвратительны, –  изрекла Сильвия. –  Правда, мама?

– Вовсе нет, –  ответила мать. –  Только бессердечная женщина может так говорить.

– Миссис Вандердекен, –  продолжила Сильвия, –  говорит, что все мужчины отвратительны, и нам, женщинам, выпала незавидная участь жить с ними.

– Ты виделась с этой жуткой особой? –  ужаснулась миссис Саттеруайт. –  Она же русская революционерка. Или еще того хуже.

– Мы только что встретили ее в Гозинго. Не стоните, мама. Она не выдаст. Она верная душа.

– Я не стонала, –  смутилась мать. –  Еще чего…

– Миссис Вандердекен! Чур меня! –  воскликнул святой отец, оторвавшись от телеграммы.

Лицо Сильвии выразило томный интерес.

– Что вы о ней знаете? –  спросила она.

– То же, что и ты. И этого достаточно.

– Надо же, отец Консет расширяет круг общения, –  сказала Сильвия матери.

– Не надлежит человеку, стремящемуся к чистоте, искать общества среди отбросов, –  изрек отец Консет.

Сильвия поднялась.

– Если хотите, чтобы я сидела и слушала ваши нравоучения, не трогайте моих друзей. Если бы не миссис Вандердекен, я вообще не вернулась бы.

Отец Консет воскликнул:

– Не говори так, дитя мое! Значит, ты осталась бы жить в грехе, да простит меня Господь.

Сильвия вновь села, безжизненно сложив руки на коленях.

– Впрочем, делайте что хотите, –  сказала она, и святой отец продолжил изучать четвертый лист телеграммы.

– А это что значит? –  спросил он и, вернувшись к первой странице, прочел: –  «Согласен на ярмо».

– Сильвия, –  сказала миссис Саттеруайт, –  зажги-ка спиртовку. Выпьем чаю.

– Можно подумать, я мальчик на побегушках! Зачем вы отпустили горничную?

Уже поднявшись с места, Сильвия пояснила священнику:

– «Ярмом» мы между собой именовали наш союз.

– Ну вот, не все так плохо, если у вас даже есть «свои» словечки.

– Не слишком ласковые… –  заметила Сильвия.

– С твоей стороны, –  уточнила ее мать. –  Кристофер тебе слова дурного не сказал.

С подобием улыбки на красивом лице Сильвия вновь обернулась к святому отцу.

– Вот в чем трагедия моей матери. Она питает слабость к моему мужу. Обожает его. Зато он ее терпеть не может.

На этом Сильвия удалилась в соседнюю комнату, откуда вскоре раздалось позвякивание посуды, а святой отец, склонившись к свече, начал бубнить, перечитывая телеграмму. Его огромная тень тянулась через обитый сосной потолок и, стекая по стене на пол, возвращалась к его косолапым ногам в грубых башмаках.

– Плохо дело… Хуже, чем я ожидал. Вот это да! –  вставлял он время от времени и, наконец, запинаясь, огласил весь текст послания:

«Согласен на ярмо только при выполнении условий только ради ребенка. Считаю нужным сократить содержание снимать комнаты а не дом гостей не принимать. Если нужно уйду со службы можно переехать в Йоркшир. Если не согласны ребенок останется у сестры Эффи. При предварительном согласии пришлю подробный список условий в понедельник чтобы вы с матерью обдумали. Выезжаю во вторник буду в Лобшайде в четверг потом в Висбаден по делам министерства. Встреча в четверг тоже исключительно деловая деловая».

– «Деловая» два раза, –  отметила миссис Саттеруайт. –  Значит, он не собирается устраивать сцен.

– Зачем столько потратил на телеграмму? –  удивился отец Консет. –  Ясно же, что Сильвии все равно деваться некуда.

Он осекся, потому что в комнату медленно входила Сильвия, осторожно неся на вытянутых руках чайный поднос, ее прекрасное лицо было сосредоточенным и таинственно-одухотворенным.

– Дитя мое! –  воскликнул отец Консет. –  Да ты добродетельней Марфы и Марии, вместе взятых. Быть бы тебе поддержкой и опорой мужу, так нет же!

Посуда слегка звякнула, и на пол упало три куска сахара. Миссис Тидженс зашипела от досады.

– Черт возьми! Я так и знала, что что-нибудь уроню. Даже сама с собой поспорила.

Со звоном опустив поднос на стол, она обернулась к священнику:

– Знаете, почему он прислал телеграмму? Потому что он «держит лицо», как настоящий английский джентльмен. О, как же я их ненавижу! Строит из себя министра иностранных дел, а сам даже не наследник, а всего лишь младший сын. Мерзко!

– Он не поэтому прислал телеграмму, –  возразила миссис Саттеруайт.

Дочь лишь лениво отмахнулась:

– Значит, из вежливости… Высокомерной и показной вежливости, которая сводит меня с ума. Сам, наверное, думает, что облагодетельствовал меня, предоставив время на раздумье. Довел до сведения в рамках протокола. Благодарю покорно! А еще Тидженс честен до безобразия. Он не смог бы написать «дорогая Сильвия», «искренне твой» и «с любовью», поэтому предпочел письму телеграмму. Дотошный тип. Слишком вежлив, чтобы обойтись без полагающихся формулировок, и слишком честен, чтобы их использовать.

– Ты так хорошо знаешь мужа, Сильвия Саттеруайт, –  начал отец Консет, –  почему бы тебе с ним не поладить? Как говорят французы, «чем лучше знаешь человека, тем легче простить».

– Глупости! –  отрезала Сильвия. –  Чем лучше знаешь, тем легче умереть от скуки.

– И что ты ему ответишь? Или уже ответила?

– Подожду до вечера понедельника, чтобы он до последнего не знал, ехать ли ему во вторник, и нервничал. Тидженс суетится над чемоданами, как наседка, и любит все планировать заранее. В понедельник телеграфирую одно слово –  «ладно».

– «Ладно»? –  удивился святой отец. –  Это на тебя вовсе не похоже. Ты всегда выражаешься, как воспитанная девушка, чего не скажешь о твоих поступках.

– Благодарю! –  ответила Сильвия.

Она, поджав под себя ноги, устроилась на диване и откинула голову к стене, ее прекрасно очерченный подбородок смотрел в потолок. Длинная и белая шея всегда была предметом ее гордости.

– Ты красивая женщина… –  проговорил отец Консет. –  Твоему мужу многие завидуют. Их можно понять. Твои прекрасные волосы наверняка сулили бедняге неземное блаженство. И обманули.

Сильвия перестала смотреть на потолок и остановила задумчивый взгляд карих глаз на священнике.

– Мы, мужчины, склонны обманываться…

– Почему я выбрала это слово? –  перебила Сильвия. –  Просто одно слово обойдется всего в пятьдесят пфеннигов. Что касается его самодовольства, оно незыблемо –  я не надеялась его пошатнуть.

– Священники несут тяжелое бремя, –  продолжил святой отец. –  Жить в миру, но быть выше мирских пороков.

– Выпейте чаю, святой отец, пока не остыл. Кроме Сильвии, в Германии никто не умеет заваривать чай, –  вставила миссис Саттеруайт.

– Вы видите лишь воротничок и рясу, –  продолжил отец Консет. –  А нам тоже не чуждо человеческое, мы не хуже вас понимаем мирские печали!

– Вы в своих трущобах точно далеки от печалей Юнис Вандердекен, Элизабет Б., Квини Джеймс или любого другого человека моего круга. –  Сильвия поднялась, чтобы подлить сливок в чай святого отца. –  Но сейчас вы хотя бы не отчитываете меня, как в детстве.

– Рад, что ты еще помнишь детство, –  ответил священник.

Сильвия не спеша отошла и плавно опустилась на диван.

– Вы бы хотели вернуть меня в детство?

– Я не из тех, кто жаждет невозможного. Но тебе не помешало бы вспомнить о том, что когда-то ты была чистой и невинной девочкой.

– Никогда не была, –  сказала Сильвия. –  Если бы монахини знали, что у меня на уме, то сразу исключили бы меня из школы.

– Не исключили бы. Не придумывай! Монахини тоже разумные женщины. Я не требую, чтоб ты была невинным чадом или святой, живущей в страхе перед геенной огненной. Оставайся обычной женщиной –  молодой и взбалмошной, но будь женой своему мужу. Его спасением и погибелью.

– Не обошлись без спасения души, –  проговорила Сильвия. Потом вдруг спросила: –  Вы восхищаетесь мамой?

– Восхищаюсь всеми женами, хранящими очаг, –  ответил священник. –  Твоей матерью в том числе, разумеется.

Миссис Саттеруайт скромно махнула рукой.

– Все вы против меня, –  сказала Сильвия, потом с оживлением прибавила: –  Может быть, мне тоже, по примеру матери, начать творить благие дела, чтобы избежать адского пламени? Мама даже носит власяницу в Великий пост.

Миссис Саттеруайт на краешке кресла очнулась от полудремы. Она-то надеялась, что святой отец тоже остер на язык и слегка собьет спесь с ее дочери, может быть, даже заставит Сильвию задуматься о своих поступках.

– Перестань, Сильвия! –  резко воскликнула она. –  Я, конечно, не святая, но живу по чести. Не буду отрицать –  я ужасно боюсь адского пламени. Однако со всевышним не торгуюсь. Я надеюсь, что он меня примет, но даже если бы я знала наверняка, что попаду в ад, я не перестала бы вытаскивать людей из грязи. Вот и все.

– «Имя бен Адама возглавило список»[18], –  усмехнулась Сильвия. –  Отчего же все ваши подопечные порочные и молодые красавцы? Почему бы вам не вытащить из грязи кого-нибудь другого?

– Другие люди мне не интересны, –  ответила миссис Саттеруайт.

Сильвия взглянула на отца Консета.

– Если собираетесь отчитывать меня дальше, –  сказала она, –  поспешите. Уже поздно. Я провела в дороге тридцать шесть часов.

– Собираюсь! –  сказал отец Консет. –  Знаешь поговорку? Вода камень точит. Я лишь пытаюсь воззвать к твоему разуму. Ты разве не понимаешь, что тебя ждет?

– Неужели ад? –  равнодушно спросила Сильвия.

– Нет, –  ответил святой отец, –  я об этой жизни. О следующей поговори с исповедником. Но я не скажу, что тебя ждет. Передумал. Скажу матери, когда ты уйдешь.

– Скажите мне! –  попросила Сильвия.

– Не скажу, –  упрямствовал священник. –  Иди к гадалкам на ярмарке Эрлс-Корт, они тебе все выложат про любовь с разлукой и про белокурую соперницу.

– Говорят, некоторые гадалки хороши, –  заметила Сильвия. –  Ди Уилсон мне рассказывала. Ей нагадали ребенка. Вы же не на это намекаете? Клянусь, я не…

– Надеюсь, –  сказал священник. –  Но давай вернемся к мужчинам.

– Тут вы мне ничего нового не сообщите, –  сказала Сильвия.

– Конечно нет, –  согласился священник. –  Повторим старое. Представь, что можешь безнаказанно сбегать с новым мужчиной каждую неделю. Или даже чаще.

– Одну минуточку, святой отец. –  Сильвия обратилась к миссис Саттеруайт: –  Полагаю, готовиться ко сну мне придется самой?

– Совершенно верно, –  подтвердила миссис Саттеруайт. –  В этой глуши нельзя задерживать горничную после десяти вечера. Лобшайд кишит привидениями.

– Вы, как всегда, заботливы, –  усмехнулась миссис Тидженс. –  Хотя, возможно, это к лучшему. Вашу Мэри я не подпущу к своим волосам на пушечный выстрел. –  Затем она обернулась к священнику: –  Так что насчет мужчин?

Затем вновь к матери с внезапным оживлением:

– Я передумала насчет телеграммы! Завтра утром телеграфирую: «На все согласна, но привези с собой Алло-Центральную»[19].

Вновь обращаясь к священнику:

– Я называю свою горничную Алло-Центральная –  она всегда так отвечает по телефону. Так что там насчет мужчин?

– Нет нужды продолжать, –  сказал святой отец. –  Ты и сама поняла, к чему я клоню. Потому и меняешь тему.

– Вовсе нет, –  возразила миссис Тидженс. –  Просто, когда мне что-то приходит в голову, мне необходимо это высказать. Вы говорили, что, если я буду проводить с новым мужчиной каждые выходные…

– Ты уже сократила срок, –  заметил священник. –  Я выделил на каждого по неделе.

– Мне нужен дом, –  пояснила Сильвия. –  Я же должна где-то жить и принимать гостей? Получается, что женщине необходимы муж и место, где держать горничную. Наша Алло-Центральная уже много лет с нами. Не уверена, правда, что ей это нравится. Заводить по мужчине в неделю крайне утомительно. Вы же к этому ведете, верно?

– Очень скоро, –  продолжил священник, –  вся прелесть свелась бы к предвкушению. А потом и ее не осталось бы. Ты зевала бы от скуки, мечтая вернуться к мужу.

– Вы, случаем, не разглашаете тайну исповеди? Вы в точности передаете слова Тотти Чарльз. Она пожила так три месяца, пока Фредди Чарльз был на Мадейре. Тотти именно так все и сказала –  про предвкушение и скуку. И еще она через слово вставляет «прелесть».

– Ничего я не разглашаю, –  торопливо ответил отец Консет.

– Разумеется нет, –  нежно пропела Сильвия. –  Просто вы всех нас видите насквозь. К тому же вы прекрасный пародист.

– Положим, не насквозь, –  возразил священник, –  не то разглядел бы в твоей душе что-нибудь хорошее.

– Спасибо! –  поблагодарила Сильвия и вдруг спросила: –  Послушайте, вы сбежали в трущобы после знакомства с нами, «будущими матерями Англии», воспитанницами мисс Лампетер? Разочаровались в жизни, верно?

– Не придумывай! –  ответил священник. –  Мне просто хотелось перемен. Хотелось приносить людям пользу.

– Но нам вы тоже приносили пользу. Как никто другой, –  сказала Сильвия. –  Мисс Лампетер всегда была не от мира сего, а французские гувернантки и вовсе исчадья ада.

– Вечно ты на них жалуешься, –  вмешалась миссис Саттеруайт. –  Но ведь это была лучшая школа-пансион в Англии. Если судить по цене.

– Что ж, значит, дело было в нас, –  заключила Сильвия и обратилась к священнику: –  Мы изначально пропащие, верно?

Священник ответил:

– Не знаю. Не думаю, чтобы ты была –  тогда или сейчас –  хуже матери, бабушки, римской патрицианки или поклонницы Астарота. Без правящего класса, к сожалению, не обойтись, а правящий класс особенно падок на некоторые соблазны.

– Кто такой Астарот? –  спросила Сильвия. –  Я знаю только Астарту[20]. Вы многое повидали, святой отец, вот скажите –  чем мы, ваши воспитанницы, лучше заводских девушек из ливерпульских трущоб?

– Астарта Сирийская, –  объяснил святой отец, –  была очень могущественной дьяволицей. Некоторые верят, что она до сих пор жива. Я и сам, пожалуй, верю.

– Ей я больше не поклоняюсь, –  заверила Сильвия.

Святой отец удовлетворенно кивнул, но все же спросил:

– Ты водилась с миссис Профумо? И этим мерзким типом… как его?..

– Вы удивлены? Признаю, это было чересчур. Но с ними покончено. Отныне я верю лишь миссис Вандердекен. И Фрейду, конечно.

– Чего уж там, –  фыркнул священник.

Миссис Саттеруайт с внезапной горячностью воскликнула:

– Сильвия Тидженс, читай и делай что хочешь, но если ты когда-нибудь хоть словом перемолвишься с этой женщиной, я с тобой больше не разговариваю.

Сильвия выпрямилась на диване, раскрыв карие глаза. Затем презрительно прищурилась.

– Повторяю, не надо оскорблять моих друзей, –  процедила она. –  Вы несправедливы к Юнис Вандердекен. Она надежный человек.

– Она русская шпионка! –  воскликнула миссис Саттеруайт.

– Просто у нее бабушка русская, –  ответила Сильвия. –  Даже если она шпионка –  что с того? Мне она по душе. Теперь послушайте, вы оба. Сегодня я сказала себе: «Я им доставила неприятности, и они любят меня больше, чем я заслуживаю. Поэтому пусть отчитывают хоть до рассвета, буду сидеть и слушать». Так я и сделала. В знак благодарности. Но друзей моих лучше не трогайте.

Старшие примолкли. В темной комнате раздался тихий шорох, будто кто-то скребся в закрытые ставни.

– Слышите? –  обратился священник к миссис Саттеруайт.

– Ветки, –  откликнулась та.

– Деревьев нет в десяти ярдах. Скорее уж летучие мыши.

– И того хуже, –  поежилась миссис Саттеруайт.

– О чем это вы? Опять ваши глупые суеверия, мама?

– Не буду утверждать, что к нам стучатся черти, –  сказал отец Консет. –  Однако не стоит забывать, что они никогда не дремлют. И есть особо опасные места. Как эти непроходимые леса, например. –  Тут он резко развернулся и указал на стену: –  Кому, кроме дикаря, одержимого дьяволом, придет в голову так украсить комнату?

Свет ближайшей лампы выхватывал из тени изображение дикого кабана с кровоточащей раной на шее.

– Нашли развлечение, –  прошипел он. –  Тьфу, нечистая!

– В этом вы правы, –  согласилась Сильвия.

Миссис Саттеруайт быстро перекрестилась. Все замолчали.

Сильвия продолжила:

– Если вы оба закончили, позвольте мне сказать. Для начала… –  Тут она выпрямилась, прислушиваясь к шуршанию за ставнями. –  Для начала, –  с нажимом повторила она, –  спасибо, что не стали пугать меня старостью. Про старость я и так все знаю. Кожа увянет, щеки впадут, плоть иссохнет. Но главное –  скука! Будет скучно. Смертельно скучно. Я все уже знаю. Мне тридцать лет. Я знаю, чего ждать. Вы, святой отец, наверняка хотите уверить меня, что от скуки и впалых щек можно спастись любовью к мужу и ребенку. Хотите, но боитесь прозвучать слишком далеким от мирских печалей. Что ж, я верю. Верю, честное слово. Только вот я ненавижу мужа. И сына тоже.

Она замолчала, ожидая возмущенной реакции священника. Ее не последовало.

– Только подумайте, –  продолжила она, –  сколько страданий принес мне этот ребенок –  родовые муки, страх смерти.

– Конечно, –  согласился священник, –  деторождение – ужасный опыт для женщины.

– Что-то не слишком приличный разговор получается, –  заметила миссис Тидженс. –  Перешли от грехопадения к родам. Конечно, вы священнослужитель, а мама моя мать, все свои. Однако сестра Мария в монастыре любила повторять: «К семейной жизни следует относиться, надев лайковые перчатки». Мы же хватаем ее грубыми лапами.

Отец Консет упорно хранил молчание.

– Ждете еще признаний? Что ж, извольте.

Сильвия набрала побольше воздуха в легкие.

– Хотите знать, отчего я ненавижу мужа? Я вам скажу. Он беззастенчиво аморален. Нет, не в действиях, но во взглядах. От его высказываний мне неудержимо хочется воткнуть в него нож, а ведь он еще и прав временами. Ничего, я знаю, чем его задеть. Я отыграюсь. Чурбан бесчувственный, сидит в своих клубных креслах часами. Будто не живой. Но я заставлю его поморщиться от боли. Он ведь привязчивый –  так это называется? Например, питает слабость к нелепому Макмастеру, к матери (он ее практически боготворит, будто она святая). Еще к старой няньке, которая смотрит за ребенком, и к ребенку тоже. Стоит мне бровью повести или косо глянуть в их сторону, он ужасно страдает. Молча ворочает глазами. Сказать, разумеется, ничего не может. Он же джентльмен!

– Ну не знаю… –  проворчал отец Консет. –  Не замечал за ним аморальности. Я общался с твоим мужем, когда жил у вас неделю до рождения ребенка. Мы много разговаривали. Он достойный малый, мы почти во всем сходимся, за исключением вопроса причастия, да и в нем не слишком отличаемся.

– Достойный? –  переспросила миссис Саттеруайт. –  Такого, как он, еще надо поискать. Твой отец и Тидженс –  вот два примера достойного человека.

– Ах, вы ничего не знаете. Будьте же справедливы, –  вздохнула Сильвия. –  Вот представьте. Читаю я воскресную «Таймс» и невзначай говорю мужу, с которым, кстати, мы всю неделю не разговаривали: «Удивительно, до чего дошла медицина. Вы читали последние новости?» Этот всезнайка мгновенно влезает на любимого конька и начинает доказывать –  причем аргументированно, что ради спасения человечества слабых детей нужно умерщвлять в младенчестве. Тут любой растеряется. Тидженс тем временем объяснит онемевшему собеседнику, что необходимо отменить смертную казнь для убийц. Помнится, я его спросила: запоры достаточный повод для умерщвления? Маршан тогда как раз жаловалась, что у ребенка нерегулярный стул, что пагубно отражается на здоровье. О, тут Тидженс сразу же приуныл. Он души не чает в ребенке, хоть и догадывается, что, возможно, отец не он. Разве это не аморально? Заявлять, что убийц нужно сохранять для размножения, потому что они отчаянные ребята, а детей казнить, потому что они болеют. Он кого хочешь в чем угодно убедит.

– А не удалиться ли вам в монастырь, –  почти ласково начал отец Консет, –  на месяц-другой?

– Нет, это исключено.

– Есть одна женская обитель премонстрантов около Беркинхеда, туда многие ездят, –  продолжил святой отец. –  Готовят прекрасно, можно привезти свою мебель и горничную, если услуги монахинь вас не устроят.

– Это невозможно, –  повторила Сильвия. –  Вы же сами понимаете. Сразу пойдут слухи. Кристофер слышать об этом не захочет.

– Боюсь, Сильвия права, –  поддержала миссис Саттеруайт. –  Я тут и так уже четыре месяца отсиживаюсь, спасая ее репутацию. А у меня поместье. Новый управляющий через неделю прибудет.

– И все же… –  вкрадчиво упорствовал святой отец, –  на месяцок или на пару недель… многие дамы так делают… Подумайте.

– Знаю, чего вы добиваетесь, –  сердито перебила Сильвия. –  Вам отвратительна мысль, что я от одного мужчины сразу уйду к другому.

– Ну неплохо бы с перерывом, как по мне, –  сказал святой отец. –  Ради приличия.

Сильвия неестественно выпрямилась на своем диване.

– Приличия? –  воскликнула она. –  По-вашему, я веду себя неприлично?

Святой отец наклонил голову вперед, будто собирался идти против ветра.

– Неприлично, –  подтвердил он. –  И бессердечно. Могла бы хоть попутешествовать немного.

Сильвия провела рукой по длинной шее.

– Понятно, –  произнесла она, –  хотите уберечь Кристофера от унижения. О, ему, конечно, будет дурно. Я на это и рассчитываю. Так я хоть немного отыграюсь.

– Довольно, женщина! Не желаю больше слушать! –  заявил святой отец.

– Придется, –  возразила Сильвия. –  Слушайте же. Я вернусь к Тидженсу. Буду ему верной женой. Никогда не нарушу этой клятвы. Буду до конца дней умирать от скуки. Но есть одна отрада. Мучить его! И я помучаю. Знаете как? Есть много способов. В крайнем случае буду дурно влиять на ребенка, этого он точно не перенесет. –  Она немного запыхалась и округлила карие глаза так, что стали видны белки. –  Я сведу с ним счеты. Я знаю, как его задеть. А с помощью него отомщу и вам за то, что меня мучили. Я ехала без остановок от самой Бретани. Не спала. Но я могу.

Отец Консет потянулся к карману сутаны.

– Сильвия Тидженс, –  произнес он, –  у меня для таких случаев припасена бутылочка святой воды. Сейчас вот орошу тебя, чтоб изгнать демонов!

Сильвия медленно вытянулась на диване, будто кобра в кольцах пышных юбок. Лицо было мертвенно бледным, глаза сверкали.

– Вы… как вы смеете!

Осторожно спустив ноги, она измеряла глазами расстояние до двери.

– Вы не посмеете, –  повторила она. –  Я пожалуюсь епископу.

– Епископ не поможет, когда святая вода прожжет твою плоть, –  посулил священник. –  Ступай же и прочти пару раз молитву Деве Марии. Тебе не помешает. И больше не говори при мне про совращение ребенка.

– Не буду, –  откликнулась Сильвия. –  Я не должна была…

Ее фигура вновь темным силуэтом застыла в освещенном дверном проеме.

Когда дверь за ней закрылась, миссис Саттеруайт произнесла:

– Зачем вы так? Вам, конечно, лучше знать, святой отец, но угрожать святой водой, по-моему, чересчур.

– Она сама виновата. Глупая девчонка. Участвовала в темных мессах вместе с миссис Профумо и этим типом –  не помню, как его зовут. Они там перерезают горло козленку и разбрызгивают кровь. Поэтому Сильвия испугалась. Глупости, конечно. Что-то вроде хиромантии или гадания на кофейной гуще –  мерзко, но все же не грех, если подумать. В основе любой молитвы (будь то светлой или темной) лежит намерение, а у них в голове пусто. Однако, памятуя свои темные мессы, она и сегодняшний случай не забудет.

– Что ж, вам виднее, святой отец, –  лениво заметила миссис Саттеруайт. –  Давно я не видела Сильвию в таком волнении. Так что же, по-вашему, ее ждет?

– Ах, это… Для нее настанет ад на земле, когда ее муж влюбится до безумия в другую женщину и сбежит, сверкая пятками. Но ей лучше этого не знать.

Миссис Саттеруайт, глядя в пространство, кивнула:

– Да, об этом я не подумала… Однако Тидженс вряд ли влюбится. Он порядочный человек.

– Что ему помешает? –  спросил священник. –  Что убережет, кроме милости господней, коей он пока не удостоился? К тому же он молодой и здоровый, и если они не будут жить… как муж и жена… что ему еще останется? Вот тогда… тогда она разнесет дом до основания. Земля задрожит от ее гнева.

– Думаете, Сильвия настолько опасна? –  спросила миссис Саттеруайт.

– Как и любая женщина, потерявшая мужчину, над которым издевалась много лет, –  предрек священник. –  Чем больше она привыкает к этому занятию, тем меньше захочет его отпускать.

Миссис Саттеруайт мрачно смотрела в сумерки.

– Бедный Тидженс. Не будет ему покоя, –  вздохнула она. –  Что случилось, святой отец?

– Она же подлила мне сливок, а я, дурень, выпил. Теперь не смогу служить за отца Рейхарда. Побегу разбужу викария, который живет в лесу.

У двери, держа свечу, он обернулся:

– Вы б лучше полежали сегодня-завтра, если сможете. Поваляйтесь с мигренью, пусть Сильвия за вами присмотрит. В Лондоне вам придется рассказывать, как дочка вас выхаживала. Мне б не хотелось, чтоб вы врали больше, чем нужно. Понаблюдаете за ней, подметите парочку мелочей, чтобы врать правдоподобнее. Ну, к примеру, как она задевает рукавами пузырьки с лекарствами или еще что-нибудь! Почему бы не уберечь прихожан от скандала, если есть такая возможность?

Он заспешил вниз по лестнице.