Сообщение Марка Тидженса, что его отец все-таки сдержал давнее обещание обеспечить миссис Уонноп в достаточной степени, чтобы она могла остаток жизни посвятить литературе более постоянного характера, решило все проблемы Валентайн Уонноп, кроме одной. Оставшаяся проблема, приняв весьма четкие очертания, оказалась огромной.

Всю неделю Валентайн бродила в странном оцепенении, четко осознавая лишь одно –  ей нечего делать в пятницу. С этой мыслью она обводила глазами ряд девочек в шерстяных жакетах и мужских черных галстуках; бежала на трамвай; покупала сушеную рыбу и рыбные консервы, составляющие основу их с матерью рациона; мыла посуду после ужина; требовала жилищного агента починить ванную; корпела над неразборчивыми буквами материнской рукописи. Осознание было и радостным, и грустным, оно не оставляло ее ни на минуту. Наверное, так себя чувствует человек, получивший возможность отдохнуть, потому что его уволили с тяжелой, но любимой работы. Ей теперь нечего делать по пятницам.

Или как будто у нее отобрали недочитанный роман, и она никогда не узнает концовки. То есть она знает сюжет –  удачливый и смелый портной расколдовал принцессу –  гадкого утенка –  и женился, они жили долго и счастливо, и похоронили их в Вестминстерском аббатстве или с пышной церемонией в собственных владениях под рыдания верных вассалов. А вот нашли ли они желанную синюю датскую плитку для ванной комнаты? Этого ей никогда не узнать. Подобные мелочи из чужой жизни составляли огромную часть ее собственной.

Но это не все, чего она лишилась. Со стороны могло показаться, что в их с Тидженсом отношениях ничего не происходит, но в глубине ее души –  боже, сколько всего произошло! Произошло под влиянием двух женщин. До сцены с миссис Дюшмен на свете не было девушки, менее заинтересованной вопросами любви и секса, чем Валентайн. Виной тому были месяцы работы прислугой, которые познакомили ее с этой стороной жизни, сорвав завесу тайны и начисто лишив девичьих иллюзий.

Ее моральные принципы в вопросах сексуальности были не слишком устойчивыми, она сама это сознавала. Валентайн, как представительница «прогрессивной» молодежи, вслед за товарищами утверждала, что мораль и этика в этих вопросах совершенно лишние. Находясь, как большинство молодых людей того времени, под влиянием прогрессивных вдохновителей и скандальных авторов, она называла себя сторонницей сексуальной свободы –  разумеется, без вульгарности. Так было еще до признаний миссис Дюшмен. А вообще, Валентайн крайне мало задумывалась об этом вопросе.

А задумавшись хорошенько, наверняка признала бы, что презирает сексуальную невоздержанность и считает, что целомудрие следует нести по жизни бережно, как яйцо в ложке. Отец, более мудрый, чем могло показаться с первого взгляда, учил ее восхищаться атлетизмом, и она знала, что хорошая физическая форма требует целомудрия, трезвости, чистоплотности и прочих качеств, которые можно объединить термином «самоотречение». Пожив в Илинге в качестве служанки, она лишь укрепилась в своих идеалах, что было неудивительно в этой компании: молодой хозяин бросил даму в интересном положении, хоть и обещал жениться; пьяница-повариха в зависимости от степени опьянения сыпала комментариями от сочувственных до предельно непристойных. Таким образом, человечество разделилось для Валентайн на возвышенные натуры и просто «материал для кладбищ», ни на что не годный при жизни. К возвышенным она относила людей, которые открыто пропагандировали сексуальную свободу, при этом свято храня целомудрие. Она понимала, что даже светлые души иногда отступают от высоких идеалов, становясь высокомерными Эгериями[71]; но таких, как Мэри Уолстонкрафт, миссис Тейлор и Джордж Элиот, она не принимала всерьез, считая надменными моралистками. А вообще, будучи человеком здоровым и постоянно занятым делом, Валентайн привыкла относиться ко всей этой любовной суете либо с юмором, либо с равнодушием.

Однако столкновение лицом к лицу с сексуальными потребностями Эгерии высшего света оказалось для Валентайн суровым испытанием. Миссис Дюшмен, сдержанная, целомудренная и грациозная, показала оборотную сторону своей натуры –  вульгарную и гораздо более грубую в выражениях, чем пьяная повариха. Как она поносила своего любовника! Называла его «тупицей» и «скотиной» –  каждым словом раня нежную душу Валентайн, словно с каждым новым ругательством рушились ее внутренние опоры. В ту ночь она с трудом дошла до дома из приходской усадьбы.

Что случилось с ребенком, Валентайн так и не узнала. На следующий день миссис Дюшмен, как всегда, была грациозна, учтива и спокойна. Они никогда больше не обсуждали события той ночи. В душе Валентайн Уонноп появился страшный темный угол, куда она старалась не заглядывать. Среди множества противоречивых чувств искрой мелькало подозрение: а вдруг это Тидженс –  любовник ее подруги? Ведь если сопоставить факты… Миссис Дюшмен была в ее представлении возвышенной натурой, и Тидженс тоже. Тем не менее миссис Дюшмен оказалась грязной распутницей.

Чего тогда ждать от Тидженса –  он вообще мужчина, а у мужчин сексуальные потребности выше. Ум Валентайн отказывался вмещать в себя эту мысль.

Винсент Макмастер своим присутствием отнюдь не развеивал страхи –  ей казалось, что такого человека, как Макмастер, почти неизбежно должны предать женщина или друг. Он будто был создан для этого. Потому что, призналась она себе однажды, какая женщина –  если, конечно, у нее есть выбор и возможность (а у миссис Дюшмен возможностей было полно), –  предпочтет объятия этого засохшего гриба мужественным рукам Тидженса? Таково было ее мнение. Смутное подозрение со временем укрепилось и даже немного улеглось в голове, когда миссис Дюшмен стала именовать Тидженса тупицей и скотиной –  теми же словами, которыми награждала отца своего неродившегося ребенка.

Однако в то же время это означало, что Тидженс бросил миссис Дюшмен, а раз он бросил миссис Дюшмен, он свободен для отношений с ней, Валентайн Уонноп. Разумеется, мысль эта была низменной, но она возникла сама собой, помимо ее воли, и грела ее изнутри. Потом началась война, и муки совести утихли –  начало военных действий и неизбежный уход возлюбленного на фронт заставили ее сдаться, признав в себе простое физическое влечение. Ничего другого не оставалось перед лицом ужасов и потерь того времени. Не было другого спасения от постоянных мучительных мыслей об ужасных страданиях, которые постигнут и ее любимого. Не было!

Она сдалась. Она ждала от него слова или взгляда, чтобы воссоединиться. Она пропала. Целомудрие –  ньяплю! Как и все остальное.

О физической стороне дела у Валентайн не было представления. В былые времена, стоило ей оказаться рядом с Тидженсом в одной комнате или даже просто узнать, что он приедет, она весь день напевала себе под нос, всем телом ощущая приятное щекочущее тепло. Она где-то прочла, что алкоголь гонит кровь по поверхностным сосудам тела, вызывая ощущение тепла. Валентайн никогда не пила алкоголь в достаточном количестве, чтобы добиться эффекта, но решила, что именно так и ощущается любовь, –  и большего не просила.

Но в последние дни ее обуревали куда более сильные ощущения. Стоило Тидженсу приблизиться, ее начинало неумолимо тянуть к нему, как тянет вниз, когда стоишь на краю пропасти. Кровь бешено пульсировала в венах под влиянием неизведанных природных сил. Так управляет приливами луна.

Однажды она уже почувствовала этот порыв –  всего на долю секунды, после долгой поездки теплой летней ночью. Сейчас чувство преследовало ее во сне и наяву, гнало с постели. Ночи напролет простаивала она у открытого окна, глядя, как растворяются в серости утра звезды. Ее то переполняла радость, то сотрясали рыдания, то больно сжималось сердце.

Их долгий разговор с Тидженсом в роскошно обставленной гостиной Макмастера представлялся ей бурной любовной сценой. Это было два года назад –  с тех пор он успел побывать на войне. И опять уходил. В тот день она узнала, что такое любовное признание. Это импульс, теплая волна, мурашки по коже. Никто из них не произнес «любовь», но каждым сказанным словом они признавались друг другу в чувстве, как соловей весенней песней.

Каждое слово, произнесенное им в роскошной гостиной Макмастера, было звеном любовной речи. Дело даже не в том, что он «лишь ей одной в целом свете» –  он так и сказал! –  открыл свои сомнения, тревоги и страхи. Каждое слово, исходящее из его уст и летящее к ней в тот чарующий миг, было наполнено страстью. Скажи он: «Пойдем со мной», она пошла бы за ним на край света, скажи: «Надежды нет», ощутила бы полную безысходность. Поскольку он не сказал ни того ни другого, она услышала: «Таковы обстоятельства, будем жить, как они говорят». И еще услышала, что он, как и она, не то чтобы ангел, но стремится к свету. В тот момент она была на грани. Предложи он ей стать своей любовницей, она не раздумывая согласилась бы. Они и вправду стояли на краю пропасти.

Его воздержанность не только укрепляла ее склонность к целомудрию, но также возвращала ей видение мира –  полного добродетельных устремлений. Какое-то время после того разговора Валентайн опять мурлыкала себе под нос, потому что сама душа ее пела. Образ Тидженса вновь стал чист и прекрасен. Последние месяцы за обеденным столом в их конуре в Бедфорд-Парк она смотрела на него так же восхищенно, как когда-то за более блистательным столом в приходском доме. Рана, невольно нанесенная ей миссис Дюшмен, затянулась. Валентайн даже подумала, что безумные речи миссис Дюшмен в ту ночь –  следствие страха, не больше. Одним словом, Валентайн Уонноп вновь обрела уверенность, и мир ее опять стал простым и ясным.

Однако вспышка миссис Дюшмен, произошедшая неделю назад, возродила старые подозрения. Миссис Дюшмен по-прежнему внушала Валентайн глубокое уважение. Она никак не могла считать свою Эдит Эстель лицемеркой. Ведь она почти сделала успешного человека из этого бедняги Макмастера –  разве это не достижение? А еще не помещала душевнобольного мужа в больницу –  это вообще подвиг. Оба поступка однозначно заслуживали уважения. Валентайн знала, что Эдит Эстель по-настоящему ценит красоту, благоразумие и вежливость. Она ничуть не лицемерила, говоря об Аталанте и целомудрии.

Но в сильных личностях, как это видела Валентайн, всегда присутствует двойственность: сдержанные и серьезные испанцы срывают горло на бычьих боях, разумная и серьезная машинистка находит утешение в бульварных романах, а Эдит Эстель должна была изменить мужу и бранить любовника, как портовая торговка. Откуда берутся святые? Они борются с собой, и их лучшая сторона побеждает.

После прощальной сцены с Эдит Эстель все опять стало с ног на голову, и старые сомнения вернулись. Как могла сдержанная Эдит Эстель, рассуждала Валентайн, опуститься до нелепых обвинений в адрес Тидженса (вплоть до разврата и пьянства), а также до безумной клеветы в адрес самой Валентайн? Не иначе как под влиянием сильной страсти, вероятно, ревности. Это было единственным объяснением. Поразмыслив, как ей казалось, здраво, Валентайн почти полностью уверилась, что ее возлюбленный, отчаявшись добиться и слишком уважая ее саму, удовлетворил свои естественные мужские потребности с миссис Дюшмен, которая, очевидно, была этому только рада. Всю неделю Валентайн то принимала эту мысль, то отвергала. А к четвергу все стало неважно. Любимый покидал ее, войне не было конца, впереди простиралась нескончаемая череда забот и испытаний. Когда жить так безумно тяжело, разве столь уж важно, кто кому изменил? В четверг случились еще два события, на первый взгляд незначительные, но сильно пошатнувшие ее равновесие. Брат объявил, что приедет в увольнение домой на несколько дней, и Валентайн с ужасом поняла, что ей придется находиться в обществе человека, громогласно и грубо поносящего все, во что верил и за что собирался отдать жизнь Тидженс. Кроме того, она будет вынуждена сопровождать его на пьяные пирушки, мысленно отсчитывая минуты, приближающие Тидженса к страшной встрече с врагом на передовой. В дополнение ее матери поступил на зависть хорошо оплачиваемый заказ от одной из самых скандальных воскресных газет на серию громких статей о превратностях войны. Валентайн всегда была против пустой траты драгоценного материнского времени, но они отчаянно нуждались в деньгах –  особенно в связи со скорым приездом Эдварда. Времени, пожалуй, уйдет не так уж много, а обещанные газетой шестьдесят фунтов сильно облегчили бы их жизнь на несколько месяцев.

Однако Тидженс, обычно правая рука миссис Уонноп в таких вопросах, вдруг заупрямился. Он открыто высмеял, что было на него не похоже, как утверждала миссис Уонноп, темы, предложенные для двух первых статей –  «детей войны» и тот факт, что немцы вынуждены есть трупы собственных погибших.

– Это недостойно пера порядочного писателя, –  заявил он.

Число незаконнорожденных почти не увеличилось с начала войны, а в немецком языке существует два отдельных слова для обозначения человеческого трупа и туши лошади или другого домашнего скота, что доказывает безосновательность слухов.

– Больше не хочу об этом слышать! –  сказал Тидженс.

По поводу трупов Валентайн была с ним согласна, а насчет «детей войны» сохраняла гибкость взглядов. Если нет «детей войны», то им никак не повредит, если про них напишут, если есть –  возможно, даже пойдет на пользу. А вот матери точно нужны деньги –  этот довод пусть и не слишком благородный, но самый важный.

Оставалось упрашивать Тидженса, ибо Валентайн знала, что миссис Уонноп просто необходима его поддержка, хотя бы моральная. Если он не одобрит статью, пусть даже не слишком искренне, она откажется от работы и потеряет газету с приличными гонорарами. Утром в пятницу миссис Уонноп получила запрос от швейцарского журнала написать статью об историческом событии, связанном с восстановлением мира после Ватерлоо. Заплатят ничтожно мало, но издание вполне приличное, и миссис Уонноп попросила Валентайн позвонить Тидженсу –  как обычно в таких случаях, чтобы уточнить, до или после Ватерлоо вырабатывались условия мира на Венском конгрессе.

Валентайн набрала номер, как делала сотни раз, с огромной радостью предвкушая, может быть, в последний раз услышать голос Тидженса. На звонок ответили, Валентайн передала два сообщения –  про Венский конгресс и про детей войны. В ответ услышала следующее:

– Дорогая девушка, держались бы вы подальше. У моего мужа уже есть любовница –  миссис Дюшмен. Мне только вас не хватало.

Голос был механическим, лишенным человеческого тепла, он просто одно за другим произносил жестокие слова, будто нанося удары.

Видимо, какая-то часть Валентайн, ей самой неизвестная, давно ждала именно этих слов, потому что она будто со стороны услышала свой ответ, совершенно спокойный и невозмутимый:

– Вы, вероятно, приняли меня за кого-то другого. Будьте добры, передайте мистеру Тидженсу перезвонить миссис Уонноп, когда ему будет удобно.

Холодный голос произнес:

– Мой муж будет в Военном министерстве в четверть пятого. Там и поговорите о ваших «детях войны». Но советую оставить его в покое.

Трубку повесили.

Валентайн занялась обычными делами. Она слышала о виде кедрового ореха, очень дешевом и очень питательном или, по крайней мере, сытном. В их теперешнем положении они ценили каждый пенни, а также чувство сытости, поэтому она обошла в поисках заветных орехов несколько магазинов. Когда она с покупкой вернулась в их конуру, Эдвард уже был там. Он выглядел довольно подавленно. Принес с собой кусок мяса –  часть отпускного пайка. Чистил свою матросскую форму перед джазовой вечеринкой, куда собирался вечером повести сестру.

– Там наверняка будет куча пацифистов-отказников, тебе понравится, –  аргументировал он.

Валентайн поставила мясо –  дар небесный, хоть и немного жилистый, –  тушиться в овощном рагу. Поднялась к себе печатать.

Она размышляла о жене Тидженса. До этого момента Валентайн почти совсем о ней не думала. Сильвия казалась ей нереальным, таинственным, почти мифическим существом. Сияющая и величавая, как прекрасный олень. Она оказалась жестокой. Должно быть, исполнена злобы по отношению к самому Тидженсу, иначе не стала бы раскрывать его личные тайны первой встречной. Ведь она не могла, даже если удачно делала вид, наверняка знать, с кем разговаривает. Так не делают. С другой стороны, подставила щеку для поцелуя миссис Уонноп. Очень мило. Так тоже не делают. Тем утром телефон звонил несколько раз. Валентайн предоставляла матери брать трубку.

Затем надо было приготовить ужин –  на это ушло три четверти часа. Было приятно наконец на славу накормить мать –  рагу получилось густое, усиленное фасолью. Сама она есть не могла, но этого, к счастью, никто не заметил. Мама сказала, что Тидженс еще не звонил –  нехорошо с его стороны.

– Что, немцы еще не убили этого увальня? –  вмешался Эдвард. –  Ах да, его пристроили в безопасное местечко.

Валентайн с ужасом поглядывала на телефон на комоде, он мог позвонить в любой момент. Эдвард продолжал рассказывать смешные истории о том, как они подшучивали над младшими офицерами на тральщике. Миссис Уонноп внимала вежливо, но отстраненно, как увещеваниям коммивояжера. Эдвард пожелал свежего пива и извлек из кармана монету в два шиллинга. Он, похоже, сильно огрубел. Хотя, возможно, так только казалось. В те времена все очень огрубели –  по крайней мере снаружи.

С большим кувшином она отправилась в разливной отдел ближайшего паба –  чего раньше ей делать не приходилось. Даже в Илинге хозяйка не позволяла посылать ее в паб –  поварихе приходилось ходить за пивом к ужину самой или просить, чтобы его доставили на дом. Возможно, хозяйка лучше следила за домом, чем думала Валентайн, это была добрая женщина, но очень слабая здоровьем, почти весь день проводившая в постели.

При мысли об Эдит Эстель в объятиях Тидженса Валентайн охватывала жгучая ревность. Разве миссис Дюшмен недостаточно ее верного евнуха? Миссис Тидженс сказала: «Миссис Дюшмен его любовница», она не сказала «была». А вдруг она и сейчас с ним?

Занятая своими мыслями, Валентайн даже не волновалась, покупая пиво в разливном отделе. Оказалось, этот отдел ничем не отличался от других, разве что запахом пива и древесной стружки.

Нужно сказать: «Четверть галлона лучшего горького пива», и толстый вежливый продавец с маслянистыми волосами и в белом фартуке возьмет деньги и наполнит кувшин. Ничего особенного. Но как грубо Эдит Эстель обзывала Тидженса! Целая шапка пены, не расплескать бы по дороге… Между прочим, это еще одно доказательство. Некоторые женщины обзывают бывших любовников, и чем глубже были чувства, тем сильнее ярость. Вот оно, «post coitum triste». Печаль, о которой говорил несчастный Дюшмен.

Брат Эдвард долго и неразборчиво рассуждал сам с собой, где лучше встретиться с сестрой в половине восьмого, чтобы хорошенько отметить побывку. Она нервно ловила в его речи названия ресторанов. Потом он, радостно и слегка пошатываясь –  четверть галлона многовато для парня, сошедшего с минного тральщика, где совсем нет выпивки, –  заявил, что они встретятся в семь двадцать на Хай-стрит и пойдут в паб, а потом отправятся танцевать. В клуб. «Боже мой, –  вдруг подумала Валентайн, –  а вдруг Тидженс меня позовет? Разделить с ним последнюю ночь. Ведь он мог бы. Сейчас все огрубели –  снаружи».

Брат вывалился из дома, хлопнув дверью так, что черепица на крыше их ветхой конуры встала дыбом, а потом легла обратно.

Валентайн, поднявшись к себе, стала перебирать свой гардероб. Она никак не могла сосредоточиться, кидая платья на кровать как простые тряпки. Внизу бешено звонил телефон. Она услышала радостный голос матери:

– Ах, это вы!

Захлопнув дверь, она с шумом выдвигала и задвигала ящики комода. Голос снизу доносился неразборчиво. Затем стал громче, мама что-то спросила. Затем она расслышала: «Не втягивать ее в неприятности? Да, конечно!» Затем опять что-то неразборчивое и наконец:

– Валентайн! Валентайн! Спускайся! Разве ты не хочешь поговорить с Кристофером? Валентайн!

Затем с новой силой:

– Валентайн! Валентайн! Валентайн!

Как будто она комнатная собачка. Слава небесам, нижняя ступенька заскрипела. Значит, миссис Уонноп повесила трубку.

– Спускайся! Мне нужно кое-что рассказать! –  кричала миссис Уонноп снизу. –  Наш дорогой мальчик спас меня. Он всегда меня спасает. Что я буду без него делать?

«Спасает других, но не смог спасти себя», –  грустно подумала Валентайн.

Валентайн схватила свою школьную фетровую шляпку, решив, что не будет ради него наряжаться. Пусть принимает ее как есть! Спасти себя он не смог. Зато имеет успех у женщин. Он тоже загрубел. Возможно, только снаружи. Она сбежала вниз по ступеням.

Мать удалилась в маленькую гостиную –  три на три метра, с трехметровым, слишком высоким для крохотной комнатки потолком. В гостиной стоял диван с подушками. Возможно, голова Валентайн опустится на эти подушки. Если он проводит ее домой. Поздней ночью.

– Чудесный человек! –  говорила мама. –  Подал идею для статьи про «детей войны». Если Томми порядочный, он не захочет оставлять девушку в беде, а если нет –  рискнет, потому что это может быть его последним шансом.

«Это послание для меня. Какой из двух вариантов мне подходит?» –  подумала Валентайн, машинально поправляя подушки.

– Он передавал привет. Как им, должно быть, гордилась мать! –  воскликнула миссис Уонноп и удалилась в свой крошечный, как мышиная норка, кабинет.

Валентайн бежала по разбитым плиткам садовой дорожки, на ходу придерживая на голове фетровую шляпку. Она посмотрела на часы –  два сорок пять, если она хочет добраться до Военного министерства к четырем пятнадцати (шестнадцати пятнадцати, как сейчас говорят), надо идти быстро. Пять миль до Уайтхолла. Пять обратно. И неизвестно еще, что ее там ждет. Потом две с половиной мили до Хай-стрит, где надо быть к половине… двадцати? Двенадцать с половиной миль за меньше чем пять часов. Потом еще три часа танцевать. И успеть переодеться до ужина. Да, тут нужна хорошая спортивная подготовка.

«Что ж, я в прекрасной форме», –  с горечью подумала она, представив ряды девушек в синих свитерах с мужскими галстуками. Поддержание у них спортивной формы сделало невероятно спортивной ее саму. Ей подумалось: сколько из этих девушек еще до конца года заведут любовника? Сейчас август. Хотя, возможно, ни одна. Благодаря ее, Валентайн, урокам.

«Ах, была бы я женщиной более легкого поведения, с мягким телом и пышной грудью. И благоухала бы духами».

Однако ни Сильвия Тидженс, ни Эстель Дюшмен не отличались мягкостью. Духами они, правда, иногда пахли. Однако вряд ли согласились бы отшагать двенадцать миль, чтобы сэкономить несколько пенсов, а потом еще танцевать всю ночь. А она –  пожалуйста! Все потому, что в хорошей спортивной форме. Может быть, как раз это его и останавливает. Она, наверное, излучает трезвость, целомудрие и воздержанность, и он, как порядочный Томми, отправляясь на смерть, не хочет оставлять девушку в беде. Но ведь Тидженс, как выяснилось, настоящий бабник. Интересно, откуда она набралась таких слов?

На скудном августовском солнце мимо проносились серые ряды домов. Когда сильно задумаешься, время летит быстрее –  вот газетный киоск на углу, а вот уже коробки с луком у продуктового магазина на следующем перекрестке.

Она подошла к Кенсингтонским садам с севера, оставив позади захудалые лавки. Теперь ее окружали бутафорские на вид аллеи, газоны и ручейки. Люди, прогуливающиеся по ненатуральной траве, тоже были бутафорскими. Не настоящими. Пастеризованными –  вот правильное слово! Как обезжиренное молоко, лишенное витаминов. Если она сэкономит несколько пенсов на транспорте, получится приличная сумма, чтобы вложить в наглую или сочувствующую руку таксиста, когда тот поможет довести брата до дверей конуры. Эдвард будет мертвецки пьян. На такси у нее пятнадцать шиллингов. Если дать несколько пенсов сверху, получится щедро. Какой день впереди! Некоторые дни длиннее жизни.

Она скорее умрет, чем позволит Тидженсу заплатить за такси.

Интересно, почему? Один таксист довез их с Эдвардом до самого Чизика и отказался брать с нее деньги. Валентайн тогда ничуть не обиделась. Она все же заплатила, но не оскорбилась предложением. Добросердечный малый растрогался при виде подвыпившего морячка и его миловидной сестрицы –  может быть, он и не поверил, что она его сестра. Тидженс тоже добросердечный. Какая, в сущности, разница? А что будет потом? Мама спит как убитая. Брат пьян до беспамятства. Час ночи. Тидженс ей не откажет. Темнота. Подушки. Валентайн вспомнила, что взбила их перед уходом. Подсознательно. Темнота. Беспробудно спящая мать и пьяный брат. Ужасно! Как все это отвратительно! История в духе Илинга. После такого можно смело считать себя удобрением для кладбищ. Кто она, Валентайн Уонноп? Ну допустим, дочь своих отца и матери. А помимо этого? Ничтожество!

Адмиралтейство наверняка уже шлет телеграммы. А брат пока дома, потихоньку пьянеет и ругает правительство. Мигающие сигналы радиопередач над холодными морями временно его не касаются. Пока она бежала к пешеходному островку, автобус проехал в сантиметре от нее, буквально задев ее юбку. Возможно, так было бы лучше. Но у нее не хватит смелости.

Она разглядывала упорядоченные в алфавитном порядке списки погибших под зеленым навесом, которым обычно накрывают птичьи кормушки. Сердце ее остановилось. А раньше она просто задыхалась. Кажется, она сходит с ума. Или умирает? Повсюду смерть. Не только смерть –  ожидание. Осознание, что скоро ты расстанешься с жизнью. В один миг ты здесь, и вот тебя уже нет. Каково это? Она, кажется, уже поняла. Ей тоже предстоит расставание. В этот миг он рядом, а в следующий… Она взволнованно дышала. Вдруг он не придет?

И вдруг –  Тидженс, на фоне унылых каменных стен. Валентайн, подбежав к нему, заговорила с яростью. Столько смертей! Это все он виноват. Он и ему подобные. Оказалось, у Тидженса был брат. Более смуглый, чем Тидженс. Он тоже, без сомнения, виноват. Но Тидженс! Тидженс! Невозмутимо смотрел ей прямо в глаза. Как такое возможно? Как в песне: «Ясный взор твой, светлый ум, милые уста…»[72]. Светлый ум немного помутился. Уста? Конечно, милые. Что касается взора… Вряд ли он смотрел бы на нее так, если бы не…

Она решительно схватила его за рукав –  он ей сейчас нужнее, чем смуглому брату, –  судя по одежде, даже не военному. Она должна была задать ему вопрос. Ответь он: «Да, все это правда», она сказала бы: «Возьмите меня тоже. Чем я хуже их? Пусть у меня тоже будет ребенок». Валентайн хотела ребенка. Готова была обрушить лавину доводов. Слова уже вертелись на языке. Затуманенный ум и покорное тело. Это про нее!

Тидженс смотрел поверх ее головы, на карнизы каменных зданий. Она тотчас стала прежней Валентайн Уонноп, ему не понадобилось говорить ни единого слова. Зачем? Разве слова могут доказать очевидную невиновность или усилить и без того сильное чувство? Он мог бы с тем же успехом перечислять названия железнодорожных станций. Его глаза, ясное лицо, расслабленные плечи –  вот что его оправдало.

– Разумеется, нет! Я считал, что вы меня лучше знаете, –  сказал он сердито и резко.

Это было самое прекрасное признание в любви, которое она могла себе представить. Тидженс отмахнулся от нее, как от мухи. Слава богу, он, кажется, вовсе не слушал.

Она была прежней Валентайн. «Чик-чирик!» –  пели зяблики. Колосья высокой травы касались ее юбки. Ум был ясным, а тело сильным. Оставался один вопрос –  как Сильвия Тидженс относится к мужу? Вернее сказать, хорошо ли она к нему относится? Внутри у Валентайн все улеглось, как будто сняли с огня кастрюлю. Как у Россетти. «Стихли воды в час вечерний»…[73] Впрочем, это все глупости. Светило солнце, и у Тидженса оказался очень милый брат. Он мог его спасти. Транспорт! Какое чудесное, оказывается, слово! Ее охватило теплое чувство, будто это был ее собственный брат –  лучший на свете. И как он похож на Тидженса –  они как будто сделаны по одной выкройке из разного материала. И все же он совсем другой. Ее переполняла благодарность к одному брату, который столько для нее сделал, и к другому, который не сделал ничего.

Порой судьба бывает необыкновенно благосклонна. Поднимаясь по ступеням, она услышала благословенное слово «транспорт». Марк мило, по-семейному, сказал: «Мы пристроим Кристофера в транспортную службу». Транспорт войскового звена –  о существовании других служб Валентайн даже не слышала. Это тоже показалось ей добрым знаком. У их поденщицы, не умеющей читать и писать, был сын –  сержант линейного полка.

«У меня хорошие новости, хоть я и устал как собака, –  писал он матери. –  Я заслужил медаль за безупречную службу. Поэтому меня назначили старшим сержантом, и я теперь отдохну в транспортной службе. Самое теплое местечко во всем этом чертовом балагане».

Валентайн читала письмо среди немытой посуды и тараканов. Вслух! Она ненавидела все, что касалось фронта, но что поделаешь –  надо было проявить милосердие. Пришлось читать. Теперь же она благодарила бога. Сержант успокаивал мать, просто и откровенно описывая свои будни: он распределял лошадей и повозки для нарядов на работы, следил за порядком в конюшнях.

«А еще наш командир – заядлый рыбак. Где бы мы ни встали, всегда расчистит участок от травы, огородит столбиками, и не приведи господь ступить туда ногой! Он там часами тренируется забрасывать удочку на форель и лосося. Так что ты за меня не волнуйся –  говорю же, тут теплое местечко», –  с торжеством закончил письмо сержант.

И вот она, Валентайн Уонноп, чинно сидит на твердой скамье у стены –  типичная представительница среднего класса, точнее, его верхушки (Уоннопы принадлежали к старинному, хоть и обедневшему роду). Волны посетителей катятся от входной двери, разбиваясь о стойку приемной. За стойкой стоят два дежурных: один всегда приветливый, другой вечно недовольный. Рядом с Валентайн сидит ее новоиспеченный родственник –  искоса поглядывает бульдожьими глазами, смущенно вертит в руках зонт, всячески пытаясь добиться ее расположения. Она не понимала, почему Марк Тидженс так мил с ней, но у нее было чувство, что скоро она узнает причину.

Ее занимала интересная, почти математически точная закономерность. Сейчас она приличная англичанка среднего класса: синий свитер, фетровая шляпка, черный шелковый галстук и состоятельная матушка. Ни одной неподобающей мысли в голове. И возлюбленный ее безупречно чист. А еще десять, даже пять минут назад она была… Она уже плохо помнила кем. А он! Даже слово подобрать трудно. Просто быком-осеменителем! Сейчас, протяни он к ней руку, она отпрянет, как от огня. Но ведь он не протянет.

Все правильно и в то же время нелепо. Они словно на детских качелях: когда один касается земли ногами, другой зависает в воздухе. Так и есть! Жаль, нет времени додумать аналогию. Но ведь и вправду похоже. Один на земле, другой в воздухе –  всегда на противоположных концах, никогда не вместе.

Марк говорил, все быстрее вертя зонт:

– Итак, ежегодный доход вашей матери составит пятьсот фунтов.

Новость вмиг наполнила Валентайн спокойствием, хотя, в общем, ничуть не удивила. Этого можно было ожидать. Мистер Тидженс-старший –  честный человек, и он много лет назад дал обещание. Пока он был жив, ее талантливая матушка неустанно продвигала политические взгляды мистера Тидженса, работая в его газете. Он должен был ей отплатить. Что и сделал. Без излишеств –  как порядочный и разумный человек.

Марк Тидженс, склонившись, протягивал Валентайн листок бумаги.

– Мистер Рикардо? –  обратился к нему подошедший коридорный.

– Он ушел, –  ответил Марк и продолжил: –  Ваш брат… получит деньги позже. Когда станет костоправом. Там хватит, чтобы обзавестись неплохой частной практикой.

Марк хмуро глядел на нее, нервно покусывая ручку зонта.

– Теперь по поводу вас. Две-три сотни. В год, разумеется. Доход –  в вашем распоряжении. –  Он вновь замялся. –  Боюсь только, Кристоферу это не понравится. Он меня убьет. Лично я для вас не пожалел бы… ничего, –  Марк сделал широкий жест рукой, обрисовывающий золотые горы. –  Я знаю, вы не дадите ему сбиться с пути. Только вы и можете ему помочь, бедняге.

– Убьет вас? –  удивилась Валентайн. –  Но почему?

– Ну, ходят слухи… Конечно же, лживые.

– Ему про вас что-то наговорили? Может быть, из-за раздела наследства?

– Нет, совсем наоборот.

– Значит, слухи о нем! –  воскликнула Валентайн. –  И обо мне!

– Только вы не сомневайтесь, пожалуйста, –  волновался Марк. –  Я вам верю.

Он вдруг перешел на поэтический слог:

– Вы чище утренней росы, мисс Уонноп. –  Глаза его вылезли из орбит, как у попавшей на сушу рыбы. Он вертел шеей в тугом воротничке. –  Умоляю вас, не обращайте внимания на… на его жену. Она ему не подходит. Влюблена в него до чертиков. Но совершенно не подходит. Вы единственная, кто… –  Марк едва сдерживал слезы.

Валентайн вдруг пришло в голову, что она уже потеряла слишком много времени в этом гиблом месте. Домой придется ехать на поезде. Это еще пять пенсов. Хотя какая теперь разница? У мамы будет пятьсот фунтов в год. Сколько это раз по пять пенсов?

Марк тем временем, повеселев, продолжал:

– Итак, вашей матушке выделено пятьсот фунтов в год. Как вы думаете, этого хватит на отбивные для Кристофера? Доход –  в вашем распоряжении, а капитал после ее смерти –  полностью ваш по праву наследования. –  Лицо его светилось надеждой.

Этот разговор все расставил для Валентайн на свои места. Теперь она поняла, что означала фраза миссис Дюшмен: «В нашем положении… мы не можем потворствовать…»

Эдит Эстель была совершенно права. Нельзя было этого от нее ожидать. Она столько вложила, чтобы казаться порядочной и безупречной. Нельзя требовать от друзей жертвовать ради тебя жизнью. На подобное безумие способен только Тидженс.

Она сказала Марку:

– Кажется, весь мир сговорился –  свести нас вместе.

– Кристофер заслужил свое кресло у камина, баранью отбивную и даже стаканчик хорошего рома, –  с воодушевлением подхватил Марк. –  Черт подери! Да вы просто созданы для него! Чего же удивляться, что люди вас сводят? Им больше ничего не остается. Если бы вы не существовали, пришлось бы вас выдумать. Как Данте с этой, как ее? Беатриче! Есть такие пары.

– Словно тисками. Сводят вместе. Непреодолимо. Разве мы не сопротивлялись давлению?

Лицо Марка исказилось паникой, глаза опять стали вылезать из орбит.

– Вы же на меня не обижаетесь? –  прошептал он хрипло. –  Я не хотел оказать ему медвежью услугу.

Кристофер Тидженс в потрепанном мундире цвета хаки –  жена испортила его лучшую форму –  внезапно вырос за спиной, пока Валентайн была повернута к Марку. Он вышел из-за кафедры и приблизился к их скамье:

– Пойдемте! Пора уходить отсюда.

«Откуда отсюда? –  подумала Валентайн. –  И куда?»

Они двинулись вниз по лестнице, братья шли по обе стороны от нее в полушаге позади, будто она была важной персоной или заключенной. Тем же порядком процессия достигла арки и на выходе остановилась. Поверх ее головы братья обменялись неразборчивыми, но дружелюбными репликами. Они пересекли Уайтхолл, где совсем недавно автобус задел ее юбку, в несколько приемов, пережидая поток машин на пешеходных островках. Под аркой, в величественном обрамлении камня и гравия, братья остановились, повернувшись друг к другу лицом.

– Руки пожимать не будем? –  хмыкнул Марк.

– Нет, зачем? –  откликнулся Кристофер.

– Ой, пожмите, пожалуйста, –  не выдержала Валентайн.

Что-то вещали радиопередатчики. В одном из баров Пикадилли пил ее брат. Люди все больше грубели –  снаружи, а не внутри.

– На твоем месте я подумал бы, –  сказал Марк. –  Тебя могут убить. Тогда ты умрешь с мыслью, что не подал брату руки на прощанье.

– Пожалуй… –  ответил Кристофер.

Валентайн растрогала эта суровая северная нежность, а Тидженс вдруг крепко ухватил ее под локоть. Они прошли мимо лебедей. Или это были утки? Она уже не помнила. И сели на скамью, кажется, под ивой. Он произнес, слегка задыхаясь, как выброшенная на сушу рыба:

– Я хочу провести эту ночь с вами. Я уезжаю завтра в восемь тридцать с вокзала Ватерлоо. Вы согласны?

– Да! –  ответила Валентайн. –  Подъезжайте к клубу «N» около двенадцати. Надо будет проводить брата домой. Он будет пьян.

Ей хотелось сказать: «О, дорогой мой! Я так этого ждала!», но сказала она следующее:

– Я взбила подушки.

«Что же я такое ляпнула? –  тут же ужаснулась она. –  Все равно что ветчина в кладовой в синей чашке. Никакой нежности».

Она шла по красиво выложенной дорожке, огороженной низкими заборчиками, и горько плакала. Старый бродяга с красными слезящимися глазами и седой редеющей бородой, лежа на траве, с любопытством поглядывал на нее. Он воображал себя единоличным хозяином парка.

«Вот бабы!» –  презрительно фыркнул он про себя, злобно сплюнув. Потом изрек в пустоту загадочное:

– Тут уж каждому свое.