Марк Тидженс, смущенно помахивая зонтиком, прочно надвинув котелок на глаза для большей устойчивости, прогуливался по двору рядом с плачущей девушкой.

– Не слишком ругайте старину Тидженса за милитаристские взгляды. Помните, он завтра уезжает на фронт, и он один из лучших.

Она быстро взглянула на него полными слез глазами.

– Один из лучших, –  повторил Марк. –  Человек, который ни разу в жизни не соврал и не совершил бесчестного поступка. Вы уж будьте умницей, не обижайте его. Это, знаете ли, ваш долг.

Девушка ответила, не поворачиваясь:

– Я бы жизнь за него отдала.

– Знаю, –  сказал Марк. –  Вы хорошая девушка, сразу видно. Подумайте только. Он ведь, в сущности, жертвует жизнью ради вас. Ну и ради меня тоже. Если рассматривать его поступок под этим углом…

Он неловко, но настойчиво придерживал ее за локоть, еле нащупывая тонкую руку в рукаве синего пальто. «Боже! Любит Кристофер тощих. Ему нравятся спортсменки. А эта вообще…» Он не смог мысленно подобрать эпитет для описания спортивности мисс Уонноп, но неожиданное сближение с братом и его девушкой вызывало приятное чувство.

– Вы ведь не уйдете? –  спросил он. –  Хотя бы скажете доброе слово на прощание? Подумайте только –  Кристофер может погибнуть. А он ведь даже не убил ни одного немца. Служил офицером связи. Провел все время на складах. Там знаете чем занимаются? Смотрят, как бы урезать солдатам пайки. Чтобы мирному населению больше досталось. Вы же не против? К убийству немцев он вообще не имеет отношения.

Он почувствовал, как она слегка прижала его руку к теплому боку.

– А сейчас куда его пошлют? –  спросила она дрогнувшим голосом.

– Я потому и пришел, –  сказал Марк. –  Зайду к старине Хогарту. Знаете его? Старый генерал Хогарт. Пусть пристроит его на перевозки. Тоже небезопасно, конечно. Но хоть что-то. Хотя бы без фанфар. И проклятых немцев убивать не придется. Прошу прощения, если вам нравятся немцы.

Она, высвободив руку, взглянула ему в лицо.

– Ах, значит, вы не хотите ему военной славы? –  Она слегка порозовела, глядя на собеседника широко раскрытыми глазами.

– Конечно нет! Зачем ему это? –  ответил Марк, а про себя подумал: «Ну и глазищи у нее! Шея и плечи хороши. И грудь тоже, и бедра что надо, ноги ровные, щиколотки аккуратные. Стоит ровно, ступни не слишком большие. Рост приличный –  где-то пять футов четыре дюйма. Хороша лошадка!»

Вслух он продолжил:

– Черт возьми, зачем ему в солдаты? Он наследник Гроуби. Разве этого мало?

Дав ему закончить осмотр, она в свою очередь крепко ухватила собеседника под руку и увлекла по направлению ко входу.

– Поспешим! Пусть оформляют в перевозки. Пока он еще не уехал. Тогда мы будем знать, что он в безопасности.

Марка озадачил ее наряд. Деловое, темно-синее, короткое платье. Белая блузка с черным мужским галстуком из шелка. Фетровая шляпка с монограммой спереди.

– Вы и сами в форме. Разве совесть позволяет вам работать на военные нужды?

– Нет. Просто у нас нет денег. Я даю уроки гимнастики в одном солидном заведении, чтобы иметь честный заработок. Поторопитесь, пожалуйста.

Марку льстило, что его так крепко держат под руку. Он даже специально немного упирался, замедляя шаг, чтобы она его тянула. Ему нравилось, что его упрашивает красивая женщина, вдобавок девушка Кристофера.

Он сказал:

– Несколько минут ничего не решат. Их все равно неделями держат на базе до отправления на передовую. Пристроим, не сомневайтесь. Подождем его в коридоре.

Он сказал благожелательному служащему за конторкой, что через пару минут желает видеть генерала Хогарта. Однако сообщать о нем пока не нужно. Он еще подождет.

Затем Марк неловко опустился на деревянную скамью рядом с мисс Уонноп; они будто сидели на набережной, наблюдая, как волны посетителей накатывают на конторку. Садясь, она слегка подвинулась, давая ему место, –  это было приятно.

– Вы давеча сказали «у нас нет денег». Вы имели в виду, у вас с Кристофером?

– У нас с мистером Тидженсом? –  воскликнула она. –  Нет, что вы! У нас с мамой! Газета, для которой она писала, закрылась, когда умер ваш отец. Полагаю, это он ее финансировал. Мама ни за что не пойдет в свободные корреспонденты после стольких лет упорного труда.

Марк смотрел на нее своими большими бульдожьими глазами.

– Свободные корреспонденты? Первый раз о таких слышу, –  сказал он. –  Однако вы с матерью не должны ни в чем нуждаться. Назовите сумму. И прибавьте немного на Кристофера –  чтобы изредка угощать его бараньей отбивной.

Она словно пропустила последнее замечание мимо ушей. Марк настойчиво продолжал:

– Послушайте! Я не ради личных интересов. Я не пожилой ухажер, добивающийся вашего внимания. Хотя, видит бог, вы правда восхитительны. Однако мой отец хотел позаботиться о вашей матери.

Ее лицо, обращенное к нему, окаменело.

– Вы же не хотите сказать…

– Не перебивайте, тогда быстрее узнаете, что я хочу сказать. Меня нельзя сбивать с мысли. Итак, мой отец хотел позаботиться о вашей матери. Чтобы она писала книги, а не работала в газетах. Я лично не вижу, в чем разница, но так он сказал. И о вас он тоже хотел позаботиться. Вы же не обременены обязательствами? Бизнесом… вроде безнадежно убыточной шляпной лавки? Девушки это любят.

– Нет, я только преподаю. Но говорите же!

В первый раз в жизни Марк Тидженс слегка убыстрил ход повествования в угоду слушателю.

– В общем, считайте себя обеспеченной. Мой отец оставил вашей матушке неплохое состояние.

– Неужели? Правда? Все-таки оставил? Слава богу!

– Вам тоже, –  продолжал Марк. –  Если, конечно, Кристофер не будет против –  он иногда ужасно щепетилен. И вашему брату на врачебную практику. Вы не падаете в обморок? –  уточнил он.

– Нет. Я не падаю в обморок. Я просто пла́чу.

– Тогда замечательно! Это моя сторона сделки. Теперь о вашей. Я хотел бы, чтобы у Кристофера был дом, где его ждет отбивная и кресло у камина. И поддержка. Вы его поддержите. Я вижу. Я хорошо знаю женщин.

Девушка плакала, тихо и непрерывно. В первый раз с того момента, как немцы пересекли границу с Бельгией в местечке под названием Жамниш, она немного расслабилась.

Все началось с возвращения миссис Дюшмен из Шотландии. Та сразу же, несмотря на поздний час, послала за мисс Уонноп. Горели свечи в высоких серебряных подсвечниках; в тусклом свете на фоне обитых дубом стен ее подруга напоминала мраморную статую –  бледная, с остановившимся взглядом и распущенными волосами. Наконец, она спросила резким, механическим голосом:

– Скажи мне, как избавиться от ребенка? Ты же была прислугой. Ты должна знать.

Это было огромным потрясением и переломным моментом для Валентайн Уонноп. До того дня жизнь ее текла спокойно, омрачаясь лишь чувствами к Кристоферу Тидженсу. Однако она рано научилась обходиться без желаемого, и мир виделся ей местом лишений, высоких устремлений и самопожертвования. Тидженс должен был остаться для нее лишь гостем и излюбленным собеседником матери. Она была совершенно счастлива принимать его в доме, в основном хлопоча на кухне и поднося чай. Кроме того, она много времени уделяла заботе о матери; погода в основном была хорошей, а место, где они жили, по-прежнему радовало глаз. Также радовало отменное здоровье, прогулки на смирной лошадке, которой Кристофер заменил норовистую кобылу Джоэла, и успехи брата в Итоне. Он получил столько стипендий и наград, что, поступив в колледж Магдалины, уже почти не зависел от матери. Прекрасный, веселый молодой человек, который наверняка прославит университет в спортивных состязаниях, если, конечно, его не выгонят из-за политических причуд. Он был коммунистом!

В пасторском доме обычно находились одни Дюшмены, вернее, миссис Дюшмен, а в большинство выходных Макмастер останавливался где-то поблизости.

Страсть Макмастера к Эдит Эстель, так же как и страсть Эдит Эстель к Макмастеру, казалась Валентайн необыкновенно красивой. Их окружал ореол воздержанности, изящных цитат и терпеливого ожидания. Сам Макмастер казался ей малоинтересным, но она приняла его без колебаний, как возлюбленного Эдит Эстель и друга Кристофера Тидженса. Макмастер говорил в основном банальности; цитаты использовал уместные, но не яркие. Однако она не ставила его под сомнение, как не задумываешься о надежности локомотива, садясь в поезд. Локомотив проверили надежные люди.

Теперь же, глядя на обезумевшую миссис Дюшмен, Валентайн поняла: ее подруга, которую она боготворила и в которую верила свято, как в восход солнца, была любовницей Макмастера почти с первого дня их знакомства. Оказалось, что миссис Дюшмен бывает совсем иной –  злобной и ужасно грубой. Она в ярости металась вдоль дубовых стен при свете свечей, с ненавистью выкрикивая ругательства. Вот олух! Неужели не мог позаботиться? Грязный рыбак, нищета портовая!

Серебряные подсвечники и обитые полированным деревом стены не вязались с ее новым образом.

За свою бытность черновой прислугой в Илинге Валентайн многое узнала о плотских нуждах и излишествах, свойственных людям, да и как иначе в обществе пьяницы-кухарки, немощной хозяйки и трех переедающих господ? Подобно бедному работяге, мечтающему о красивой жизни, Валентайн, лежа ночами в каморке под лестницей, представляла себе обетованную землю (далеко-далеко от Илинга и обжирающихся чиновников), где живут люди праведные, чистые помыслами, благоразумные и бескорыстные.

До той страшной ночи она думала, что нашла таких людей. Представляла себе прекрасные умы, которые собираются вокруг ее друзей в Лондоне. Хотела забыть Илинг, как страшный сон. Тидженс как-то сказал, что люди делятся на два типа –  созидательные умы или наполнение гробов. Где же эти созидательные умы? Что станет с прекрасным чувством к Тидженсу, которому она до сих пор не смеет дать имени? Будет ли ее сердце по-прежнему петь, когда она готовит чай, а он работает в кабинете матери? Что будет с его –  тоже безымянным –  чувством? Неужели нельзя сохранить его, не переходя черты, мучал ее вечный вопрос. Глядя, как мечется при свете свечей мертвенно-бледная и растрепанная миссис Дюшмен, Валентайн сказала себе: «Нет. Тигр, затаившийся в траве, рано или поздно прыгнет».

Тидженс, тихо сидящий на противоположном конце стола, долгие взгляды, которые он бросал на нее украдкой от матери… Может быть, его голубые навыкате глаза на самом деле –  глаза опасности? Желтые, с узким вертикальным зрачком, готовым расшириться и блеснуть зеленью.

Эдит Эстель нанесла ей непоправимый ущерб –  нельзя, пережив такое глубокое потрясение, остаться прежней. Много лет уйдет, чтобы оправиться. Тем не менее она просидела с миссис Дюшмен до самого утра, когда та, рухнув в кресло, отказалась двигаться и разговаривать. И впоследствии Валентайн не ослабила заботы о подруге.

На следующий день началась война. Непрекращающийся кошмар; не отпускающий ни днем ни ночью ужас. Все началось утром четвертого числа, когда брат вернулся из коммунистического летнего лагеря в районе Бродс. Он был сильно пьян, на нем была немецкая фуражка. Он провожал друзей-немцев на поезд. Она никогда раньше не видела пьяного мужчину –  еще одно открытие.

Наутро брат протрезвел, но стало только хуже. Красивый смуглый парень, похожий на отца, но с крючковатым материнским носом, слегка неуравновешенный –  не до безумия, конечно, но слишком резкий в суждениях. Преподаватели на летних курсах яростно придерживались самых разных мнений. До войны разногласия не имели большого значения. Мать писала для консервативной газеты; брат, когда бывал дома, редактировал статьи для оксфордского протестного журнала. Мама только посмеивалась.

Война все изменила. Обоих охватила жажда крови, они почти не видели друг друга. Воспоминания о первых днях войны останутся с Валентайн навсегда: в одном конце комнаты уже стареющая мать рухнула на колени, не подумав о том, как будет подниматься, и хриплым голосом молит бога дать ей возможность своими руками задушить, замучить, кожу спустить с существа под названием «кайзер»[67]. В другом конце брат, высокий, смуглый, хмурый и язвительный, сжав кулаки, клянет британских солдат на чем свет стоит, желая им гибнуть тысячами в страшных муках. Оказалось, что коммунистический лидер, которого поддерживал Эдвард, не сумел посеять смуту в рядах британской армии. Если точнее, потерпел полный провал –  над ним просто-напросто посмеялись, даже не попытавшись из уважения застрелить или утопить. Эдвард решил, что в войне виноваты британские военные. Если бы эти презренные наемники отказались драться, то и остальные миллионы солдат, запуганных и силой согнанных на поле боя, мигом побросали бы оружие.

Тидженс сильно выделялся в общем безумии. Он испытывал сомнения. Валентайн сама слышала –  он не раз озвучивал их матери, которая с каждым разом слушала все неохотней. Однажды миссис Уонноп спросила:

– А что думает ваша жена?

– О, миссис Тидженс поддерживает немцев. То есть не совсем так. Некоторые ее друзья-немцы оказались в плену, и она о них заботится. Однако большую часть времени проводит в монастыре, читая довоенные романы. Мысль о боли и страданиях для нее непереносима. Я не могу ее винить.

Миссис Уонноп уже потеряла интерес, зато ее дочь слушала внимательно.

Для Валентайн Уонноп война превратила Тидженса из романтического героя в живого человека –  война и разочарование в миссис Дюшмен. Он словно стал менее непогрешимым. Сомневающийся человек гораздо более человечен, он тоже нуждается в еде, и пуговица вон болтается. Она даже подшила ему пуговицу на перчатке.

Однажды в пятницу на приеме у Макмастера у них состоялся долгий разговор –  впервые после ночной поездки и аварии.

С тех пор как Макмастер начал проводить литературные пятницы –  задолго до начала войны, –  Валентайн сопровождала миссис Дюшмен в город утренним поездом и обратно домой вечером. Валентайн разливала чай, миссис Дюшмен курсировала по большой, уставленной книгами гостиной среди литературных талантов и известных журналистов.

В тот раз –  сырым и холодным ноябрьским днем –  почти никто не пришел, потому что в предыдущую пятницу было необычайно много гостей. Макмастер и миссис Дюшмен отвели некоего архитектора, мистера Спона, в столовую, чтобы показать ему редкий набор эстампов Пиранези[68], который Тидженс где-то раздобыл для Макмастера. Мистер Джегг и миссис Хавиленд сидели вдвоем на банкетке в оконной нише. Они тихо разговаривали. До Валентайн доносилось тихое бормотание. Мистер Тидженс, поднявшись со своего места у камина, подошел к ней. Сказал взять свой чай и присоединиться к нему у камина. Она послушалась. Они сели рядом на кожаную банкетку с ручками из начищенной меди, огонь грел их спины. Он сказал:

– Ну, мисс Уонноп, как поживаете?

Разговор сразу перешел на войну. Невозможно было этого избежать. Она с удивлением обнаружила, что взгляды Тидженса не так уж ужасны –  общаясь с друзьями брата, ярыми пацифистами, и слушая рассуждения миссис Дюшмен о морали, она автоматически считала мужчин, не выступающих против войны, похотливыми и жестокими чудовищами –  из тех, кто с удовольствием добивает раненых на поле боя. Даже зная, что Тидженс не такой, она все равно держалась за это представление.

Однако Тидженс оказался –  она давно подозревала в глубине души –  поразительно гибким. Как она могла сомневаться? Она же сама видела, как терпеливо он выслушивает мамины обличительные тирады про кайзера. Тидженс никогда не повышал голоса, не выказывал эмоций.

– Знаете, на что это похоже? –  спросил он и, не дожидаясь ответа, продолжил: –  Помните новую рекламу мыла –  плакаты, где картинка меняется в зависимости от угла зрения? С одной стороны можно прочесть «Мыло обезьянки», а с другой –  «Легко смывается». Мы с вами смотрим под разными углами, видим одно и то же, но читаем разные послания. Возможно, если бы мы встали рядом, то прочли бы нечто третье. Однако надеюсь, мы уважаем друг друга. Мы оба честны. По крайней мере, лично я уважаю вас безгранично и надеюсь, вы меня не осудите.

Она молчала. За их спинами потрескивал огонь. Мистер Джегг на другом конце комнаты говорил что-то об «отсутствии координации в верхах».

Тидженс внимательно смотрел на нее.

– Вы не осудите меня? –  настаивал он, поскольку она упорно молчала. –  Мне будет грустно, если…

– Но ведь война –  это сплошные страдания! Столько боли! Столько мук! Я перестала спать. Совсем. Ни одной ночи не спала нормально, с тех пор как… Как подумаю о ночах… там… Ночью еще страшнее, еще мучительней.

Она чувствовала, что теряет над собой контроль перед лицом своего худшего страха. Он сказал «надеюсь, вы меня не осудите». Это звучало как прощание. Значит, ее мужчина тоже уходит на фронт.

Именно поэтому она потеряла покой и сон, подспудно ожидая, что однажды он попрощается с ней, вот так, одним предложением. А его «мы с вами» и «мы оба» теперь казались ей признанием в любви.

К ним подошел мистер Джегг. Миссис Хавиленд была уже в дверях.

– Оставим вас говорить о войне, –  сказал мистер Джегг. –  Лично я верю, что наш основной долг –  сохранить красоту там, где это возможно. Свято верю.

Валентайн осталась наедине с Тидженсом и тихим ноябрьским днем.

«Сейчас он меня обнимет. Непременно! Непременно обнимет!» –  говорила она себе. Глубокое потаенное чувство поднималось на поверхность сквозь нагромождения мыслей. Она уже ощущала себя в его объятиях, вдыхала запах его волос –  необычный, похожий на слабый аромат яблока.

«Обними, обними меня!» –  мысленно твердила она. С силой нахлынуло воспоминание об их ночной поездке и том моменте –  ошеломительном миге, –  когда она, выбравшись из белого тумана на слепящий свет, почувствовала, как он потянулся к ней всем телом, и ее тело потянулось в ответ. Это было как вспышка, как падение во сне. Она вспомнила белый диск солнца в серебряной дымке и навсегда объединившую их долгую теплую ночь.

Тидженс сидел, ссутулившись, отсветы камина поблескивали на седых прядях. За окном почти стемнело. Просторная комната с каждой неделей все больше напоминала парадную столовую Дюшменов блеском и полированной мебелью. Тидженс с трудом поднялся с низкой банкетки. Произнес с легкой горечью и очень устало:

– Что ж, мне еще предстоит сообщить Макмастеру, что я ухожу со службы. Тоже малоприятный разговор. Хотя, что думает бедняга Винни, меня мало волнует. Как странно, дорогая…

Неужели она не ослышалась? Он действительно сказал «дорогая»?

– Не далее чем три часа назад моя жена произнесла буквально те же слова, что и вы. Говорила, что не спит по ночам, потому что мысли о страданиях и боли невыносимее ночью. Она тоже осуждает меня.

Валентайн вскочила:

– О, она не имела этого в виду! И я тоже. Наверное, каждый настоящий мужчина обязан поступить, как вы. Неужели вы не понимаете –  мы просто хотим, чтобы вы остались, и пытаемся воззвать к совести. Если есть возможность удержать, надо использовать любые средства.

Она последовала собственному совету, прибегнув к последнему:

– Где же ваше чувство долга? Вы гораздо полезнее стране здесь, чем…

Тидженс стоял рядом, слегка склоняясь над ней, излучая нежность и заботу.

– Чувство долга у меня есть. Оно велит каждому из нас принять участие в войне –  на той стороне, где он находится. Это правильно. Но что касается совести… Скажу вам нечто, чего не знает ни одна живая душа.

Откровения Тидженса были просты и по-детски бесхитростны, особенно на фоне пространных глупостей, которых Валентайн успела наслушаться с начала войны. Он рассказал, как сильно разочаровался, когда его страна ввязалась в конфликт. Рассказал о северных вересковых пустошах, залитых солнцем; о том, как решил присоединиться к Французскому иностранному легиону простым солдатом, чтобы очистить совесть.

Тогда, сказал он, все было просто. Теперь он совершенно запутался –  все запутались. Раньше можно было с сознанием собственной правоты воевать за идеалы восемнадцатого века против варварств двадцатого –  именно это и означала борьба Франции с враждебными державами.

– Когда мы вмешались, ситуация мгновенно поменялась. Теперь одна часть двадцатого века пытается побить другую, прикрываясь идеалами эпохи Просвещения. Поначалу мы были полны благих намерений. Вполне можно было оставаться на службе, подстраивая статистику в пользу государства и в ущерб врагу, пока голова не пойдет кругом. Хотя искажать сведения о противнике просто неразумно! Рано или поздно это обернется против нас самих. Впрочем, начальству, наверное, виднее. Первыми воевать пошли простые и честные парни. Глуповатые, но относительно бескорыстные. А сейчас?

Тидженс говорил словно сам с собой, теряя связность.

«Как хорошо он разбирается в чужих делах и в государственных вопросах и как по-детски наивен в своих собственных, –  думала Валентайн. –  Какой он добрый! Бескорыстный. Совсем не думает о себе. Ни капельки».

– А сейчас, –  продолжал он, –  все ищут выгоды. Только представьте себе –  я подделаю цифры, и тысячи солдат с несчастным генералом отправятся, скажем, в Салоники, когда и союзники, и мы, и здравый смысл, и вообще все мироздание понимает, что это ведет к катастрофе. Нашим тоже достается, не только врагам и союзникам. Морят голодом целые подразделения, чтобы…

Тидженс осекся, потом сказал:

– Видите ли, я не могу сказать конкретнее. Зная ваши взгляды, я не могу быть уверен, что вы не действуете в интересах вражеских стран.

– Разумеется, нет! –  горячо возразила она. –  Как вы смеете такое предполагать?

– Нет! Конечно, не действуете. Но в любом случае это официальные сведения. Их нельзя разглашать. Скажу только, что война будет тянуться еще долго и люди будут умирать, потому что это кому-то выгодно. Сколько еще будет смертей. А я должен выполнять приказы начальства, вследствие которых гибнут люди.

Он посмотрел на нее с легкой, почти озорной улыбкой:

– Видите? Не такие уж мы разные. Я тоже думаю о смерти и страданиях. Я тоже принципиально против войны. Поэтому не могу оставаться на службе.

– Но разве нет другого пути? –  спросила она.

– Нет! Третьего не дано. В такой ситуации ты служишь либо телом, либо головой. Полагаю, я больше голова, чем тело. Так мне кажется, но я могу ошибаться. Совесть не позволяет мне использовать свой мозг на благо войне. Остается тело –  оно неповоротливое, но большое. Толку, наверное, немного. Но мне незачем жить –  идеалы разрушены. Мечта недостижима, вы же знаете. Поэтому…

– Ах, перестаньте! Раз вы большой, значит, можно прикрывать своим неповоротливым телом других, более худосочных? Как вы можете говорить, что вам незачем жить? Вы вернетесь. Вновь будете делать полезное дело. Вы же приносили пользу людям.

– Полагаю, приносил. Я раньше презирал свою работу, но теперь действительно считаю ее полезной. Нет, они не возьмут меня назад. Слишком много нехороших пометок напротив моего имени. Будут целенаправленно портить мне жизнь. Идеалистов и даже просто романтиков в нашем мире любят забивать камнями. Идеалисты только сеют смуту. Преследуют порядочных людей повсюду –  даже на поле для гольфа. Нет, в департаменте от меня избавятся, так или иначе. И кто-нибудь, например Макмастер, займет мое место. Будет работать не лучше, но чуть менее честно. Зато энергичней и добросовестней. Выполнять приказы начальства послушно и с благоговением. Подделывать цифры против наших союзников с мрачным фанатизмом кальвиниста, а когда придет следующая война –  делать нужные подлоги с праведным гневом Иеговы, поражающего жрецов Ваала. И он прав. Для чего мы еще нужны? Нам нельзя было ввязываться в войну. Надо было прихватить чужие колонии в обмен на нейтралитет.

– Ах, как вы можете так ненавидеть свою страну? –  воскликнула мисс Уонноп.

– Не говорите так, –  откликнулся он серьезно. –  Не верьте этому. Не верьте ни на минуту. Я люблю каждый дюйм ее полей и каждое растение живых изгородей –  окопник, коровяк, первоцветы, эти длинные красные цветы и всю остальную ерунду –  помните поля между владениями Дюшменов и вашей матери? Мы всегда были хищниками, грабителями, мародерами и скотокрадами, на том и построили свои великие традиции, которые так почитаем. Но сейчас мне больно. Нынешняя шайка не более продажна, чем при Уолполе[69]. Но они ближе. Мы знаем, что Уолпол сплотил нацию, создав национальный долг, но не видели, какими методами. После этой заварухи моему сыну расскажут лишь о военной славе и трофеях. Он не будет знать о методах. В школах будут говорить, как запели над страной горны, которые слышал его отец. Хотя на самом деле –  сплошная грязь!

– Но как же вы? –  воскликнула Валентайн Уонноп. –  Что вы будете делать после войны?

– Я? –  растерянно переспросил он. –  О, я займусь антикварной мебелью. Мне уже предлагали работу.

Валентайн решила, что Тидженс пошутил. Она знала, что он не задумывался о будущем. Ей представилась его седая голова и бледное лицо в пыльной антикварной лавке. Тидженс действительно часто объезжал сельские распродажи мебели.

– Почему бы не принять предложение прямо сейчас? –  воскликнула она.

В пыльной лавке он, по крайней мере, будет в безопасности.

– О нет, еще не время, –  ответил он. –  К тому же в области торговли антиквариатом тоже, вероятно, наступил кризис. –  Мысли его явно были далеко. –  Наверное, подло с моей стороны обременять вас своими тяжелыми мыслями. Но я хотел убедиться, что мы похожи. Мы всегда –  или мне так казалось –  думали во многом одинаково. Мне не хочется, чтобы вы меня осуждали.

– Я не осуждаю. Ни капли! Вы невинны, как ребенок.

– Мне надо было подумать, –  продолжил он. –  Не так часто оказываешься в тихой комнате с камином и… с вами наедине. Вы помогли мне собраться с мыслями. До сегодняшнего дня еще пять минут назад я ничего не понимал. Помните нашу поездку? Вы ведь хорошо меня изучили. Ни одной живой душе я не открылся бы. Теперь вы понимаете?

– Что понимаю? –  спросила она.

– Что я больше не типичный английский помещик, который собирает сплетни на лошадиных рынках и думает «пусть вся страна идет к чертям ради моего благополучия»?

– О, я так сказала? Да, я думала так про вас.

На нее накатили сильные чувства, пробила дрожь. Она протянула руки. Но лишь мысленно. Тидженс был почти неразличим в тусклом свете камина, да и взгляд ее помутился от слез. Валентайн не смогла бы протянуть руки, потому что прижимала к глазам платок. Тидженс что-то сказал. Кажется, «что ж», а дальше неразборчиво. Вряд ли слова любви –  их она расслышала бы. Последовало долгое молчание. И теплые волны, исходящие от него. Когда она открыла глаза, Тидженса больше не было рядом.

Потом, вплоть до их встречи у Военного министерства, жизнь ее была нескончаемым ужасом. Газета сократила мамино жалованье и перестала заказывать регулярные статьи; здоровье миссис Уонноп сразу же пошатнулось. Валентайн ранили бесконечные нападки брата. Тот, казалось, молился о гибели Тидженса. От самого Тидженса не было никаких вестей. Она услышала как-то у Макмастеров, что его отправили на фронт. Валентайн боялась новостей –  ей хотелось кричать при виде любой газеты. Навалилась бедность. Полиция то и дело обыскивала дом в поисках брата и его друзей. Потом брат попал в тюрьму –  где-то в Мидланс. Тогда даже самые дружелюбные соседи стали мрачно-подозрительными. Перестали продавать им молоко. Да и остальную еду приходилось доставать подальше от дома. Дня на три миссис Уонноп совершенно лишилась рассудка. Потом ей стало лучше, и она села за новый роман. Многообещающий, но без перспективы публикации. Эдвард вышел из тюрьмы веселый, в приподнятом расположении духа. Он много пил в заключении. Однако, услышав, что мать помутилась рассудком из-за его позора, устроил ужасающую сцену, обвинив Валентайн в том, что она любовница Тидженса, а значит, милитаристка. Затем согласился, чтобы мать, пользуясь немногими оставшимися связями, устроила его матросом на минный тральщик. Теперь Валентайн боялась не только газет, но и штормов, непрестанно прислушиваясь к канонаде, доносящейся со стороны моря. Матери стало значительно лучше, она гордилась сыном. Это помогло ей пережить то, что газета вовсе перестала ей платить. Пятого ноября небольшая толпа сожгла чучело миссис Уонноп перед домом и разбила несколько окон на первом этаже. Миссис Уонноп, выскочив на улицу, смогла догнать и сбить с ног пару мальчишек-рабочих. Она была страшна с развевающимися сединами в отблесках костра. После этого случая мясник наотрез отказался продавать им мясо –  хоть по карточкам, хоть без. Пришлось перебираться в Лондон –  другого выхода не было.

Горизонт ощетинился вышками, небо испещрили самолеты, дороги заполонило военной техникой. От звуков войны невозможно было укрыться ни днем, ни ночью. Когда они уже решили переезжать, вернулся Тидженс. На короткое время Валентайн была совершенно счастлива новостью о его возвращении. Но, увидев его месяц спустя, нашла Тидженса грузным, постаревшим и безжизненным. Валентайн даже почудилось, что он слегка помутился рассудком.

Услышав, что Тидженс будет работать в окрестностях Илинга, миссис Уонноп сейчас же сняла домик в районе Бедфорд-Парк. Тогда Валентайн, чтобы как-то сводить концы с концами, ибо ее мать зарабатывала крайне мало, устроилась учительницей гимнастики в одной солидной школе в дальнем пригороде. Хотя Тидженс каждый день приходил на чай к миссис Уонноп в их ветхий провинциальный домик, Валентайн его почти не видела. В свой единственный выходной, в пятницу, она регулярно сопровождала миссис Дюшмен, встречая ее на Чаринг-Кросс около полудня и провожая до этой же станции вечером ко времени последнего поезда в Рай. В субботу и воскресенье она целыми днями печатала рукописи миссис Уонноп. С Тидженсом они почти не виделись. Валентайн знала, что в его бедной голове не осталось фактов и названий, но мать говорила, что он очень ей помогает. Стоило снабдить Тидженса информацией, как его ум мгновенно приходил к убедительным выводам и строил изящные теории в пользу тори. Миссис Уонноп находила это чрезвычайно полезным всякий раз, когда ей поручали статью, что, впрочем, случалось редко. Она до сих пор сотрудничала с хиреющим изданием, хоть ей и не платили.

Валентайн по-прежнему сопровождала миссис Дюшмен, но прежнего доверия между ними не было. К примеру, Валентайн, сажая миссис Дюшмен на поезд на Чаринг-Кросс, прекрасно знала, что та сойдет на следующей станции и вернется в Грейс-Инн на такси, чтобы провести ночь с Макмастером. Миссис Дюшмен, в свою очередь, знала, что Валентайн знает. Макмастеры не перестали изображать благопристойность даже после свадьбы (простой церемонии в мрачном регистрационном бюро в присутствии двух свидетелей –  Валентайн и хмурого клерка). Валентайн не понимала, к чему эти предосторожности, но миссис Дюшмен хотела оставить все по-прежнему до тех пор, пока они не решатся публично объявить о браке. «Повсюду злые языки», –  утверждала миссис Дюшмен. Слухи почти невозможно опровергнуть, поэтому проще не допускать их возникновения. К тому же миссис Дюшмен была уверена, что для Валентайн крайне полезно посещать литературные вечера и общаться с гениями. Валентайн в основном разливала чай в дверях гостиной, поэтому великие умы видела преимущественно со спины или в профиль. Иногда миссис Дюшмен оказывала ей огромную честь, зачитывая фрагменты собственной переписки с некоторыми гениями (они, как правило, были северо-британского происхождения, но жили в Европе, а чаще в более отдаленных и мирных уголках, свято веря, что в эти страшные времена обязаны сохранить хоть частицу красоты). Письма были составлены в самых изысканных выражениях –  цветистей иных любовных посланий. Гении делились своими мыслями и просили совета миссис Дюшмен по разным вопросам –  от романов с иностранными принцессами и простуд до духовных исканий, ведущих их к просветленности, которой уже достигла их высоконравственная корреспондентка.

Письма и атмосфера изысканности развлекали Валентайн. Но отношение Макмастеров к ее матери окончательно погубило для Валентайн их дружбу, несмотря на то что женская привязанность очень крепка и способна пережить сильные разочарования, а Валентайн Уонноп была на редкость преданной подругой. Когда Валентайн не смогла уважать миссис Дюшмен на старых основаниях, она нашла новые –  например, упорство, с каким ее подруга продвигала Макмастера.

Привязанность Валентайн пережила даже вечные нападки Эдит Эстель на Кристофера. Та считала Тидженса камнем на шее мужа. Его не особо любили в обществе, поскольку выглядел он все менее презентабельно и ужасно невежливо вел себя по отношению к литературным талантам на пятничных приемах. Эдит Эстель, однако, ничего не говорила Макмастеру, хотя жалоб на Тидженса становилось все больше по мере того, как пятничные гости становились изысканней. Вдруг она перестала жаловаться, что показалось Валентайн странным.

У миссис Дюшмен были свои счеты с Тидженсом. Дело в том, что Макмастер был человеком мягким, и Тидженс долгое время давал ему деньги. В результате Макмастер задолжал несколько тысяч фунтов даже без учета процентов. Причем занимал он в основном на обстановку новой гостиной и поездки в Рай. Миссис Дюшмен могла бы запросто обставить гостиную вещами из пасторского дома (их никто не хватился бы), а также с радостью оплатила бы его дорожные расходы. Она имела неограниченный доступ к средствам мужа и ни перед кем не отчитывалась о тратах. Однако Тидженс до сих пор имел влияние на Макмастера и настраивал его решительно против, утверждая, к ярости миссис Дюшмен, что нехорошо брать у нее деньги. Поэтому Макмастер продолжал занимать у Тидженса.

Самое досадное, что, вступив во владение состоянием больного мужа, миссис Дюшмен могла совершенно свободно продать какую-нибудь безделицу и выручить эти пару тысяч, но Тидженс ни за что не позволял Макмастеру пойти на подобный шаг. Он вбил в голову уступчивого друга, что это было бы постыдно. Однако миссис Дюшмен прекрасно знала его истинный мотив. Пока Макмастер должен ему денег, они будут его принимать. В их доме стали собираться очень влиятельные люди, и даже такой лентяй, как Тидженс, мог бы извлечь выгоду из общения. Он был не так уж прост, если разобраться.

Что может быть постыдного в ее предложении, вопрошала миссис Дюшмен. Ей должны были перейти все деньги мистера Дюшмена –  он к тому времени лишился рассудка, значит, деньги, в сущности, были ее. Однако сразу после того, как мистер Дюшмен был признан невменяемым, имением завладела комиссия по делам душевнобольных, и надежды на распоряжение капиталом не осталось. Теперь, после смерти мужа, имуществом управляли попечители. Мистер Дюшмен завещал все достояние колледжу Магдалины, оставив вдове лишь доход. Доход был очень большой, но, учитывая похоронные хлопоты и немилосердные на тот момент траты, где ей было взять деньги? Наследство, оставленное мужем, позволяло ей купить маленький домик в Сюррее, с неплохим участком земли, чтобы Макмастер мог предаваться развлечениям деревенского помещика. Разводить коров, обустроить небольшое поле для гольфа, осенью приглашать друзей поохотиться на местную дичь –  все скромно, без излишеств. На большее средств не хватит. Никакой роскоши. Приятное маленькое именье. Деревенские жители уже называли Макмастера «господином», а женщины делали реверанс при встрече. Предполагалось, что Валентайн Уонноп понимает: со всеми этими тратами у них нет денег, чтобы выплатить долг Тидженсу. Миссис Макмастер заявила, что вообще не собирается ему платить. Тидженс упустил свой шанс, а теперь –  увольте. Пусть Макмастер сам отдает долг, а он никогда не отдаст, поскольку даже в дела семьи вкладывается очень скупо. Конечно, осложнений не избежать. Макмастер даже сейчас при обсуждении их домика в Сюррее то и дело рвался посоветоваться с Тидженсом по тому или иному вопросу. Однако ноги Тидженса там не будет! Никогда! Конечно, будет неприятно. Но в таких случаях нужно рубить с плеча. Раз и все! Ньяплю![70] Капут! Миссис Дюшмен иногда не стеснялась прибегать к цветистым выражениям.

На все эти тирады Валентайн Уонноп почти не отвечала. Они ее, в сущности, не касались. Даже испытывая временами собственнические чувства к Кристоферу, она не желала, чтобы его близкая дружба с Макмастерами продолжалась, потому что знала, что и он ею тяготится. Иногда Валентайн представляла себе, как он слегка язвительно, но по-доброму отказывается от приглашения. И в целом была согласна с Эдит Эстель. На столь слабого человека, как Макмастер, друг с вечно открытым кошельком действует расслабляюще. Да и Тидженсу не следовало быть излишне щедрым –  это качество, или даже недостаток, ей не нравилось. Валентайн не знала, насколько порядочно было бы со стороны миссис Дюшмен взять деньги у мужа и отдать их Макмастеру. Деньги, без сомнения, принадлежали миссис Дюшмен. Также было бы справедливо, если бы Тидженсу вернули долг. Теперь же это стало крайне затруднительным. Однако существует некий мужской кодекс, и Макмастер в целом его соблюдал. Тидженс всегда был мудр в делах других людей и, возможно, здесь тоже не ошибся. Если бы вдруг позже обнаружилось, что миссис Дюшмен сняла пару тысяч фунтов со счета мужа, это привело бы к неприятным разбирательствам с попечителями и законными наследниками. Уоннопы никогда не владели большой собственностью, но Валентайн была достаточно наслышана о семейных распрях и кознях.

Так что она почти ничего не говорила, иногда умеренно соглашалась по поводу расслабляющего влияния на Макмастера, но от нее большего и не требовалось. Миссис Дюшмен была настолько уверена в своей правоте, что мнение Валентайн Уонноп ее совершенно не беспокоило (точнее, ей просто не приходило в голову, что оно могло отличаться от ее собственного).

Пока Тидженс был во Франции, миссис Дюшмен полностью забыла о задолженности, успокоив себя тем, что он, вероятно, вовсе не вернется. Такие увальни обычно погибают. Никакой расписки не осталось, поэтому миссис Тидженс не сможет ничего потребовать. В таком случае все будет хорошо.

Однако через два дня после возвращения Кристофера –  Валентайн именно из ее реплики узнала о его возвращении –  миссис Дюшмен, нахмурившись, воскликнула:

– Этот болван Тидженс в Англии, целый и невредимый! Опять над нами висит долг Винсента. Ах, какая досада! И…

Она внезапно осеклась. Валентайн заметила это, даже несмотря на то, что ее собственное сердце тоже на секунду остановилось. В создавшейся паузе, пока она медленно осознавала услышанную новость, промелькнула мысль: «Странно. Как будто Эдит Эстель перестала его оскорблять ради меня. Как будто она знает».

Но как могла Эдит Эстель знать о ее любви? Невозможно. Ведь она сама только-только догадывалась. Потом ее захлестнула волна облегчения –  он вернулся! Скоро она увидит его здесь, в роскошной гостиной. Их беседы с Эдит Эстель всегда проходили в большой гостиной, там, где она последний раз виделась с Тидженсом. Комната вдруг показалась ей прекрасной, теперь она с радостью сидела в ней в ожидании знатных гостей.

Гостиная и вправду была прекрасна –  стала такой за последние годы. Длинная с высокими потолками, как в доме напротив, у Тидженсов. В центре тускло мерцала огромная хрустальная люстра из приходского дома, многократно отражаясь в выпуклых зеркалах с позолоченными рамами, украшенными фигурками орлов. Множество книг было убрано, чтобы освободить место для зеркал, а также картин Тернера в оранжевых и светло-коричневых тонах –  тоже из приходского дома. Оттуда же приехали гигантский алый с лазоревым ковер, медное ведерко с принадлежностями для камина, занавески китайского шелка, украсившие три высоких окна разноцветными журавлями на сиренево-синем фоне, и отполированные кресла Чиппендейла. Среди всего этого великолепия грациозно бродила, останавливаясь, чтобы поправить чайные розы в знаменитых серебряных вазах, миссис Дюшмен. По-прежнему в темно-синих шелках, с янтарным ожерельем и роскошными черными волосами, завитыми точь-в-точь как у Юлии Домны в музее Лапидар в Арле. Мечты Макмастера сбылись вплоть до пирожных и экзотического чая, который доставляли каждое пятничное утро с Принцесс-стрит. Хотя миссис Макмастер не обладала остроумием знатных шотландок прошлых времен, она умела быть глубокой, нежной и понимающей. Невероятно красивая, эффектная женщина –  темные волосы, темные прямые брови, прямой нос, темно-синие глаза, изогнутые гранатовые губы над точеным, как у классического изваяния, подбородком.

Этикет пятничных собраний был заимствован у королевского двора. Самого знатного –  иногда даже титулованного –  гостя провожали к большому креслу орехового дерева, стоящему особняком у камина, с резной спинкой и обивкой из синего бархата –  бог знает какого века. Миссис Дюшмен кружила рядом, а в особых случаях они с мистером Макмастером оба суетились вокруг. Менее знатных гостей по очереди подводили к влиятельной особе, после чего они рассаживались полукругом в красивые кресла. Еще менее знатные устраивались позади на стульях; почти не знатные стояли группками или томились на обитых алой кожей подоконниках. Когда все были в сборе, Макмастер, встав на уникальный коврик у камина, обращался к знатному гостю с мудрыми высказываниями, иногда вворачивая доброе слово о самом юном присутствующем даровании, чтобы дать ему шанс показать себя.

Волосы Макмастера на тот момент все еще были черны, разве что немного утратили жесткость и стали менее ухоженными, в бороде появилась седина, а зубы, утратив белизну, выглядели менее крепкими. Он носил монокль в правом глазу, что придавало ему слегка безумный вид. А также давало возможность приближать лицо к собеседнику, на которого требовалось произвести глубокое впечатление. В последнее время Макмастер сильно увлекся театром, поэтому в гостиной обычно присутствовало несколько великих актрис –  разумеется, серьезных и уважаемых. В редких случаях миссис Дюшмен провозглашала глубоким голосом со своего конца комнаты:

– Валентайн, подайте чашечку чая его светлости (или, к примеру, сэру Томасу).

Валентайн пробиралась между стульями и креслами с чашкой чая, а миссис Дюшмен добавляла с мягкой снисходительной улыбкой:

– Познакомьтесь с моей подопечной, ваша светлость.

Но в большинстве случаев Валентайн сидела за чайным столиком в одиночестве, обслуживая подошедших к ней гостей.

За пять месяцев пребывания в Илинге Тидженс приходил на литературные пятницы дважды, оба раза сопровождая миссис Уонноп.

Раньше, на заре пятничных приемов, если миссис Уонноп приходила, ее усаживали на трон, где она восседала в ниспадающем траурном платье, напоминая королеву Викторию, и поклонники вереницей тянулись к великой писательнице. Но сейчас! В первый раз миссис Уонноп достался стул во внешнем круге, тогда как трон занял нахальный генерал, когда-то служивший на Востоке, –  ему не удалось прославиться военными заслугами, зато его донесения считались весьма литературными. Миссис Уонноп, впрочем, ничуть не смутилась и весь вечер проговорила с Тидженсом, а Валентайн с удовольствием наблюдала его неуклюжую фигуру рядом с матерью и его очевидную симпатию, проявляемую им с привычной сдержанностью.

Во второй раз на трон усадили совсем еще молодую самоуверенную девицу, которая без конца говорила. Валентайн девицу даже не знала. Миссис Уонноп, веселая как ни в чем не бывало, почти весь вечер простояла у окна. Валентайн и это стерпела –  молодые дарования в любом случае толпились вокруг ее матери, оставив юную ораторшу в одиночестве.

Тут вошла высокая красивая светловолосая дама, изящно и просто одетая. Она застыла в дверях с нескрываемым равнодушием. Остановилась взглядом на Валентайн, но глаза ее скользнули мимо раньше, чем Валентайн успела сказать хоть слово. Золотистые волосы, судя по массивному пучку на затылке, были невероятно густы. В руке она держала несколько визитных карточек, которые с легким недоумением положила на чайный столик. Раньше она здесь не появлялась.

Эдит Эстель к тому времени со второй попытки увлекла молодых людей, окружавших миссис Уонноп, к девице в ореховом кресле, оставив Тидженса с собеседницей у окна в полном одиночестве. Тидженс сразу увидел незнакомку, и у Валентайн не осталось никаких сомнений. Он направился к жене, по диагонали пересекая комнату, и подвел ее прямо к Эдит Эстель, сохраняя совершенно бесстрастное выражение.

Макмастер, находившийся в гуще событий –  на знаменитом коврике, повел себя необыкновенно смешно для стороннего наблюдателя и необъяснимо для Валентайн. Он кинулся к миссис Тидженс с протянутой рукой, потом отдернул руку и слегка отпрянул. Монокль выпал из глаза. Вид у него стал слегка менее безумным, зато волосы на затылке взъерошились. Сильвия, плавно шагая рядом с мужем, протянула ему длинную безжизненную ладонь. Макмастер же поморщился от пожатия, будто его пальцы зажало в тиски. Сильвия неспешно прошествовала к Эдит Эстель, которая вдруг показалась маленькой, невзрачной и даже немного вульгарной. Знатная особа в кресле и вовсе выглядела теперь серой мышью.

В комнате воцарилась полнейшая тишина. Женщины –  все до одной –  пересчитывали складки на юбке Сильвии, прикидывая, сколько на нее ушло ткани. Валентайн знала это, потому что не была исключением. Да, чтобы юбка так сидела, нужно очень много ткани и складок. А сидела она великолепно, плотно облегая бедра, свободно спадала, делая силуэт длинным, походку воздушной, при этом едва доходила до щиколоток. Несомненно, все дело в количестве ткани –  как в случае с килтом шотландских горцев, на который уходит двенадцать ярдов полотна. По воцарившемуся молчанию Валентайн поняла, что каждая женщина в комнате и большинство мужчин если и не знали, что перед ними жена Кристофера Тидженса, то сразу поняли, что новоприбывшая гостья сошла со страниц «Светской хроники» и принадлежит к знатному родовитому семейству. Миссис Свон, недавно вышедшая замуж, на всякий случай пересела поближе к мужу. Валентайн не могла осуждать ее за этот жест.

Сильвия, едва поздоровавшись с миссис Дюшмен, совершенно проигнорировала знаменитость в кресле, несмотря на робкие попытки миссис Дюшмен представить их друг другу, и теперь стояла, оглядывая комнату. Она походила на посетительницу оранжереи, выбирающую подходящий цветок, не глядя на почтительно склонившихся перед ней садовников. Дважды она чуть опустила ресницы, узнав двух штабных офицеров с изрядным количеством нашивок, которые осторожно привстали с мест. Штабные офицеры, бывавшие у Тидженсов, были не самого высокого сорта, но вполне приличной наружности. Валентайн подошла к матери, одиноко стоявшей между двумя окнами. Она успела усадить ее на стул, с пылким негодованием согнав тучного музыкального критика.

Слегка неуверенный, но по-прежнему звучный голос миссис Дюшмен произнес:

– Валентайн! Чашечку чая для…

Валентайн тем временем несла чай для матери. Возмущение победило в ней безнадежную ревность –  если это можно назвать ревностью. Поскольку зачем вообще жить и любить, когда рядом с Тидженсом идет по жизни столь блистательное, изысканное и грациозное совершенство? С другой стороны, у нее было две страсти в жизни, и второй являлась ее мать.

Справедливо или нет, Валентайн считала миссис Уонноп выдающейся, даже великой женщиной, обладающей большим умом и возвышенной и благородной душой. Она написала, по крайней мере, одну великую книгу, и если даже все остальное время растратила на отчаянную борьбу за выживание, целиком поглотившую их обеих, это никак не умаляло ее достижения и должно было увековечить материнское имя. То, что ее величие не трогало Макмастеров, дотоле не удивляло и не раздражало Валентайн. Макмастеры вели свою игру и, разумеется, имели собственные пристрастия. Их целью было удержаться в обществе влиятельных людей, полуофициально или официально наделенных властью. Они вращались среди кавалеров орденов, рыцарей, председателей, которые любили побаловаться писательством или искусством, продвигались в верха вместе с рецензентами, искусствоведами, музыкальными критиками и археологами, служившими в высших государственных учреждениях или занимавшими постоянную должность в авторитетном периодическом издании. Если некий одаренный автор казался прочно утвердившимся и обещал долгосрочную популярность, Макмастер начинал аккуратно наводить мосты, незаметно оказываясь рядом в нужный момент, чтобы миссис Дюшмен вступила с ним в переписку о высших материях.

Миссис Уонноп прежде охотно принимали как постоянного ведущего автора и главного критика крупного издания, но когда крупное издание пришло в упадок, а потом и вовсе развалилось, она перестала быть желанным гостем на приемах Макмастеров. Что ж, таковы правила игры –  Валентайн это понимала. Но зачем эта нарочитая надменность, ведь миссис Дюшмен дважды, будто напоказ, вторглась в кружок миссис Уонноп, даже не удосужившись спросить: «Как поживаете?» Это было уже чересчур –  Валентайн была готова немедленно увести мать и больше не переступать порог этого дома. Если бы не одно обстоятельство.

Мать недавно написала книгу и даже нашла издателя, и книга эта не выказывала признаков упадка писательского мастерства. Напротив, освободившись от вынужденного, бесконечного журналистского труда, на который она тратила энергию, миссис Уонноп создала нечто прочное, здравое и добротное –  Валентайн в этом не сомневалась. Увлеченность абстракциями и кажущаяся невнимательность к внешнему миру не обязательно свидетельствуют о писательском упадке. Это может означать лишь то, что автор настолько отдался работе, что начал терять связь с реальностью. Но работе это идет только во благо. В том, что с ее матерью дело обстояло именно так, и заключалась великая и тайная надежда Валентайн. Многие великие произведения написаны авторами в возрасте от шестидесяти до семидесяти лет, а миссис Уонноп еще не достигла шестидесяти.

Столпившаяся вокруг почтенной дамы молодежь укрепила надежды Валентайн. В бурном потоке событий того времени книга осталась практически незамеченной, и бедная миссис Уонноп не смогла выжать ни пенса из бескомпромиссного издателя –  она уже несколько месяцев ничего не зарабатывала, и они существовали в крошечном доме буквально впроголодь –  на зарплату учителя гимнастики. Однако внимание, оказанное матери в узком кругу, казалось подтверждением того, что труд ее действительно монументален, разумен и хорошо написан. Чего еще Валентайн желать от жизни?

И действительно, пока она стояла возле стула матери, с горечью думая о том, что Эдит Эстель могла бы оставить трех-четырех молодых людей возле ее несчастной матери, она была очень признательна даже за небольшие знаки внимания, когда увидела, как очень худой неопрятный молодой человек, незаметно откочевав обратно к миссис Уонноп, вежливо осведомился, над чем работает писательница в данный момент. Бог свидетель, поддержка была ей сейчас нужна как воздух.

– Ваша книга, –  сказал молодой человек, –  привлекла столько внимания. Мы и не знали, что среди нас есть настоящие писатели.

Группа у камина, как показалось Валентайн, вдруг странным образом преобразовалась в клин. Миссис Тидженс, взглянув в их сторону, что-то спросила у Кристофера, затем решительно двинулась вперед, будто шла по пояс в воде, рассекая волны. Мистер и миссис Макмастер раболепно спешили по бокам, отодвигая стулья и сидящих на них гостей, Тидженс и два сконфуженных офицера замыкали шествие.

Сильвия, направляясь к миссис Уонноп, издалека протянула для рукопожатия узкую ладонь. Ясным, громким и непринужденным голосом она воскликнула –  тоже издалека, чтобы все услышали:

– Вы миссис Уонноп! Великая писательница! Я жена Кристофера Тидженса.

Миссис Уонноп близоруко сощурилась, разглядывая нависшую над ней великолепную даму.

– Жена Кристофера! –  ахнула она. –  Я непременно должна вас расцеловать за все, что он для меня сделал.

Глаза Валентайн наполнились слезами. Мать встала и положила обе руки на плечи подошедшей к ней женщины.

– Вы необыкновенная красавица. И наверняка добры.

Сильвия стояла, сдержанно улыбаясь, слегка наклонившись для поцелуя. За спинами Макмастеров, Тидженса и штабных офицеров выстроились любопытные.

Валентайн заплакала. Она почти на ощупь ретировалась к своим самоварам. Какая красавица! Никого красивей не встречала. И хорошая. Добрая. Как она наклонилась, подставив щеку бедной матушке. Она всегда будет рядом с ним. А ей, Валентайн, остается лишь боготворить Сильвию Тидженс.

Над головой вдруг раздался голос Кристофера:

– Ваша мама переживает настоящий триумф. –  Потом он со свойственной ему добродушной насмешкой добавил: –  Кажется, кому-то это спутало карты.

Они наблюдали, как Макмастер провожает юную знаменитость от забытого всеми трона к остальным гостям, столпившимся полукругом вокруг миссис Уонноп.

– Вы сегодня веселый, –  заметила Валентайн. –  У вас даже голос другой. Вам лучше?

Она старалась не смотреть на него. Прозвучал ответ:

– Можно сказать и так. Давайте поделюсь с вами радостью. Мой математический мозг слегка ожил. Я решил одну задачку.

– Миссис Тидженс, наверное, рада.

– О, математика интересует ее не больше, чем петушиные бои.

В этих словах для Валентайн словно блеснул лучик надежды: выходит, эта великолепная женщина не очень интересуется делами мужа. Но Тидженс погасил слабый луч, продолжив:

– Впрочем, неудивительно. Есть столько других занятий, в которых ей нет равных.

Тидженс начал довольно подробно рассказывать о вычислении, которое произвел за обедом. Он зашел в департамент статистики, где повздорил с лордом Инглби из Линкольна. Тидженса просили вернуться в отдел, где он работал, чтобы кое-что доделать. Он сказал –  черта с два. Он ненавидел и презирал то, чем они занимаются.

Валентайн в первый раз в жизни почти не слушала. Интересно, как Кристофер относится к тому, что у Сильвии Тидженс так много своих занятий? Валентайн ничего не знала об их отношениях. Сильвия оставалась для нее настолько таинственной персоной, что до настоящего момента она не думала о ней как о помехе. Макмастер ненавидел Сильвию. Валентайн слышала это от миссис Дюшмен давным-давно, но не знала причины. На вечерах Макмастера Сильвия никогда не появлялась, что было неудивительно. Макмастер считался холостяком, и молодой женщине из высшего общества вполне позволительно избегать холостяцких собраний, пусть даже в писательско-творческой среде. С другой стороны, Макмастер часто ужинал у Тидженсов и считался другом семьи. Сильвия также никогда не заходила к миссис Уонноп. Да и путь был неблизкий, особенно для дамы высшего света, не особенно интересующейся литературой. Никто в здравом уме не стал бы ожидать ее визита в их жалкой конуре на окраине города. Им пришлось продать почти всю приличную обстановку.

Тидженс тем временем рассказывал, что после бурного разговора с лордом Инглби (Валентайн подумала, что он зря грубит влиятельным людям) он заглянул в кабинет к Макмастеру, корпевшему над расчетами, и пригласил его на ланч. Макмастер прихватил документы с собой, и, без малейшей надежды взглянув на цифры, Тидженс неожиданно нашел решение. Ответ пришел сам собой.

Голос его был таким веселым и торжествующим, что Валентайн невольно подняла глаза. Щеки Тидженса разрумянились, волосы блестели, в голубых глазах читалась былая гордость и… немного нежности. Сердце ее запело от радости. Тидженс принадлежит ей. Она чувствовала, что он мысленно заключает ее в объятия.

Тидженс продолжил рассказ. Со вновь обретенной уверенностью он подтрунивал над Макмастером. Мол, вдвоем они запросто справятся с любым заданием. Требовалось доказать союзникам, что понесенные ими «опустошительные» потери ничтожны, чтобы отвертеться от отправки на их позиции подкреплений. Если подсчитать стоимость кирпичей, черепицы, древесины и остальных строительных материалов и слегка подправить цифры, можно доказать, что затраты на восстановительные работы сейчас не превышают затрат в мирное время. Ремонтные работы ежегодно обходятся в несколько миллионов стерлингов. Затраты на кирпичи и строительный раствор примерно одинаковы. Будь то естественная убыль или вражеская атака.

А если случайно сложить показатели обветшания за пару лет? Если не брать в расчет потерянные урожаи, застой в промышленном производстве, поврежденную технику, срубленные фруктовые деревья, сокращение добычи угля в четыре раза, а также человеческие жертвы, можно смело сказать союзникам: «Ваше нытье по поводу потерь –  полная ерунда! Вы и сами прекрасно можете усилить слабые места в обороне. Мы же отправим свои войска на Ближний Восток, в приоритетном для нас направлении».

Пусть они рано или поздно обвинят нас во лжи, зато не придется отказывать напрямую –  это всегда страшно неприятно.

Валентайн невольно отвлеклась от собственных мыслей, слушая его рассуждения.

– Вы ведь сами так не думаете? –  спросила она.

– Разумеется, нет. Просто мне нравится формулировать аргументы противника.

Она повернулась к нему на стуле. Они смотрели друг другу в глаза –  он сверху вниз, она снизу вверх. Она уже не сомневалась в его любви и знала, что он не сомневается в ее.

– Разве это не опасно? –  спросила она. –  Помогать им с аргументами?

– Нет-нет! Нисколько! Вы не знаете, какой Винни хороший. Кажется, вы всегда недооценивали Винсента Макмастера. Он скорее залезет мне в карман, чем украдет идею. Честнейший человек.

Валентайн вдруг охватило странное, очень странное чувство. Впоследствии ей казалось, что оно появилось еще до того, как она поняла, что Сильвия Тидженс смотрит на них. Жена Кристофера стояла рядом, очень прямая, с загадочной улыбкой на губах. То ли доброй, то ли злой, то ли слегка ироничной –  Валентайн не могла различить, но одно стало ясно: эта женщина знает все о чувствах Валентайн к Тидженсу и его чувствах к Валентайн. Все равно что совершать прелюбодеяние на Трафальгарской площади.

За спиной Сильвии, чуть приоткрыв рты, маячили штабные офицеры. Они ничего особенного собой не представляли, к тому же оба были довольно плохо причесаны, но, как бы там ни было, являлись самыми представительными мужчинами в данном собрании, и Сильвия прихватила их с собой.

– Кристофер! Я иду к Базилам, –  сообщила она.

– Хорошо, –  ответил Тидженс. –  Я посажу мисс Уонноп на метро, когда ей надоест это сборище, и приду забрать вас.

Сильвия, махнув длинными ресницами в сторону Валентайн Уонноп, удалилась в сопровождении не слишком бравых, несмотря на форму и алые нашивки, военных.

С этого момента Валентайн Уонноп уже не сомневалась. Сильвия Тидженс знает, что она, Валентайн, любит ее мужа безусловно и бесконечно, как и он любит ее, Валентайн. Единственное, что для нее, Валентайн, оставалось непостижимой тайной, –  как Сильвия Тидженс относится к своему мужу.

Спустя какое-то время к ее чайному столику подошла Эдит Эстель извиниться, что заметила миссис Уонноп, только когда к ней подошла Сильвия. Выразила надежду видеть миссис Уонноп чаще. Потом добавила, что в будущем миссис Уонноп вовсе не обязательно приходить в сопровождении Тидженса. К чему формальности между хорошими знакомыми?

– Послушай, Эстель, –  сказала Валентайн, –  если ты думаешь, что можно дружить с мамой, отвергнув при этом мистера Тидженса после всего, что он сделал, ты ошибаешься. Сильно ошибаешься. А мама человек влиятельный. Мне бы не хотелось, чтобы ты совершила ошибку. Например, сильно с ней поссорилась. А ссоры не избежать, если ты будешь плохо говорить про мистера Тидженса. Мама очень много знает. Не забывай, что она много лет жила по соседству с приходским домом. И язык у нее острый.

Эдит Эстель вскочила как ужаленная. Она закусила губу от досады, затем вытерла рот белоснежным платочком и прошипела:

– Ненавижу! Ненавижу его! Меня в дрожь бросает от одного его вида!

– Знаю, –  ответила Валентайн Уонноп. –  Но на твоем месте я бы это не афишировала. Навредишь своей репутации. Он хороший человек.

Эдит Эстель одарила ее долгим изучающим взглядом. Потом отошла обратно к камину. Минуло пять или даже шесть пятниц. Накануне того дня, как Валентайн сидела с Марком Тидженсом в коридоре Военного министерства, когда все гости разошлись, Эдит Эстель вновь подошла к чайному столику и ласково накрыла ладонью руку Валентайн. Настороженно проследив ее жест, Валентайн поняла –  дело плохо.

За три дня до этого, в понедельник, Валентайн в школьной форме зашла в большой магазин за спортивными принадлежностями и столкнулась с миссис Дюшмен, которая покупала цветы. Миссис Дюшмен пришла в ужас при виде костюма.

– Ты ходишь в этом по городу? –  изумилась она. –  Какой ужас!

– Хожу, –  подтвердила Валентайн. –  Когда я занимаюсь школьными делами в рабочие часы, я должна носить форму. После школы у меня иногда тоже нет времени переодеться. Зато берегу платья. Их у меня немного.

– Но ведь тебя могут увидеть! –  с отчаянием в голосе воскликнула Эдит Эстель. –  Как неосмотрительно! Разве ты не понимаешь, как это безрассудно? Ты ведь можешь встретить кого-то из пятничных гостей.

– Я часто встречаю, –  сказала Валентайн. –  Но они не удивляются. Наверное, думают, что я состою в женском вспомогательном корпусе. Это было бы очень почетно.

Миссис Дюшмен удалилась с охапкой цветов и мукой в глазах.

Сейчас у чайного столика она очень тихо произнесла:

– Дорогая, мы решили не устраивать пятничное чаепитие на следующей неделе.

Валентайн подумала было, что Эдит Эстель врет, чтобы избавиться от нее, но та продолжила:

– У нас будет небольшой прием вечером. После долгих размышлений мы решили, что настала пора объявить о нашем союзе публично. –  Она замолчала, ожидая реакции, но Валентайн ничего не сказала, и она продолжила: –  У нас как раз есть еще один повод –  я считаю, очень радостный повод. Не то чтобы мы придавали этим вещам большое значение, но Винсенту шепнули, что, может быть, в следующую пятницу… Дорогая Валентайн, ты тоже, вероятно, уже слышала.

– Нет, не слышала. Полагаю, ему присвоили орден Британской империи? Я очень рада!

– Монарх, –  сообщила миссис Дюшмен, –  счел его достойным почетного звания рыцаря.

– Что ж, очень быстрое продвижение. Несомненно, заслуженное. Он усердно работал. Поздравляю от всей души! Это будет большой помощью.

– Самое прекрасное, что звание пожаловано не просто за усердие. За особую заслугу, выделившую его… Я тебе расскажу, но пока это тайна.

– О, я знаю! –  воскликнула Валентайн. –  Он работал над расчетами, чтобы доказать, что потери на пострадавших территориях –  без учета техники, добычи угля, плодовых деревьев, урожаев, промышленного производства и так далее –  не превышают обычных годовых расходов по ремонту и восстановлению.

Миссис Дюшмен в ужасе воскликнула:

– Как ты узнала? Каким образом ты могла узнать? Это же строгий секрет! –  Она помолчала. –  Наверняка этот ужасный тип тебе сказал. Он-то откуда знает?

– Я не говорила с мистером Тидженсом с момента нашей последней встречи здесь, –  сказала Валентайн. При виде замешательства Эдит Эстель все стало понятно. Бедняга Макмастер не признался жене, что практически украл расчеты. Ему хотелось уважения от близких –  хотя бы чуть-чуть уважения. Что ж… Почему бы нет? Она знала, что Тидженс желает другу всего наилучшего. Поэтому сказала: –  О, идеи витают в воздухе. Всем известно, что правительство соперничает с главным командованием за власть. И всякий, кто помогает им в этом, достоин рыцарского звания.

Миссис Дюшмен немного успокоилась.

– Да, конечно, главное – приструнить этих ужасных военных, –  сказала она.

Поразмыслив еще какое-то время, она добавила:

– Идеи носятся в воздухе? Верно. Все, что настраивает общественное мнение против этих отвратительных мужланов, должно приветствоваться. Это всем известно. Нет, Кристофер Тидженс не мог до этого додуматься и рассказать вам. Ему бы и в голову не пришло. Он же их друг. Со всей вероятностью…

– Он ни в коем случае не является другом врагов своей страны! –  воскликнула Валентайн. –  Как и я.

У миссис Дюшмен глаза расширились от удивления.

– Как? –  вскрикнула она. –  Что ты такое говоришь? Я думала, ты за Германию.

– Нет! Вовсе нет! Я против убийства. Убийства кого бы то ни было. –  Она усилием воли успокоилась. –  Мистер Тидженс говорит, что чем больше мы мешаем союзникам, тем дольше продлится война и тем больше жизней мы потеряем. Человеческих жизней, понимаешь?

Миссис Дюшмен приняла отстраненно-снисходительный вид.

– Бедное дитя, –  сказала она. –  Никому не интересно мнение этого сломленного человека. Я бы не советовала ему высказывать на публике свои сомнительные взгляды –  он себе только навредит. Он и так приобрел дурную славу. Похоронил свою репутацию. Даже мой добросердечный муж не может больше за него заступаться.

– Он заступался? –  спросила Валентайн. –  Вряд ли в этом была нужда. Мистер Тидженс способен сам о себе позаботиться.

– Девочка моя, пожалуй, пришла пора тебе узнать худшее. Во всем Лондоне нет более скомпрометированного человека, чем Кристофер Тидженс, и мой муж поддерживает его с большим ущербом для себя. Это единственный повод для разногласий между нами.

Помолчав, она продолжила:

– Все было еще ничего, пока у него варила голова. Все говорили, что он умен, хотя я никогда этого не видела. А теперь –  до чего он довел себя пьянками и распутством? Я не сомневаюсь, что именно это причина его состояния. Скажу тебе прямо: его увольняют с государственной службы.

В этот момент Валентайн вдруг пришла внезапная мысль-озарение: эта женщина когда-то тоже была влюблена в Тидженса. Возможно, учитывая мужскую природу, даже была его любовницей. Чем еще объяснить эту неудержимую злобу? С другой стороны, она не собиралась защищать Тидженса от обвинений, под которыми не было никаких оснований.

Миссис Дюшмен продолжала с любезной высокомерностью:

– Конечно, такой человек, как Тидженс, –  да еще в таком состоянии! –  не способен разбираться в делах государственной важности. Таких, как он, категорически нельзя подпускать к командованию. Нельзя потворствовать их милитаризму. Их надо остановить. Мой муж говорит –  пусть это останется между нами, –  что таковы настроения в высших кругах. Потакание таким людям, даже когда это приносит кратковременные успехи, создает прецедент, и мой муж считает, что потеря нескольких жизней ничто по сравнению с…

Валентайн с перекошенным лицом вскочила на ноги.

– Ради всего святого! –  воскликнула она. –  Ты ведь веришь в Бога! Представь, что на кону миллионы человеческих жизней.

– Бедная девочка, –  улыбнулась миссис Дюшмен. –  Если бы ты тоже вращалась в высшем обществе, ты смотрела бы на вещи шире.

Валентайн вцепилась в спинку кресла, чтобы удержать равновесие.

– Ты тоже в них не вращаешься, –  отрезала она. –  Ради бога и ради себя самой вспомни, что ты живой человек, а не твердолобый сноб. Ты же была хорошим человеком. Ты долго поддерживала мужа.

Миссис Дюшмен откинулась в кресле.

– Дорогая, да ты с ума сошла! –  сказала она.

– Почти! –  воскликнула Валентайн. –  У меня брат в море. Любимый человек долгое время был на фронте. Это ты должна понять, даже если не понимаешь, почему нужно сходить с ума от чужих страданий. И я знаю, Эдит Эстель, что ты боишься моего мнения, иначе зачем все эти годы прибегала к уловкам и тайнам?

– Дорогая, –  быстро перебила миссис Дюшмен, –  давай не смешивать личные интересы с делами высшего порядка. Не лучше ли переменить тему?

– Хорошо! Полагаю, ты хотела объяснить, под каким предлогом ты не приглашаешь нас с мамой на свой праздник в честь получения рыцарства?

При этих словах миссис Дюшмен тоже поднялась. Провела кончиками пальцев по янтарным бусинкам ожерелья. За ее спиной сияли зеркала, люстры, золото и полировка темного дерева. Валентайн подумала, что редко видела более яркое воплощение доброты, ласковости и достоинства.

– Дорогая, я подумала, что тебе не захочется присутствовать на этом приеме. Люди будут официальные и серьезные, а у тебя, наверное, не найдется подходящего платья.

– Платье имеется, –  не удержалась Валентайн. –  Только вот на единственных чулках стрелка, но ничего, я заштопаю.

Миссис Дюшмен стояла неподвижно, и краска медленно заливала ее лицо. На красном фоне странно выделялись яркие белки глаз и почти сведенные в одну линию черные брови. Затем лицо ее тоже медленно побледнело –  теперь выделялись темно-синие глаза. Она потерла одну о другую бледные ладони, словно вытирала руки.

– Мне жаль, –  произнесла она холодно. –  Мы надеялись, что, если он уедет во Францию и при некоторых других условиях, мы сможем остаться друзьями. Но с учетом нашего теперешнего положения мы не можем покрывать… ну ты понимаешь…

– Не понимаю! –  упорствовала Валентайн.

– Возможно, мне лучше не продолжать. Мне не хотелось бы… –  возразила миссис Дюшмен.

– Нет уж, продолжай! –  воскликнула Валентайн.

– Мы собирались, –  начала старшая подруга, –  пригласить тебя на семейный ужин перед вечерним приемом, по старой дружбе –  только мы и ты. Но этот тип навязался, и ты понимаешь, что мы не можем принимать вас обоих одновременно.

– Почему нет? Я всегда рада видеть мистера Тидженса.

Миссис Дюшмен сверлила ее взглядом.

– Может быть, хватит притворяться? –  сказала она. –  Достаточно того, что твоя мать повсюду ходит с этим человеком, так еще случаются сцены, как в прошлую пятницу. Миссис Тидженс была на высоте –  героическая женщина. Но ты не имеешь права подвергать нас, твоих друзей, таким неприятностям.

– Ты имеешь в виду, что миссис Тидженс…

– Муж настаивает, чтобы я тебя пригласила. Но я не приглашу. Не приглашу, и все! Я придумала предлог с платьем. Разумеется, я одолжила бы тебе платье, но неужели он так скуп или беден, что не в состоянии прилично тебя одеть? Повторяю, при нашем положении мы не можем, просто не имеем права –  да это безумие! –  потворствовать вашей интрижке. Тем более что его жена очевидно к нам благоволит. Раз зашла однажды, возможно, посетит нас вновь.

Она помолчала и торжественно произнесла в заключение:

– Предупреждаю, в случае разрыва –  а он неизбежен, ибо какая женщина это потерпит? –  мы будем на стороне миссис Тидженс. Для нее двери всегда будут открыты.

Валентайн представилась миссис Тидженс рядом с Эстель, величественная, как жирафа рядом с эму.

– Эстель, я действительно сошла с ума? –  воскликнула она. –  Или ты лишилась рассудка? Ей-богу, я не понимаю!

– Ради бога, придержи язык, бесстыдница! Ты же родила от него ребенка, правда?

Валентайн ярко представила высокие серебряные подсвечники и темные деревянные стены приходского дома, обезумевшее лицо и растрепанные волосы Эдит Эстель.

– Нет, конечно, нет. Пойми, пожалуйста. Разумеется, нет! –  На нее вдруг накатила ужасная усталость, но она продолжила: –  Уверяю тебя, если хочешь –  умоляю! Поверь, мистер Тидженс ни разу в жизни не сказал мне ни слова о любви. Так же, как и я ему. За все время нашего знакомства мы почти не разговаривали.

Миссис Дюшмен резко сказала:

– Семь человек за последние пять недель сказали мне, что ты понесла ребенка от этого монстра, он разорен, потому что ему нужно содержать тебя, твою мать и вашего ребенка. Ты же не будешь отрицать, что у него есть ребенок, которого он прячет ото всех?

– Эстель, –  воскликнула Валентайн, –  ты не должна ко мне ревновать! Если бы ты только знала, ты не ревновала бы. Полагаю, твой неродившийся ребенок от Кристофера? Мужчины таковы… Но только не со мной! Не ревнуй ко мне, пожалуйста. Я всегда была тебе преданной подругой.

Миссис Дюшмен прохрипела сдавленным голосом:

– Чистый шантаж! Я так и знала, что до этого дойдет! Чего еще от тебя ожидать? Делай что хочешь, подлая! Но чтобы ноги твоей тут не было! Чтоб ты провалилась!

Лицо миссис Дюшмен вдруг исказилось смертельным страхом, и она метнулась в глубину комнаты. Через секунду она нежно склонялась над большой вазой с розами. Голос Винсента Макмастера произнес с порога:

– Заходи, старик! Конечно, у меня найдется десять минут. Книга где-то здесь.

Макмастер стоял рядом, потирая руки, с доброжелательным и даже почтительным видом, уставившись на нее через монокль, который сильно увеличивал ресницы, покрасневшее веко и красные прожилки.

– Валентайн! –  сказал он. –  Дорогая Валентайн, вы слышали? Мы решили объявить о наших отношениях. Золотко как раз собиралась пригласить вас на наше маленькое пиршество. И полагаю, будет еще один гость.

Эдит Эстель, все еще склоняясь над цветами, жалобно и злобно смотрела на Валентайн через плечо.

– Да! –  бодро ответила Валентайн, обращаясь к Эдит Эстель. –  Эстель меня пригласила. Я постараюсь прийти.

– Непременно приходите, –  сказал Макмастер. –  Только вы и Кристофер –  вы оба всегда были добры к нам. По старой дружбе. Вы не можете отказать.

Кристофер Тидженс, появившись в дверном проеме, медленно надвигался на нее, неуверенно протягивая руку. Поскольку они никогда раньше не здоровались за руку, проигнорировать жест было не сложно. «Непостижимо! Как же он мог!» –  подумала она. До нее дошел весь ужас создавшейся ситуации –  бедный ничтожный муж, совершенно невозмутимый любовник и Эдит Эстель, обезумевшая от ревности. Проклятье висит над этим домом. Валентайн надеялась, что Эдит Эстель заметила, как она отказала Кристоферу в рукопожатии.

Эдит Эстель, склонившись над вазой, прятала прекрасное лицо, нюхая розы, одну за другой. Она имела привычку подолгу предаваться этому занятию –  ей казалось, что она похожа на картину художника, о котором написал свою первую монографию ее муж. В этом Валентайн была с ней полностью согласна. Она пыталась объяснить Макмастеру, что по пятницам обычно очень занята. В горле сильно першило. Она знала, что больше никогда не увидит горячо любимую Эдит Эстель. А еще надеялась, что больше никогда не увидит Кристофера Тидженса –  тоже горячо любимого. Он стоял у книжной полки, большой и неуклюжий.

Макмастер последовал за ней в холл, настоятельно повторяя приглашение. Она не могла говорить. У большой, обитой железом двери он целую вечность не отпускал ее руку, жалобно глядя ей в глаза, вплотную приблизив лицо.

Вдруг он испуганно воскликнул:

– Золотко ведь не сказала? Она же не сказала?

Лицо его, испещренное красными пятнышками, исказилось тревогой, он с ужасом поглядывал на двери гостиной.

Проглотив комок в горле, Валентайн сумела выжать из себя:

– Эстель сказала мне, что она станет леди Макмастер. Я очень рада. Искренне рада за вас. Вы ведь этого хотели, правда?

От облегчения он будто разом устал и рассеянно ответил:

– Да-да, конечно. Это, разумеется, тайна. Я не хочу, чтобы он узнал раньше пятницы. Пусть эта новость останется на десерт. Его почти наверняка в субботу опять отправят на фронт. Отсылают большую партию… для решающего броска.

Тут Валентайн попыталась высвободить свою руку, уже не слушая, что говорил Макмастер. Что-то про маленькое торжество и как это для него важно. Что-то еще, совершенно неуместное, вроде «тихо-мирно посидим». В глазах стоял туман –  то ли ее, то ли его глаза застили слезы.

– Вы… вы добрый человек… –  проговорила она.

В большом каменном холле висели длинные японские полотна, блеклые в тусклом мигающем свете.

– Поверьте мне, –  воскликнул он, –  я никогда не покину… –  он вновь покосился на двери гостиной, –  вас обеих. Никогда не оставлю вас обеих, –  повторил он.

Потом Макмастер отпустил ее руку, и она оказалась за порогом дома на каменной лестнице. Огромная тяжелая дверь захлопнулась за ней, и сырой воздух будто толкнул ее в спину, вниз по ступеням.