Тидженс вошел в тяжелую дверь, и она медленно закрылась за ним в темноте. Предательский шепот скользнул вверх по каменной лестнице. Звук его раздражал. Когда закрываешь тяжелую дверь в замкнутом пространстве, она как бы вталкивает в дом поток воздуха, отчего и слышится нелепый таинственный шепот. Не о чем шептать, он просто возвращается вечером домой. Хотя скорее утром. Сейчас, должно быть, половина четвертого. Значит, позади почти вся ночь –  точнее, три четверти ночи –  невероятные до последней минуты.

Тидженс, наугад пристроив трость на дубовый сундук, пробрался сквозь плотный бархатный мрак и нащупал холодную (средь каменных стен всегда было холодно) дверную ручку столовой для завтрака.

Три бледно мерцающих прямоугольника, пересеченные черными тенями крыш и дымоходов. Ровно девять шагов по толстому ворсистому ковру до кресла с округлой спинкой у крайнего левого окна. Он рухнул в кресло, которое сразу же приняло его форму. Наверное, никогда не было на земле человека более усталого и одинокого, чем он. На другом конце комнаты зашуршало что-то живое; перед ним мерцали новые прямоугольники –  зеркала, отражающие свет. Звук, без сомнения, издавал кот Колтон. Или другое живое существо. Возможно, Сильвия дождалась, чтобы взглянуть на него по возвращении. Вполне может быть. Хотя и это неважно.

На минуту мысли его словно вовсе остановились. Он смертельно устал.

Затем в голове стали всплывать строки: «И шорох пены в гальке обнаженной…»[74], «на зыбких рубежах земли»…[75]

– Чушь! –  резко сказал он вслух.

Первая цитата из стихотворения «Пляж Кале» либо «Дуврские пески», а поэт… Кажется, Арнольд… с усами. В ближайшие сутки он увидит и пляж, и пески. Хотя нет! Отправление с Ватерлоо –  значит, Саутгемптон и Гавр. Вторая, кажется, принадлежит этому мерзкому типу, «герою скромной монографии» Макмастера –  о, как давно это было! Перед внутренним взором Тидженса встала стопка лакированных чемоданов, цветная розово-голубая фотография Булонских песков, разложенные листы «скромной монографии». Как же давно это было. Он услышал собственный голос, уверенный, громкий и высокомерный. Он заявил тогда в купе поезда:

– Я за моногамию и целомудрие. И за то, чтобы не кричать об этом на всех углах. Конечно, если настоящий мужчина желает женщину –  за чем дело стало? Только не надо об этом распространяться.

Собственный голос донесся до Тидженса, как из телефонной трубки, с другого конца провода. Очень длинного провода. Длиной в десять лет.

Если настоящий мужчина желает женщину… Черта с два! Все не так просто. За прошедшие десять лет он пришел к выводу, что порядочный Томми… Две цитаты прозвучали в голове, наслаиваясь друг на друга, как партии в фуге: «мне б соблазнять невинных дев»[76] и «бок о бок стоя, протяну я руку»[77].

Черт их всех побери! Наврал, мерзавец! Мы даже за руки не подержались. Не обменялись рукопожатием. Я вообще до нее не дотронулся. Ни разу! Я не любитель рукопожатий. Мне хватает кивка. При встрече и при прощании. Это, знаете ли, по-английски. Ах да, она обняла меня за плечи. Тогда, на обочине. Мы едва знали друг друга. Я тогда еще удивился. Что ж, теперь мы наверстали упущенное. Даже не так. Оправдали ожидания. Как метко подметила Сильвия –  еще в тот момент, когда умирала мать.

Должно быть, всему виной был пьяный брат. Какая-то часть Тидженса была в этом уверена. Невозможно соблазнить невинную деву посреди Кенсингтон-Хай-стрит, когда вы в два часа ночи ведете под руки пьяного матроса, едва держащегося на ногах.

В какой-то момент парень вырвался и с неожиданной прытью побежал по пустынной мостовой. Догнали его под деревьями, чернеющими в темноте, он стоял рядом с застывшим на посту полицейским и в академической манере вещал:

– На вас, ребята, держится старушка Англия! Вы охраняете мир в наших домах. Спасаете нас от порочных излишеств.

С Тидженсом он всегда разговаривал по-другому –  как матрос. Демонстрировал загрубевшую оболочку.

Словно у него было две личности. Раза два-три он говорил:

– Почему ты ее не целуешь? Она красивая, правда? Ты ж, черт тебя дери, солдат! Значит, все девушки твои. Верно говорю, брат?

Даже в этот момент они не знали, что последует дальше. Жизнь иногда жестока. Наконец, поймали четырехколесный кеб. Пьяный брат после долгих споров все же уселся рядом с возницей. Бледное и осунувшееся личико Валентайн Тидженс видел только в профиль, потому что она смотрела прямо перед собой. Поговорить было невозможно. Кеб мотало из стороны в сторону, а иногда дергало со страшной силой, когда парень перехватывал у кучера поводья. Старик, кажется, был не против, но когда они наконец проводили дебошира в темный дом, пришлось отдать вознице все содержимое карманов.

«Дурак снаружи –  девица внутри»[78], –  вертелось в голове у Тидженса.

– Вот, кажется, и все, –  сказал он в прихожей, глядя на ее жалобное лицо.

С дивана раздался храп –  оглушительный и нелепый, будто рев невиданного зверя в темноте. Тидженс развернулся и пошел по дорожке, она догнала его.

– Это было бы… неловко, –  сказал он.

– Да, ужасно неловко. Нехорошо. И стыдно, –  подхватила она.

– Если я вернусь…

Она торопливо перебила:

– Когда вы вернетесь. Навсегда. О, я не знаю… Может быть, нам все-таки? Я готова. Я на все готова ради вас.

Он немного помолчал.

– Нет, точно не здесь. Мы с вами не такие люди. Это не для нас.

– Да, верно, –  быстро сказала она. –  Не для нас. Каждому свое, верно? А как прием у Эстель? Удался?

Прием у Макмастеров был важен для них обоих.

– Ах да, –  ответил Тидженс, –  они объявили. Во всеуслышание. Был даже герцог Рагли. Сильвия его привела. Сильвия иногда по-дружески приносит пользу. Президент какого-то там совета. Главный судья из Бельгии и, конечно, Клодин Сэндбах. Как скромно сообщили мне оба золотка на прощанье, ожидалось двести семьдесят человек –  все сливки общества. И мистер Рагглз, разумеется. Да… Они теперь знатные люди. Мне там не место.

– И мне тоже! –  воскликнула Валентайн. –  Но я рада.

Возникали неловкие паузы –  им как будто не хватало пьяного матроса; они привыкли к нему за длинную, очень длинную ночь.

– Хо-хо, куряш! –  рявкнул пьяный братец. И через пару минут снова: –  Хо-хо, куряш!

Кажется, что-то на венгерском.

– Было восхитительно видеть Винсента рядом с герцогом, –  продолжил Тидженс. –  Он показал Рагли свою книгу. Не слишком уместно для… своего рода свадьбы. Но Рагли тут ни при чем. И Винсент ничуть не заискивал. Даже объяснил герцогу, что такое «колофон». Первый раз в жизни поправил вышестоящего. Вот что значит титул. Они с Рагли почти родственники. Кузен матери Сильвии Тидженс –  куда уж ближе. Ведь Сильвия Тидженс –  жена лучшего друга Макмастера. Сильвия будет навещать их в скромном поместье в графстве Суррей. Ну а мы с вами… «Но, может быть, не меньше служит тот высокой воле, кто стоит и ждет»[79].

– Дом, наверное, выглядел прелестно, –  сказала она.

– Прелестно… –  отозвался Кристофер. –  Они вывесили в столовой на темных дубовых стенах все картины этого… ужасного… которые раньше висели в кабинете приходского дома. Полный набор грудей, сосков, губ и гранатов. Высокие серебряные подсвечники, конечно. Помните серебряные подсвечники и темный дуб?

– О, дорогой мой, не надо, –  сказала она.

Он коснулся козырька фуражки сложенными перчатками в знак прощания.

– Забудем сегодняшний разговор, –  сказал он.

– Возьмите записку! –  воскликнула Валентайн. –  Я попросила еврейскую девочку написать на идише: «Да благословит и сохранит вас бог, где бы вы ни были».

Тидженс спрятал записку в нагрудный карман.

– Она будет моим оберегом, –  сказал он. –  Я буду носить ее с собой.

– Если стереть из памяти наш разговор… наверное, было бы легче. Когда мы последний раз были вдвоем, ваша бедная матушка умирала.

– Вы помните! И вы уже тогда… И если бы я не уехал в Лобшайд…

– Уже тогда. И с первого взгляда.

– И я, с первой минуты. Знаете… Как будто посреди бескрайней пустыни я вдруг наткнулся на бурлящий источник. Неиссякаемый и чистый. Вы, наверное, не понимаете.

– Еще как понимаю! –  воскликнула она.

Перед их взорами возникли коротко остриженные поля, холмы, утлые лодочки и шхуна из Архангельска с обвалившейся мачтой.

– С первой минуты, –  повторил Тидженс.

– Если бы можно было стереть из памяти, –  вздохнула она.

– Можно, –  сказал он, вдруг почувствовав себя уверенным и сильным. –  Просто вырежем кусок –  с четырех пятидесяти восьми (когда я, посмотрев на часы, сказал вам это, а вы согласились) до настоящего момента. Вырежем кусок и соединим концы. Это возможно. Так делают хирурги в некоторых случаях –  вырезают большой сегмент кишечника и зашивают. Кажется, при колите.

– Я не хочу вырезать, –  передумала Валентайн. –  Это же было первое признание.

– Нет, я признавался каждым словом, с самого начала.

– Значит, вы тоже это чувствовали! –  воскликнула она. –  Нас сводило вместе, будто тисками. Мы не смогли бы увернуться.

– Клянусь богом! Все именно так.

Он вдруг увидел плакучую иву в Сент-Джеймсском парке. На часах четыре пятьдесят девять. Он только что произнес фразу: «Я хочу провести эту ночь с вами». Она удалялась, утирая слезы. Слева журчал фонтан. Неиссякаемый и чистый.

Тут, как назло, появился мистер Рагглз. Он не спеша прогуливался вдоль озера, помахивая изогнутой тростью; невероятно блестящий цилиндр был дерзко сдвинут набок; длинные полы сюртука хлопали при ходьбе, поднимая пыль; пенсне ослепительно поблескивало на солнце, привлекая сорок.

– Увидимся за ужином в клубе? –  спросил он, подойдя.

– Нет, я ушел из клуба, –  ответил Тидженс.

Рагглз затараторил, раздуваясь от волнения и все больше походя на голубя:

– Но мы созвали экстренное собрание! Собрание комитета. Комитет решил послать вам письмо. С просьбой пересмотреть….

– Да-да, –  сказал Тидженс, –  я сегодня же попрошу отменить мою заявку. А завтра подам ее снова.

Рагглз, на секунду расслабившись, нахохлился вновь.

– Послушайте! –  прошипел он. –  Так нельзя обращаться с клубом! Ни разу за всю историю! Это же оскорбление!

– Оно и есть, –  подтвердил Тидженс. –  Джентльмен не может принадлежать к клубу, в комитете которого состоят некоторые личности.

Довольно низкий голос Рагглза вдруг стал писклявым.

– Ну знаете ли, –  почти пропел он.

– Я не злопамятен, –  сказал Тидженс. –  Просто сыт по горло вашими сплетнями.

– Мы не… –  начал было Рагглз.

Лицо его стало пурпурным, затем алым, а потом сиреневатым. Он стоял, понурившись, изучая ботинки Тидженса.

– Ну что ж… –  наконец выдавил он. –  Увидимся у Макмастера. Рыцарское звание –  прекрасный повод. Достойный джентльмен!

Так Тидженс впервые услышал о титуле Макмастера –  тем утром он не заглянул в список почетных наград в газете. Позже, ужиная наедине с сэром Винсентом и леди Макмастер, он заметил на стене фотографию, которая должна была появиться в завтрашней прессе, –  монарх награждает Макмастера, которого почти не видно из-за монаршей спины. Эдит Эстель объясняла, что награду присвоили за заслугу в одном важном государственном деле. Макмастер смущенно шикал на жену, и Тидженсу стало ясно, о каком деле идет речь и то, что бедняга Макмастер не признался Эдит Эстель, что заслуга была не его. Тидженс, как и его возлюбленная, не стал спорить. Пусть Винсент получит хоть немного признания –  вокруг него одни ходячие памятники. И все же… Хотя Макмастер остаток вечера метался между знатными гостями и Тидженсом, по-собачьи преданно заглядывая ему в глаза, и Тидженс знал, что Макмастер, не меньше женщин, горюет и волнуется по поводу его повторной отправки во Францию, он так и не смог встретиться с ним взглядом. Ему было стыдно за друга. Стыдно первый раз в жизни.

Когда Тидженс тихонько выскользнул из гостиной, уходя на встречу со своей судьбой, Макмастер, буквально растолкав гостей, пробрался следом и догнал его внизу.

– Подожди! –  тяжело дыша, сказал он. –  Не уходи. Я хочу…

Макмастер испуганно и жалобно посмотрел наверх –  не увязалась ли за ними леди Макмастер? Он грустно потупился, черная бородка встопорщилась.

– Позволь мне объяснить… Насчет чертова титула…

Тидженс похлопал его по плечу. Макмастер стоял ступенькой выше, поэтому они были почти одного роста.

– Все хорошо, старина! –  сказал он и добавил искренне: –  Мы столько всего пережили, что не поссоримся из-за ерунды. Я очень рад за тебя.

– А Валентайн не пришла, –  прошептал Макмастер. –  Боже мой! Если бы я знал…

– Ничего, –  утешил его Тидженс. –  У нее другие планы. А я иду развеяться.

Макмастер смотрел недоверчиво и тоскливо, ухватившись за скользкие от сырости каменные перила.

– Передай ей… –  начал он. –  Боже мой! Тебя же могут убить! Умоляю тебя! Умоляю тебя –  поверь! Я… как зеницу ока…

Искоса взглянув на Макмастера, Тидженс увидел, что глаза его полны слез. Они долго стояли, рассматривая каменные ступени. Потом Макмастер сказал:

– Что ж…

– Что ж, –  повторил Тидженс, по-прежнему не в силах взглянуть на Макмастера и кожей ощущая его жалобный пристальный взгляд.

«Будто сбегаю через черный ход, –  подумал Тидженс. –  Как же нелепо не взглянуть в лицо другу, которого видишь в последний раз».

«Клянусь богом, –  яростно сказал он себе, вернувшись мыслями к стоявшей перед ним девушке, –  я больше не буду сбегать через черный ход. Я должен ей сказать. Будь я проклят, если хотя бы не попробую».

Валентайн прижимала к глазам платок.

– Вечно я плачу, –  сказала она.

Неиссякаемый бурлящий источник…

Он оглянулся по сторонам. Ему почудилось, что мимо шел Рагглз или какой-то еще генерал со вставной челюстью. Улица с пыльными кустами по бокам была пуста и тиха. Валентайн смотрела на него. Он не знал, как долго уже молчит; забыл, где находится; его влекло к ней с непреодолимой силой.

– Что ж, –  произнес он наконец.

Она отступила.

– Я не буду смотреть вам вслед. Это плохая примета. Но я никогда… никогда не вырежу из памяти то, что вы сказали.

Она скрылась за дверью.

Он гадал, что именно она не вырежет из памяти. Как он предложил ей стать его любовницей?

На полпути Тидженса подобрал армейский грузовик.

– Версия: 1.0.1