Братья вышли из дверей и шагов двадцать шли по пустынным улицам квартала молча. Оба были совершенно невозмутимы. Кристофер ощутил себя дома, в Йоркшире. Марк в вечном котелке и с зонтом всегда представлялся ему на лужайке перед особняком Гроуби, наблюдающим стрельбу по мишеням на соседнем холме. Возможно, Марк никогда так не делал, но Тидженс представлял себе брата именно таким. Марк размышлял о том, что одна складка зонта заправлена неровно. Он серьезно спорил сам с собой –  стоит ли сейчас же открыть и сложить зонт заново –  много мороки! –  или дойти до клуба и отдать зонт швейцару? Это означало, что нужно пройти милю с четвертью по Лондону с неаккуратно свернутым зонтом –  крайне неприятная перспектива.

– Я бы поостерегся принимать подобные одолжения от этого банкира, –  сказал Марк.

– Вот как? –  вяло ответил Кристофер.

Тидженс подумал, что справился бы с Марком даже с одной третью работающего мозга, но он устал спорить. Наверняка дружок брата Рагглз уже наговорил что-то неприятное про их дружбу с лордом Скасо. Но выяснять, что именно, не хотелось. Марку было неловко.

– Значит, твой чек сегодня отклонили? –  спросил он.

– Да, –  ответил Тидженс.

Марк ждал объяснений. Кристофер изумился, с какой скоростью разлетелась новость. Совсем как он и предсказывал в разговоре с лордом Скасо. Он смотрел на все как бы со стороны. Словно на работу некоего слаженного механизма.

Марк был не так умиротворен. Привыкнув за тридцать лет к обществу шумных южан, он забыл, что на свете существуют молчуны. Когда он лаконично указывал в министерстве служащему транспортного отдела на нерадивость или еще более лаконично сообщал любовнице-француженке, что она слишком обильно поперчила отбивное или пересолила картофель, в ответ сыпались бурные и продолжительные оправдания и возражения –  он к этому привык. Стал считать себя единственным немногословным человеком в мире. Теперь же с небольшим раздражением, но и с радостью тоже ощутил родство между собой и братом.

Марк ничего не знал о Кристофере как о человеке и лишь издалека наблюдал за непутевым младшим братом. Кристофер не был настоящим Тидженсом –  поздний ребенок, любимчик матери. Мать была замечательной женщиной, но уроженкой юга. Мягкой по характеру, слишком уступчивой. Старшие Тидженсы, испытывая неудачи на жизненном пути, бывало, пеняли отцу, что он не нашел жену посевернее. Одним словом, о брате Марк ничего не знал. Слышал только, что он гений. Качество, не присущее Тидженсам. Так же, как разговорчивость. Разговорчивостью Кристофер точно не отличался.

– Что ты сделал с деньгами, которые оставила тебе мать? Тысяч двадцать, верно?

Братья миновали узкий проход между георгианскими домами. В следующем дворике Тидженс остановился и посмотрел на брата. Марк не шевелился, словно давая возможность себя рассмотреть.

«Он имеет право спросить», –  сказал себе Тидженс.

Будто кто-то перемотал киноленту. Этот человек стал главой дома, а он, Кристофер, наследником. Он впервые по-настоящему осознал, что отец умер, только сейчас –  спустя четыре месяца после его смерти. Кристофер вспомнил странный случай. После похорон, когда они вернулись с кладбища и пообедали, Марк –  Тидженс до сих пор видел его механический жест –  извлек портсигар и, взяв сигару, передал его по кругу. У Тидженса будто сердце остановилось. До этого дня в Гроуби никогда не курили –  садовник набивал двенадцать трубок для отца и оставлял их в розовых кустах.

Тогда этот жест показался простой бестактностью. Кристофер, только вернувшийся из Франции, вероятно, вообще не обратил бы внимания, не шепни ему на ухо пастор: «В Гроуби никогда еще не курили».

А сейчас он понял. Жест был символичным, он все расставил по своим местам. Нравится вам это или нет, я глава семьи и новый владелец поместья, говорил он. Глава семьи принимает решения независимо от мнения наследника; право спрашивать принадлежит старшему брату, младший обязан отвечать.

Поэтому Тидженс ответил:

– Половину я сразу передал сыну. Семь тысяч потерял на русских ценных бумагах. Остальное потратил.

Они прошли под аркой, ведущей в Холборн. Марк в свою очередь остановился, чтобы посмотреть на брата. Кристофер дал себя изучить, прямо встретив пытливый взгляд. «Хотя бы глаза не прячет», –  подумал Марк. Он был уверен, что Кристофер начнет юлить.

– Потратил на женщин? –  уточнил он. –  Кстати, откуда ты вообще берешь деньги на женщин?

– На женщин я и пенни не потратил, –  ответил Кристофер.

– Хм, –  сказал Марк.

Они пересекли Холборн и шли по задворкам по направлению к Флит-стрит.

– Я имею в виду женщин определенного рода, –  пояснил Кристофер. –  Разумеется, дам нашего круга я приглашал на чай или на обед, а также оплачивал им кеб. Выражаясь яснее, я никогда ни до, ни после брака не имел связи с другой женщиной, кроме жены.

– Хм, –  повторил Марк.

«Значит, Рагглз наврал», –  подумал он. Впрочем, открытие нисколько его не расстроило и не удивило. Вот уже двадцать лет они с Рагглзом делили просторные апартаменты в одном из мрачных особняков в квартале Мейфэр. Беседовали во время бритья в общей туалетной комнате, иногда пересекались в клубе, но больше не общались. Рагглз занимал какую-то должность при дворе –  помощника заместителя командира караульного полка или что-то в этом роде. Хотя, возможно, его повысили за последние двадцать лет. Марк Тидженс никогда не интересовался. Будучи человеком крайне высокомерным и зацикленным на себе, он был начисто лишен любопытства. Поэтому и жил в Лондоне –  огромном, деловом, совершенно безразличном к своим жителям. Если бы только существовал северный город, столь же огромный и замечательный во всех отношениях, Марк с радостью переехал бы туда.

О Рагглзе он думал крайне редко, если думал вообще. Он как-то слышал выражение «балабол», и, по его мнению, оно идеально подходило Рагглзу. Пока они брились, Рагглз рассказывал ему главные сплетни. Если верить ему, женщины все до единой были продажными, а мужчины дружно продвигались по служебной лестнице за счет прелестей своих жен. Это вполне отвечало представлениям Марка о южанах. Когда Рагглз задевал честь северянина, Марк останавливал приятеля:

– Нет, это неправда! Он родом из Уонтли и не последний человек.

Наполовину шотландец, наполовину еврей, Рагглз был очень высок и с заинтересованно склоненной головой напоминал сороку. Будь он англичанином, Марк не стал бы делить с ним жилье –  мало англичан соответствовало его требованиям, а те, кто устраивал Марка происхождением и положением в обществе, вряд ли согласились бы жить в мрачных и неудобных комнатах с мебелью из красного дерева и тусклым светом, пробивающимся сквозь толстые стекла потолочных окон. Едва приехав в Лондон, двадцатипятилетний Марк поселился в этих комнатах с молодым человеком по имени Пибблз, который впоследствии умер. Затем Пибблза сменил Рагглз, а квартира осталась совершенно неизменной. Имена были отдаленно похожи, и Марк Тидженс находил это обстоятельство удобным. Было бы крайне неприятно жить с каким-нибудь Грэнджиром, думал он. К слову, он до сих пор иногда называл Рагглза Пибблзом. Марк ничего не знал о происхождении Рагглза. Можно было сказать, что их союз отдаленно напоминал дружбу Кристофера с Макмастером. Но если Кристофер был готов отдать другу последнюю рубаху, Марк не одолжил бы больше пяти фунтов и выставил бы приятеля из квартиры, не верни тот долг к концу месяца. Однако, поскольку Рагглз никогда ничего не одалживал, Марк считал его вполне приличным человеком. Время от времени Рагглз начинал хвастаться, что женится на богатой вдове и приобретет влияние на людей в высших кругах, но в таких случаях Марк переставал слушать, и Рагглз возвращался к историям о продажных женщинах и подлых мужчинах.

Однажды утром, месяцев пять назад, Марк сказал Рагглзу:

– Послушай, дай мне знать, если узнаешь что-то о моем младшем брате Кристофере.

Накануне вечером в курительной комнате клуба Марка подозвал отец:

– Разузнай, пожалуйста, что можешь, про Кристофера. Ему, вероятно, нужны деньги. Тебе приходило в голову, что он теперь наследник поместья? После тебя, разумеется.

Мистер Тидженс сильно сдал после известия о гибели детей.

– Ты ведь не собираешься жениться? –  уточнил он, и Марк ответил:

– Нет, не собираюсь. Но я все равно сейчас покрепче Кристофера. Его, кажется, изрядно потрепало на фронте.

Вооружившись поручением, мистер Рагглз развернул необычайно бурную деятельность по сбору досье на Кристофера Тидженса. Нечасто заядлому сплетнику выпадает шанс собирать сплетни под законным предлогом. Рагглз недолюбливал Кристофера Тидженса, как настоящий сплетник недолюбливает человека, принципиально не сплетничающего. А Кристофер Тидженс вел себя с ним даже высокомернее обычного. На следующей неделе длинные фалды пиджака мистера Раггза замелькали перед массивными дверьми и высокими воротами.

Среди прочих он посетил даму по имени Глорвина.

Существует поверье, что дурные поступки знатных и благородных англичан сразу записывают на небесах в особую книжицу. Марк Тидженс вместе с отцом и многими другими здравомыслящими англичанами из числа дворянских фамилий свято в это верил. Кристофер Тидженс –  нет; он видел, что на карьеру влияют люди, например, Рагглз запросто испортит жизнь любому, кто ему не понравится. Марк и отец, видя достойных и образованных людей в самых разных областях, которые почему-то не добивались ни продвижения, ни наград, ни почестей, ссылались на таинственную книгу.

Рагглз же не только верил в небесный список обреченных, но и считал себя вправе добавлять в него людей по своей прихоти. Знал по опыту, что способен сильно навредить определенным личностям, если –  сдержанно и обоснованно –  кое-что кое-кому про них невзначай рассказать. Он принялся рассказывать о Тидженсе с полным сознанием своей правоты и методичностью. Рагглз не понимал, почему Кристофер принял обратно Сильвию после ее побега с Пероуном, и вообще, зачем он на ней женился, когда она носила ребенка от некоего Дрейка. Также был уверен, что банкир лорд Скасо стал его поручителем в обмен на Сильвию. Всем правят деньги и связи. Откуда, например, Тидженс достал средства на содержание миссис Уонноп, мисс Уонноп с ребенком, экстравагантные замашки Макмастера и миссис Дюшмен, его любовницы? Вообще говоря, быть более альтруистичным, чем окружающее тебя общество, нехорошо.

Впрочем, Рагглз не знал, разрушил ли –  и если да, то насколько сильно, –  жизнь брата своего соседа. Он распространил информацию в правильных местах, но не знал, как широко она разошлась в обществе. Чтобы проверить, он отправился к достопочтенной даме –  если сплетня дошла до нее, значит, все знают.

Ничего узнать не удалось, поскольку достопочтенная дама была гораздо умнее Рагглза, и он это знал. Она лишь дала понять, что питает нежную привязанность к Сильвии, дочери своей близкой подруги, а также обеспокоена тем, что у Кристофера Тидженса дела идут неважно. Рагглз сделал вид, что как раз пришел посоветоваться, что можно сделать для брата его товарища по квартире. Посетовал, что Тидженс, такой способный и талантливый, остается на скромных должностях и в департаменте, и в армии (куда вряд ли ушел бы, будь у него перспектива повышения).

– Может быть, вы ему поможете? –  спросил Рагглз Глорвину. И добавил: –  Отчего ему так не везет? Злой рок, не иначе.

Влиятельная дама заявила, причем решительно, что сделать ничего не может. Решительностью заявления она хотела показать, насколько ее собственная партия повержена и раздавлена партией, пришедшей к власти. Она, леди Глорвина, больше нигде и ни на что не влияет. Она, конечно, преувеличивала, навредив при этом Кристоферу Тидженсу, поскольку Рагглз истолковал высказывание по-своему, решив, что имя Тидженса попало в черный список высшего общества, к которому леди Глорвина, конечно, имеет доступ.

Глорвина в свою очередь забеспокоилась о Тидженсе. Она, конечно, не верила в существование небесных книг, поскольку никогда их не видела. Однако не сомневалась, что имя Тидженса попало в чей-то черный список, и в течение последующих пяти месяцев, пользуясь случаем, наводила о Тидженсе справки. Она случайно повстречала офицера разведки, майора Дрейка, имевшего доступ к конфиденциальной информации, и тот с большой готовностью показал ей досье Тидженса. Оно оказалось совершенно неинтересным и полным непонятных слов. Тидженса обвиняли в безденежье и пристрастии к французам, особенно к французским роялистам. Поскольку текущее правительство не ладило с союзниками, любовь к Франции превратилась из причуды в опасную склонность. Глорвина унесла с собой точные сведения: Тидженс был прикомандирован к французской артиллерии в качестве офицера связи и оставался там некоторое время, но, получив контузию, был отправлен обратно. После этого против его имени появилась пометка: «Не назначать офицером связи».

Визиты Сильвии к австрийским пленным офицерам тоже отразились в деле Тидженса в виде пометки: «Не поручать секретные задания».

Насколько майор Дрейк лично приложил руку к этим записям, влиятельная дама не знала и не хотела знать. Она была осведомлена об отношениях сторон и сознавала, что темпераментные мужчины склонны к долгой мести на любовной почве, и на этом успокоилась. Мистер Уотерхаус, будучи крайне высокого мнения о Тидженсе, его характере и способностях, перед выходом в отставку успел порекомендовать его на более высокую должность. Учитывая нынешний расклад в министерских играх, рекомендации Уотерхауса было достаточно, чтобы лишить Тидженса будущего в правительственных кругах.

Послав за Сильвией, она подробно изложила ей дело, с высоты своего немалого опыта рассудив, что, даже если между молодыми людьми есть некие разногласия (на которые ничего, однако, не указывало), Сильвия в любом случае будет блюсти финансовые интересы супруга. Леди Глорвина была искренне расположена к молодой паре, а еще была не прочь слегка навредить правящей партии. Несправедливо обиженный человек, пусть даже на незначительной должности, способен наделать много шуму, если проявит упорство и заручится поддержкой влиятельных друзей. Влиятельные друзья у Сильвии точно имелись. Сильвия выслушала рассказ достопочтенной дамы с таким волнением, что никто не усомнился бы в ее безграничной преданности мужу и в том, что она немедленно все ему расскажет. Однако почему-то не рассказала.

Рагглз тем временем насобирал целый ворох новостей и умозаключений, чтобы представить Марку Тидженсу во время совместного бритья. Марк не выразил ни удивления, ни возмущения. Он привык называть всех детей отца, за исключением следующего за ним брата, «щенками», и их заботы его совершенно не волновали. Они женятся, нарожают детей, которые составят боковые ветви семьи, а потом бесследно исчезнут с лица земли, –  таков удел потомков младших сыновей. Смерть средних братьев случилась недавно, и Марк все еще воспринимал Кристофера как «щенка», чьи действия, пусть даже неразумные, ни на что не влияют.

– Поговори об этом с моим отцом, –  сказал он. –  Не уверен, что сумею удержать в голове все эти подробности.

Рагглз только этого и ждал –  гордый своей способностью к сбору информации и окрыленный доверием наследника Гроуби, он в тот же вечер в клубе за чаем подсел к мистеру Тидженсу в тихом уголке. Он поведал, что жена Кристофера была уже беременна, когда он на ней женился; затем Кристофер скрыл ее побег с Пероуном и потворствовал другим ее любовным похождениям; также в высоких кругах его подозревали в связях с Францией, отчего напротив его имени появилась пометка. И все это, чтобы раздобыть денег на содержание мисс Уонноп, которая родила от него ребенка, и также на роскошества Макмастера и миссис Дюшмен, тоже являющейся его любовницей. История про ребенка от мисс Уонноп не была доказана и подтверждалась слухами о сыне, который живет в Йоркшире и никогда не был в Лондоне.

Тидженс-старший был человеком разумным, но не настолько, чтобы поставить под сомнение версию событий, предложенную Рагглзом. Он безоговорочно верил в небесную книгу –  как и многие поколения английских дворян до него; сознавал, что его блистательный сын не достиг успехов, соразмерных его таланту и положению; к тому же всегда подозревал, что гениальность идет рука об руку с дурными наклонностями. Более того, его старый друг, генерал Фоллиот, несколько дней назад настоятельно посоветовал ему поинтересоваться делами Кристофера. Мол, ходят нехорошие слухи. Таким образом, обвинения Рагглза легли на подготовленную почву, окончательно подтвердив подозрения.

Мистер Тидженс горько сожалел, что, зная о гениальности Кристофера, рано предоставил мальчика самому себе (как часто бывает с младшими сыновьями), снабдив лишь самым необходимым. В глубине души он всегда испытывал к сыну особую нежность и хотел бы держать его дома, под присмотром. Жена его, в которой он души не чаял, тоже была необычайно привязана к Кристоферу, поскольку тот был младшим и очень поздним ребенком. После смерти жены Кристофер стал ему еще дороже –  он словно нес в себе часть ее тепла и света. По правде говоря, после смерти жены он чуть не попросил Кристофера приехать и управлять Гроуби, выделив, разумеется, дополнительное пособие, чтобы возместить отказ от карьеры в департаменте статистики. Лишь чувство справедливости по отношению к другим детям удержало его от этого шага.

Последней каплей было то, что Кристофер соблазнил Валентайн Уонноп, да еще и оставил ее с ребенком. Мистер Тидженс, как истинный аристократ, всегда считал своим долгом поддерживать искусство, но, по сути, ничего не делал –  разве что приобрел несколько картин французской исторической школы. Поэтому особенно гордился тем, что помогает вдове и детям старинного друга, профессора Уоннопа. Он полагал, и небезосновательно, что открыл в миссис Уонноп писательницу, причем выдающуюся. Уверенность в виновности сына подогревалась ревностью, в которой он сам не мог бы себе признаться. Кристофер каким-то образом, без участия мистера Тидженса, стал близким другом дома Уоннопов, и с тех пор миссис Уонноп перестала непрерывно с ним советоваться. Вместо этого без конца воспевала Кристофера. Говорила даже, что вовсе не смогла бы работать, не будь рядом Кристофера, который ежедневно заезжал к ним домой или, на худой конец, говорил с ней по телефону. Это нисколько не радовало мистера Тидженса. К тому же мистер Тидженс питал к Валентайн Уонноп самое глубокое чувство –  ее качества привлекали его так же, как и сына. Несмотря на свои шестьдесят с хвостиком, он серьезно подумывал на ней жениться. Она была из хорошей семьи, прекрасно управляла бы Гроуби, и, несмотря на строгие правила наследования, он смог бы гарантировать ей безбедное существование после смерти. Теперь же он не сомневался в виновности сына, и это было тем более унизительно, что Кристофер так подвел чудесную девушку –  мало того, что она понесла ребенка, –  это стало известно! Непростительная оплошность для сына джентльмена. А теперь он, а вместе с ним и незаконнорожденный отпрыск являются его наследниками. Невыносимо!

Все четыре красавца сына повержены. Старший навсегда связал себя с женщиной легкого –  да что там –  наилегчайшего! –  поведения. Два средних погибли, младший и того хуже. Жена умерла от горя.

Мистер Тидженс был человеком трезвомыслящим, но глубоко религиозным, и именно его религиозные воззрения окончательно убедили его в виновности Кристофера. Он считал, что богачу попасть в рай так же сложно, как верблюду пролезть в игольное ушко. Смиренно надеясь на милость Создателя, он, как человек неимоверно богатый, должен был сильно пострадать при жизни.

В тот день со времени чая до самого полуночного поезда в Бишоп-Окленд он провел со своим сыном Марком в одном из клубных кабинетов. Что-то ему диктовал. Мельком видел Кристофера в военной форме, разбитого, с опухшим лицом –  вот что делает разврат! Кристофер пересек комнату в противоположном конце, и мистер Тидженс избежал его взгляда. Сел на поезд, в одиночестве добрался до Гроуби. На рассвете взял ружье. Его тело нашли следующим утром –  он лежал у изгороди маленького семейного кладбища, рядом с ним две тушки кроликов. Наверное, неосторожно перелезал через изгородь с заряженным ружьем. Сотни мужчин, преимущественно фермеров, ежегодно погибают в Англии по той же причине.

С этими мыслями в голове, по крайней мере с теми, что ему удалось удержать, Марк занялся делами брата. Он бы с радостью отложил –  разобраться бы с наследством, –  но тем утром Рагглз сообщил, что клуб отклонил чек Кристофера, а Кристофер наутро уезжает во Францию. После смерти отца прошло ровно пять месяцев. Это произошло в марте, сейчас стоял август. Солнце, беспорядочно выглядывая из-за облаков, освещало узкий дворик.

Марк попытался сосредоточиться.

– Сколько тебе нужно, чтобы жить спокойно? –  спросил он. –  Если тысячи недостаточно, то сколько? Две?

Кристофер ответил, что деньги ему не нужны и жить спокойно он не планировал.

– Я выделю тебе три тысячи, если ты будешь жить за границей. Я всего лишь выполняю волю отца. На три тысячи во Франции можно жить припеваючи.

Кристофер не ответил.

– Что насчет оставшихся трех тысяч из материнских денег? –  продолжил Марк. –  Ты их оформил на свою девушку или просто потратил на нее?

Кристофер повторил, что у него нет девушки.

– Девушка, у которой от тебя ребенок, –  пояснил Марк. –  Мне велено –  если ты сам ничего не уладил, а отец рассчитывал, что ты уладишь, –  сделать так, чтобы она ни в чем не нуждалась. Сколько ей, по-твоему, нужно? Я выделяю Шарлотте четыреста. Четырехсот хватит? Ты ведь хочешь и дальше ее содержать? На три тысячи долго не проживешь, тем более с ребенком.

– Почему ты не называешь имен? –  спросил Тидженс.

– Я никогда не называю имен. Я имел в виду писательницу с дочерью. Она тоже дочь нашего отца?

– Нет, быть не может! –  откликнулся Тидженс. –  Я думал об этом. Ей двадцать семь. Целых два года до ее рождения мы провели в Дижоне. Отец еще не вступил во владение Гроуби. Уоннопы тогда жили в Канаде. Профессор Уонноп был там ректором университета. Забыл название…

– Верно! Мы были в Дижоне. Я учил французский! –  воскликнул Марк. –  Значит, она не может быть дочерью нашего отца. Это хорошо. Я подумал: раз он хочет выделить им денег, они, вероятно, его дети. Там еще и сын. Ему полагается тысяча. Чем он занимается?

– Сын, –  ответил Тидженс, –  убежденный пацифист. Служит на минном тральщике. Матросом. Потому что собирать мины –  это спасать жизни, а не наоборот.

– Тогда деньги ему пока не понадобятся. Их выделили, чтобы он начал какое-то дело. Скажи-ка мне полное имя и адрес своей девушки. Где ты ее держишь?

Они вышли на открытое пространство, пыльное, с полуразрушенными деревянно-кирпичными домами. Кристофер остановился возле столбика, которым служил врытый в землю старый пушечный ствол. Если брату понадобится переварить информацию, он мог на него облокотиться.

– Если ты советуешься со мной по поводу исполнения воли отца, вот мой совет: тебе следует для начала уточнить факты хотя бы потому, что речь идет о деньгах. Во-первых, мне деньги не нужны. Я живу на свои доходы. Жена моя относительно состоятельная женщина, а ее мать и вовсе очень богата.

– Она любовница Рагли, верно? –  уточнил Марк.

– Нет. И уверяю тебя, никогда ею не была. Как это вообще возможно? Они же кузены!

– Значит, Рагли любовник твоей жены? –  догадался Марк. –  Почему иначе она пользуется его ложей?

– Сильвия тоже приходится Рагли родственницей –  довольно отдаленной, конечно. Любовников у нее нет. Совершенно точно.

– Говорят, есть. Говорят, она та еще штучка. Прошу прощения, если ты находишь мои слова оскорбительными.

– Вовсе нет, –  ответил Кристофер. –  Давно пора поговорить начистоту. Мы, конечно, почти не знакомы, но ты имеешь полное право знать.

– Значит, у тебя тоже нет любовницы и тебе не нужны деньги на ее содержание? Если нужны –  пожалуйста. Мужчина может иметь любовницу и должен прилично ее содержать.

Кристофер не ответил. Марк облокотился на столбик-пушку, раскачивая на руке зонт.

– Но если у тебя нет женщины, тогда где же ты находишь… –  Он хотел сказать «домашний уют», но тут ему в голову пришла новая мысль: –  Ах, ну да, твоя жена влюблена в тебя по уши. –  Он повторил: –  По уши! Это сразу видно.

У Кристофера рот открылся от удивления. Он только что –  буквально секунду назад –  принял решение просить Валентайн Уонноп сегодня же стать его любовницей. Хватит мучаться, сказал он себе. Она любила его глубоко и верно, так же, как и он был насквозь пропитан чувством по отношению к ней. Так что же, им так и умереть, прожив в разлуке долгие годы, не перемолвившись словом? Как долго это может продолжаться? Ради кого? Весь мир сводит их вместе. Этому уже тяжело противиться.

Его брат Марк продолжал:

– Я хорошо знаю женщин.

Может быть, и правда знал. Он уже много лет хранил безупречную верность весьма непримечательной представительнице женского пола. Возможно, доскональное изучение одной женщины дает ключ к пониманию их всех.

– Послушай, Марк. Можешь просмотреть мои банковские книги за последние десять лет. Или с момента появления моего первого счета. Бесполезно продолжать, если ты мне не веришь.

– Не нужны мне твои банковские книги, я тебе верю, –  буркнул Марк. –  С чего, черт возьми, сомневаться? Кому верить –  тебе, джентльмену, или Рагглзу? Разумеется, Рагглз врет. Теперь я в этом окончательно убедился.

– «Врет» не совсем точное слово, –  заметил Кристофер. –  Он просто пересказал то, что слышал. Пересказал наверняка правдиво. Про меня всякое говорят. Не знаю почему.

– Потому что, –  с жаром сказал Марк, –  ты обращаешься с этими южными свиньями с презрением, которого они заслуживают. Они не способны понять настоящего джентльмена. Судят по себе.

Тидженс взглянул на брата с уважением –  как на человека невежественного, но умного. Брат, оказывается, проницателен.

Впрочем, как же иначе? Он незаменимый начальник большого департамента. Должны же быть у него хорошие качества? Невоспитан, необразован. Дикарь, по сути. Но хотя бы умен.

– Надо идти дальше, –  сказал он. –  Иначе придется вызвать кеб.

Марк отделился от пушечного столбика.

– Что ты сделал с оставшимися тремя тысячами? –  спросил он. –  Три тысячи чертовски большая сумма –  для младшего сына.

– Купил мебель для жены, –  сказал Тидженс, –  остальное дал в долг.

– Кому? Этому Макмастеру?

– В основном ему, –  ответил Кристофер. –  Но где-то семьсот фунтов –  Дики Свайпсу из Каллеркоутса[66].

– Боже мой! Ему-то зачем? –  воскликнул Марк.

– Потому что он Свайпс из Каллеркоутса, –  ответил Кристофер. –  И он попросил. Он попросил бы больше, но этого хватило, чтобы спиться.

– Ты же не всем подряд даешь деньги?

– Всем. Это дело принципа.

– Хорошо, что немногие об этом знают. У тебя скоро ничего не осталось бы.

– У меня и не осталось, –  сказал Кристофер.

– Знаешь, –  сказал Марк, –  нельзя разыгрывать щедрого мецената на долю младшего сына. Впрочем, это дело вкуса. Лично я ни полпенса не даю попрошайкам. Однако многие Тидженсы были щедры. Одно поколение делает состояние, другое сохраняет, третье тратит. Таков порядок вещей. Полагаю, жена Макмастера твоя любовница? Тогда все понятно. Для тебя у них всегда найдется кресло у камина.

– Нет, я просто поддерживал его как друга. Изначально деньги одолжил отец.

– Ах да! –  воскликнул Марк.

– Его жена –  вдова Дюшмена, который устраивал завтраки. Ты ведь его знал?

– Да, слыхал о завтраках Дюшменов. Полагаю, сейчас Макмастер неплохо устроился. Разгулялся на деньги Дюшмена.

– Еще как, –  откликнулся Кристофер. –  Они скоро перестанут меня принимать.

– Черта с два! Ты фактически владеешь Гроуби. Я не буду назло тебе жениться и заводить детей.

– Спасибо, –  откликнулся Тидженс. –  Но я не хочу поместье.

– Точишь на меня зуб?

– Да. Точу. На тебя. На всех вас –  Рагглзов, Фоллиотов и нашего отца.

– Вот как?

– А ты что думал?

– Нет, я, конечно, предполагал. Но я думал, ты мягкохарактерный. Вижу, что ошибся.

– Я не меньше северянин, чем ты, –  заявил Кристофер.

Когда они пересекали Флит-стрит, их разделили пешеходы и автомобили. С властностью, присущей офицерам тех лет, Тидженс шел наперерез потоку автобусов и грузовиков. С властностью главы департамента Марк кликнул ближайшего полицейского:

– Остановите чертовы машины, дайте пройти!

Тидженс пересек дорогу гораздо раньше и уже ждал брата у ворот Миддл-Темпл. Мысленно он уже был в объятиях Валентайн Уонноп. «Все, назад пути нет», –  говорил он себе.

Марк, поравнявшись с ним, сказал:

– Ты должен знать волю отца.

– Говори скорее, мне пора, –  сказал Тидженс.

Ему нужно было побыстрее добраться до Валентайн Уонноп и еще забежать в Военное министерство по дороге. Всего несколько часов, чтобы выразить любовь всей жизни –  двух жизней. Он представил себе ее белокурые волосы и счастливое лицо. Тидженс еще ни разу не видел на ее лице счастья. Видел только насмешку, смятение, иногда нежность, иногда ярость и презрение к его, Кристофера, политическим взглядам. К его «постыдному милитаризму».

Все же они остановились у фонтана в Темпле –  в знак уважения к покойному отцу. Марк объяснял. До Кристофера долетали отдельные слова и иногда даже смысл сказанного. Мистер Тидженс не оставил завещания, будучи уверенным, что старший сын в точности исполнит его волю относительно распределения огромного состояния. Он бы оставил завещание, но возникло осложнение с Кристофером. Пока Кристофер был младшим из четырех, все было просто: выделить ему порядочную сумму и пусть делает что хочет, хоть катится к черту. Однако по воле бога он теперь оказался вторым.

– Отец рассудил, –  говорил Марк у фонтана, –  что никакая сумма денег не сделает тебя порядочным человеком. Если ты и вправду сутенер и торгуешь женой… Ничего, что я выражаюсь откровенно?

– Я как раз за откровенность, –  сказал Кристофер.

Он смотрел под ноги, где в несколько слоев лежали опавшие листья, уже начиная подгнивать. Вот до чего мы докатились –  листья начинают гнить уже в августе. Этот мир обречен.

– Если ты и вправду сутенер и живешь на деньги женщин, то завещание составлять бессмысленно. Никто не знает, сколько тебе понадобится, чтобы держаться на плаву. Но сколько бы ни было, нужно, чтобы у тебя было достаточно –  даже если ты ведешь распутную жизнь. Я должен был прикинуть сумму и сообразно ей распределить остальные средства. Отец кого только не содержал.

– Во сколько оценено наследство? –  спросил Кристофер.

– Бог знает, –  ответил Марк. –  Поместье выйдет в миллион с четвертью. Но, может быть, и в два раза больше. Или в пять. С учетом цен на сталь за последние три года невозможно предугадать, сколько принесет недвижимость в районе Мидлсбро. Даже налог на наследство не повлияет. Хотя его-то обойти несложно.

Кристофер с любопытством разглядывал брата. Смуглый мужчина с глазами навыкате, довольно потертого вида –  в застегнутом на все пуговицы поношенном пиджаке цвета маренго с неаккуратно свернутым зонтом и старым биноклем. Единственная аккуратная деталь –  котелок. Очень аристократично. Прямой как палка. Да, примерно так и выглядит настоящий аристократ.

– Что ж, из-за меня ты ни на пенни не обеднеешь.

Марк почти поверил брату.

– Ты не простишь отца? –  спросил он.

– Не прощу за то, что он не составил завещание. Не прощу за то, что обратился к Рагглзу. Я видел вас с ним в кабинете, накануне его смерти. Он не поговорил со мной. А мог бы. Ужасная нелепость. Непростительная глупость.

– Не забывай, что он застрелился, –  заметил Марк. –  В таких случаях обычно прощают.

– Только не я, –  возразил Кристофер. –  К тому же он, наверное, в раю и не нуждается в моем прощении. Ставлю девять к одному, что в раю. Он был хорошим человеком.

– Одним из лучших, –  подтвердил Марк. –  А к Рагглзу обратился я.

– Я и тебя не прощу.

– Хорошо, но прошу тебя: возьми деньги, сколько посчитаешь нужным. –  Марк крайне редко выражался столь сентиментально.

– Клянусь богом! –  воскликнул Кристофер. –  Я презираю ваш мерзкий комфорт –  с масляными тостами, бараньими отбивными, мягкими тапочками и пуншем. Презираю роскошные дворцы Ривьеры с шоферами, лифтами и тепличным смрадом разврата.

Кристофер представил себе идиллическую картину: он и Валентайн Уонноп в простом деревянном доме. Никаких гобеленов, жирных отбивных и изысканных афродизиаков.

– Из-за меня ты ни на пенни не обеднеешь, –  повторил он.

– Ладно, не горячись, –  сказал Марк. –  Нет так нет. Пора идти. У тебя времени в обрез. Будем считать, что мы договорились. Скажи, превысил ли ты счет в банке? Я заплачу долг, как бы ты ни пытался меня остановить.

– Я не должник, –  сказал Кристофер. –  У меня более тридцати фунтов на счете и огромный кредит, гарантированный Сильвией. Это была ошибка банка.

Марк на секунду замешкался. Для него была невероятна мысль, что банк мог ошибиться. Один из лучших банков. Опора Англии.

Они спускались к набережной. Марк со всей силы ударил любимым зонтом по перилам теннисного корта, за которым в туманной дымке бессмысленно, как марионетки в руках ребенка, прыгали белые фигурки.

– Клянусь богом! –  воскликнул он. –  Стране конец. Ошибок не делают только в моем департаменте. Пусть только попробуют –  я им устрою.

Помолчав, он добавил:

– Лично я от комфорта не откажусь ни за что. Масляные тосты Шарлотта делает лучше, чем в клубе, а французский пунш не раз спасал мне жизнь после скачек в дождливый день. И все это за пятьсот фунтов, которые я ей плачу, а она еще ухаживает за собой. Француженкам нет равных. Клянусь, я б женился на ней, не будь она католичкой. Она была бы рада, да и мне не помешало бы. Но я не могу жениться на католичке. Им нельзя доверять.

– Тебе придется смириться с католиком в Гроуби, –  сказал Кристофер. –  Моего сына воспитают католиком.

Марк остановился, уперевшись зонтом в землю.

– Вот это жалость, –  сказал он. –  Как ты до этого дошел? Полагаю, мать ребенка заставила. Взяла обещание до брака? Я бы не хотел спать с твоей женой. Слишком уж она… спортивная. Как вязанка дров. Но вы, конечно, пара голубков. Не ожидал от тебя такой мягкотелости.

– Я решил сегодня утром, –  объяснил Кристофер, –  когда мой чек вернули из банка. Ты ведь не читал трактат Спелдена о святотатстве в Гроуби?

– Не читал, –  признал Марк.

– Тогда не стоит объяснять, –  сказал Кристофер, –  нет времени. Но нет, это не было условием до брака. Тогда я ни за что не согласился бы. А сегодня осчастливил Сильвию согласием. Бедняжка думала, что над нашим домом нависло проклятье, потому что там нет хозяина-католика.

– Почему ты передумал? –  спросил Марк.

– Я уже сказал тебе, чек вернули… вдобавок ко всему. Когда ты в такой плачевной ситуации, пора доверить воспитание ребенка матери. К тому же католику разорившийся отец повредит меньше, чем протестанту. Они все же другие.

– Это правда, –  согласился Марк.

Марк остановился у перил парка около станции метро «Темпл».

– Выходит, –  сказал он, –  если бы я позволил юристам сообщить тебе, что больше нельзя гасить твой долг за счет имущества отца, мальчишку не сделали бы католиком? Ты не превысил бы лимит.

– Я и не превышал, –  сказал Кристофер. –  Однако, если бы ты меня предупредил, я сделал бы запрос в банке, и ошибки не случилось бы. Почему ты этого не сделал?

– Я собирался, –  сказал Марк. –  Собирался написать лично. Но я ненавижу письма, поэтому откладывал. К тому же не хотел иметь дел с таким типом, каким тебя представили. За это ты меня тоже не простишь?

– Нет, не прощу. Ты должен был написать. Нельзя пренебрегать деловой перепиской.

– Ненавижу письма, –  повторил Марк.

Кристофер продолжил путь.

– И еще кое-что… –  сказал Марк вслед брату. –  Он ведь твой сын?

– Мой, –  ответил Кристофер.

– В таком случае… Если тебя убьют, можно я присмотрю за твоим отпрыском?

– Буду признателен, –  ответил Кристофер.

Они шли по набережной бок о бок, медленно, выпрямив спины и расправив плечи, нарочно замедляя шаг, чтобы продлить совместную прогулку. Пару раз они останавливались полюбоваться грязно-стальной рекой, ведь оба тяготели к мрачным пейзажам. Они ощущали свою силу, словно мир принадлежал им.

Марк вдруг с усмешкой произнес:

– Забавно, черт возьми! Мы с тобой оба… как это называется?…  моногамы? Но разве неправильно держаться одной женщины? Меньше страданий. Больше определенности.

Под мрачной аркой, ведущей в Военное министерство, Кристофер остановился.

– Я, пожалуй, тоже зайду, –  сказал Марк. –  Хочу переговорить с Хогартом. Давно с ним не общался. О парковках для транспортных экипажей в Риджент-парке. Я как раз занимаюсь этой ерундой… и не только этой.

– Говорят, у тебя чертовски хорошо выходит, –  сказал Кристофер. –  Говорят, ты незаменим. –  Он понимал, что брат просто не хочет с ним расставаться. Ему тоже хотелось побыть с ним подольше.

– Незаменим –  это точно! –  подтвердил Марк и, подумав, добавил: –  А ты мог бы тоже заняться транспортом? Во Франции? Отвечать за повозки и лошадей?

– Мог бы, но, наверное, вернусь к работе связистом.

– Это вряд ли. Может, замолвить за тебя словечко у транспортников?

– Хорошо бы, –  согласился Кристофер. –  Я не готов возвращаться на передовую. К тому же героя из меня не вышло. Как офицер пехоты я не особенно хорош; еще ни один Тидженс не прославился на поле боя.

Они завернули за угол. У доски объявлений под деревянным навесом, выкрашенным дешевой зеленой краской (дань безвкусной моде и стремление сэкономить средства налогоплательщиков), стояла мисс Уонноп, глядя на списки погибших. Отчего-то это было неудивительно, словно она и должна была там стоять.

Она повернулась к ним с тем же выражением, словно появление Кристофера Тидженса было для нее совершенно естественно. Бледная как полотно, с искаженным лицом, она подбежала к нему:

– Посмотрите, какой ужас! Вы, в своей проклятой форме, это поддерживаете?

Листы бумаги под зеленым козырьком были буквально испещрены строчками. Каждая строчка обозначала смерть человека –  только за сегодняшний день.

Тидженс слегка попятился.

– Поддерживаю, потому что это мой долг. Так же как ваш долг –  протестовать. Две стороны медали. –  Он добавил: –  Это мой брат Марк.

Она механически, как манекен, повернула бескровное лицо к Марку.

– Не знала, что у мистера Тидженса есть брат. Он, кажется, никогда вас не упоминал.

Марк слабо улыбнулся, приподняв шляпу, демонстрируя даме блестящую подкладку.

– Я тоже его не упоминаю. Но от этого не перестаю быть братом.

Мисс Уонноп, шагнув к Тидженсу, поймала его за рукав форменного мундира.

– Мне необходимо поговорить с вами. Потом я уйду.

Она увлекла Тидженса в центр каменного, неприветливого дворика, подальше от прохожих. Не выпуская рукава, тянула его на себя, пока не развернула Тидженса к себе лицом. Она с трудом сглотнула –  это маленькое движение заняло у нее целую вечность. Кристофер тем временем окинул взглядом крыши зданий из грязного, закопченного камня. Он часто думал: что случится, если бомба упадет прямо сюда –  в самое сердце унылого, каменного, ощетинившегося города?

Девушка буквально пожирала его лицо глазами, силясь уловить малейшее изменение. Она спросила сухо, сквозь зубы:

– Это правда, что вы отец будущего ребенка Эстель? Ваша жена так сказала!

Кристофер мысленно прикидывал точную площадь дворика. Он рассеянно откликнулся:

– Кто такая Эстель?

Следуя обычаям творческой среды, мистер и миссис Макмастер называли друг друга различными милыми прозвищами. Кристофер, скорее всего, никогда не слышал настоящего имени миссис Дюшмен. После того как все имена исчезли из его памяти в результате несчастного случая – тем более.

Он пришел к выводу, что двор недостаточно замкнутый, чтобы сдержать взрывную волну в случае попадания.

– Эдит Эстель Дюшмен! –  отчеканила девушка. –  Миссис Макмастер!

Она напряженно ждала ответа. Кристофер очнулся:

– Нет! Разумеется, нет. Кто вам это сказал?

Марк Тидженс стоял, небрежно прислонившись плечом к столбику зеленой доски для объявлений и, как скучающий ребенок, помахивая зонтом. Как будто не мог найти иного средства самовыражения. Девушка рассказала, что, позвонив Тидженсу утром, услышала голос, который сообщил ей без всякого предисловия:

– Если вы та самая Уонноп, лучше держитесь от моего мужа подальше! У него уже есть любовница, миссис Дюшмен. Вы хоть не лезьте.

– Так и сказала? –  удивился Кристофер.

Он наблюдал за Марком: амплитуда его зонта становилась опасной. Девушка выжидающе молчала. Будто вытягивала из него душу своим молчанием. Он не выдержал. Слишком много от него требовалось в тот день.

– Черт возьми! –  воскликнул он. –  Как вы можете задавать такие дурацкие вопросы? Вы! Я думал, вы умная. Единственный умный человек в моем окружении. Вы что, совсем меня не знаете?

Она силилась сохранить самообладание.

– Миссис Тидженс правдивая женщина, разве не так? Я встречала ее у Винсента и Эстель, она показалась мне честной.

– Она верит в то, что говорит, –  сказал Тидженс. –  Но верит лишь в то, во что хочет верить в данный момент. Если вы это называете честностью, она честна. Мне не в чем ее обвинить.

«Я не буду пытаться завоевать ее расположение, очерняя свою жену», –  подумал он. Валентайн вдруг обмякла и, словно брошенный в воду кусок сахара, утратила неприступный вид.

– Ах, значит, это неправда. Я так и знала! –  И расплакалась.

– Пойдемте со мной, –  сказал Тидженс. –  Я весь день отвечаю на дурацкие вопросы. Остался один неприятный разговор, и я свободен.

– Я не могу идти с вами такая заплаканная, –  возразила она.

– Прекрасно можете, –  уверил он. –  Там много плачущих женщин. К тому же с нами Марк. Он умеет успокоить.

Тидженс подвел девушку к Марку.

– Присмотри за мисс Уонноп, –  попросил он. –  Ты же все равно хотел с ней поговорить, верно?

Поспешно оставив их позади, он деловито шел по мрачным коридорам. Тидженс чувствовал, что и сам вот-вот расплачется, поэтому хотел поскорее оказаться в обществе безразличного чурбана неважно в каком звании, смотреть в его рыбьи глаза и отвечать на бессмысленные вопросы. Все лучше, чем плакать. Хотя эти стены видели и мужские слезы. Буквально рассекая воздух своей решимостью, он быстро преодолел несколько миль коридоров и предстал перед довольно умным, худым и смуглым человеком с алыми петлицами. Алые петлицы означали крупную рыбу.

Смуглый мужчина сразу же сказал:

– Послушайте, что происходит с пунктами резерва? Вы же многие консультировали. По ведению хозяйства. Отчего эти чертовы бунты? Отставные полковники мутят воду?

– Послушайте, –  дружелюбно передразнил его Тидженс, –  я не шпион, знаете ли, и многим обязан отставным полковникам.

– Обязаны, верно, –  проговорил смуглый. –  Поэтому вас и пригласили. Генерал Кэмпион сказал, что вы самый сообразительный малый из его подчиненных. Жаль, его самого сейчас нет. Так что там творится? Солдаты бунтуют? Или офицеры? Можно без имен.

– Очень мило со стороны Кэмпиона, –  сказал Тидженс. –  Не солдаты и не офицеры. Дело в ужасной системе. Берете мужчин, которые считают, что послужили своей стране –  что чистая правда! –  и стрижете их наголо.

– Таков порядок, –  оправдывался смуглый. –  Нельзя разводить вшей.

– Тогда будут бунты. Парням хочется прогуляться с девушкой, напомадив волосы. Они не хотят выглядеть как заключенные. Девушки пугаются.

– Что ж… Продолжайте. Присаживайтесь, –  предложил смуглый.

– Я немного тороплюсь, –  отказался Тидженс. –  Я завтра уезжаю на фронт, меня ждет брат, и не только.

– О, прошу прощения, –  извинился смуглый. –  Но черт возьми! Вы бы пригодились дома. Вы хотите уехать? Мы могли бы отменить ваш отъезд.

Тидженс замешкался.

– Да, –  наконец сказал он. –  Да, я хочу уехать.

На секунду он почувствовал соблазн остаться. Затем в его измученном сознании всплыла новость –  Сильвия в него влюблена. С тех пор как Марк сказал это, мысль сидела где-то в подсознании. Теперь же всплыла на поверхность, пронзив его разум кинжалом. Теперь все невозможно усложнилось. Впрочем, может быть, это и неправда, но ему в любом случае лучше поскорее сгинуть. Все же он не терял ярой решимости провести сегодняшнюю ночь с женщиной, которая плакала сейчас в коридоре.

Он ясно услышал в уме строки:

«Вот чего Сильвия добивалась. Теперь понятно», –  сказал он себе.

Смуглый что-то еще говорил.

– Я бы очень не хотел, чтобы вы препятствовали моему отъезду. Я хочу уехать.

– Кто-то хочет. Кто-то нет. Оставлю пометочку на случай, если передумаете. Тогда, вероятно, вернетесь к своему крючкотворству. В общем, решайте скорее. И повеселитесь перед отъездом. Говорят, там ужас. Ад кромешный. Жуткая бойня. Поэтому всех и созывают.

На мгновение Тидженс увидел серый рассвет на перекладной станции, непрекращающийся рокот канонады, будто где-то недалеко кипит огромный котел. Он мысленно вернулся на войну. Начал пространно и возбужденно говорить о резервных пунктах. Чуть не шипел от ярости, описывая ужасающие условия в этих мерзких заведениях. Беспросветная глупость!

Смуглый временами вставлял одно и то же:

– Резервные пункты –  место для больных и раненых, чтобы подлечиться и как можно скорее вернуться в строй.

– Они выполняют свою функцию? –  спросил Тидженс.

– Не особенно. Поэтому и собираем сведения.

– Возьмем лагерь в девяти милях от Саутгемптона –  на северном склоне отвратительного глиняного холма. Туда согнали три тысячи человек из Шотландии, Северного Уэльса, Камберленда и еще бог знает из каких далеких мест. Солдаты в трехстах милях от дома сходят с ума от тоски. Вы выпускаете их в город на час, когда пабы уже закрыты; бреете им головы, чтобы они не дай бог не понравились местным девушкам, которых там, кстати, почти нет; запрещаете носить с собой офицерские трости. Тоже неизвестно почему. Чтобы случайно не выткнули себе глаз? И черт вас подери, почему два старых друга из подразделения Сифорта или Аргайла не могут жить в одном бараке? Зачем селить их с толстыми пехотинцами или валлийцами, которые воняют луком и толком не говорят по-английски?

– Распоряжения медиков… чтоб не болтали всю ночь.

– Чтобы вместо этого лежали и думали, как бы сорвать утреннее построение? –  напирал Тидженс. –  От этого и бунты. А ведь это прекрасные ребята. Парни что надо. Почему вы хотя бы из христианского милосердия не отпустите их выздоравливать домой, где есть девушки, друзья, пабы и немножко геройской славы? Почему ради всего святого? Разве они недостаточно настрадались?

– Только не надо обобщать. Лично я тут ни при чем. Единственное предложение, которое я выдвинул, –  обеспечить каждый резервный пункт театром и кинотеатром. Мерзавцы медики были против… из страха распространения заразы. Ну и священнослужители подключились, вместе с высокоморальными чиновниками.

– А менять это нужно вам, –  сказал Тидженс. –  Иначе через какое-то время скажете: «Слава богу, у нас есть флот». Потому что армии уже не будет. Недавно после лекции трое йоркширцев интересовались, почему они торчат в Уилтшире, пока бельгийские беженцы делают внебрачных детей их женам в Бирмингеме? Когда я спросил, у кого есть подобные жалобы, поднялось более пятидесяти человек. Все из Бирмингема!

– Хорошо, я учту, –  сказал смуглый. –  Продолжайте!

Тидженс продолжил. Потому что, говоря, он ощущал себя настоящим мужчиной, делающим достойное дело, изливающим презрение на дураков, как и подобает умному человеку. Как же приятно это сделать. Особенно напоследок.