Межпоколенческая травма – это передача травмы от одного поколения выживших другим. Геноцид, колонизация, историческое угнетение, гендерное угнетение, культурное подавление… структуры насилия и жестокости могут влиять и влияют на сообщества, семьи, стратегии воспитания, паттерны абьюза и копинг-механизмы. Они влияют на наши отношения с телами и с собой.
Травмы привязанности находятся в самом сердце травм развития. При этом важно признавать более широкий контекст привязанности, в который входят отношения в семье, культуре и с предками. Эти отношения создают своего рода страховку для родителей и детей: воспитатели растят детей не в изоляции. Когда эта сеть безопасности подвергается влиянию комплексных травм, страдают и семьи, и дети. Чтобы понять долгосрочную природу комплексной травмы, надо осознать не только ошибки окружения непосредственно у ребенка дома, но и более широкий контекст ошибок его социального окружения.
Чтобы отразить этот более широкий контекст, мы используем термин «ошибки окружения». В схеме пирамиды НДО (см. страницу 50) вы можете увидеть, что первые два уровня этой пирамиды – это «социальные условия и культурные травмы» и «межпоколенческие и исторические травмы». Хотя подробно описать характеристики культурных, исторических и межпоколенческих травм в одной этой книге невозможно, мы не можем рассказать про работу с НДО и комплексными травмами, не учитывая долгосрочные последствия этих системных травм.
К термину «ошибки окружения» можно отнести все, что угрожает безопасности «Я» и здоровому развитию ребенка. В рамках традиционной психологии эти процессы рассматривались через призму привязанности, а в их центре были отношения родителя и ребенка. Так, например, исследования, проведенные в рамках теории привязанности, показывают, что взрослые, которым воспитатели в детстве обеспечили относительно надежную привязанность, с гораздо большей вероятностью обеспечат надежную привязанность своим детям. Аналогичным образом взрослые, которые в детстве испытывали небезопасную привязанность со стороны своих воспитателей, с гораздо большей вероятностью обеспечат небезопасную привязанность уже своим детям.
Даже если у воспитателей было детство с надежной привязанностью, во взрослой жизни они все равно могут подвергнуться влиянию других форм комплексной травмы. Если мы обращаем внимание только на отношения привязанности, то из нашего фокуса выпадает то, как на воспитателей влияет культурная травма: дискриминация, угнетение, экономический дистресс, насилие в сообществе и война. Мы упускаем из виду, как на них могла повлиять историческая и межпоколенческая травма: колонизация, насильственное переселение, рабство и геноцид. Мы можем не заметить, как культурные, исторические и межпоколенческие травмы передаются напрямую ребенку. Пусть влияние некоторых из этих травм может быть в некоторой степени нейтрализовано силой привязанности родителей, нельзя недооценивать это глубинное влияние культурных, исторических и межпоколенческих травм на людей, семьи, общества и сообщества.
В широком смысле культурная травма относится к более распространенному корпусу ошибок окружения – в частности, к расовому, гендерному, половому, этническому, религиозному и социально-экономическому угнетению. Как правило, эти формы травмы касаются тех, кто подвергся угнетению большинством и не имеет равного доступа к базовым правам человека. Подвергнувшись влиянию культурной травмы, отдельные люди и сообщества могут усваивать паттерны угнетения, объективизации и подчинения ради выживания. Распознавая усвоенные паттерны угнетения, которые приводят к глубокой дезорганизации, мы можем лучше понять, как человек сталкивается с необходимостью внутренней адаптации ради того, чтобы пережить объективизацию и необходимость подчиниться. Кроме того, это позволяет нам расширить арсенал методов для лечения комплексных травм.
Культурные потрясения, которые зачастую приводят к коллективным и историческим травмам групп людей, могут поспособствовать развитию межпоколенческих травм. Как правило, подобный механизм передачи травмы рассматривался через призму отношений привязанности, то есть непосредственного влияния воспитателей на детей. В последнее время поле эпигенетики начало обнаруживать генетические и нейробиологические пути передачи неразрешенной травмы из поколения в поколение.
Переживание межпоколенческой травмы детьми – зачастую одно из наиболее глубоких переживаний своей оторванности, дезориентации, отчуждения, апатии и отчаяния. Без связи с предками человек чувствует себя потерянным. Во многих традиционных культурах на протяжении всей истории человечества разрыв этих связей означал смерть. Когда дети и взрослые резко разрывают поддерживающие отношения, они сталкиваются с большими рисками для своего благополучия и выживания. В случае обрыва связи и лишения поддержки межпоколенческая травма также может имитировать скрытое кодирование идентификаций стыда. Ребенок может родиться с ощущением, что с ним что-то фундаментально не так, что он неполноценный, его нельзя любить, и это гложущее чувство экзистенциального страха остается с ним навсегда. Как и все другие формы комплексной травмы, межпоколенческая травма может привести к потере субъективности и переживанию усвоенной объективизации.
Можно дать объективизации следующее определение: это акт отрицания человечности другого. Когда у человека нет права на самостоятельные мысли, чувства, агентивность и самоопределение, его чувство собственного «Я» серьезно нарушается. Он с трудом ощущает себя субъектом, живым человеком со своими мыслями, чувствами и потребностями. Вместо этого ему кажется, что он лишь объект, лишенный независимости, агентивности и автономии. Зачастую, воспринимая себя как объект, люди чувствуют свою беспомощность и безнадежность.
Можно сказать, что большинство современных обществ в той или иной степени строятся на объективизации. Это можно рассмотреть с более глобальной точки зрения: как большинство обществ в настоящее время наносят вред Земле, – и с более частной: как некоторые люди используют расчеловечивающий язык для описания других людей. Отражения этого можно найти и в социальных системах. Системы заботы о психическом здоровье, здравоохранение, социальные службы, сфера образования, уголовное правосудие и многие другие социальные системы используют язык объективизации. Например, психология, хоть и отошла от обозначения людей как сумасшедших, идиотов, слабоумных и дебилов, по-прежнему вешает на людей ярлыки «пограничников», нарциссов, психопатов и психотиков. Хотя первоначальным намерением, вероятно, было стремление описать характерные черты личности, эти термины часто использовались для дегуманизации людей. Реальность такова, что многие социальные системы лишь закрепляют объективизацию, что привело к усилению проблем отдельных людей и сообществ.
Мы надеемся, что НАРМ как часть травма-информированного движения будет использоваться терапевтами и организациями, которые стремятся сделать лечение травм более доступным, несмотря на социальные различия и препятствия. Эти препятствия включают в себя преуменьшение травмы и отсутствие целостного подхода, что продолжает происходить во многих системах здравоохранения и социальной защиты. Неспособность провести границу между травмами развития, культурной, исторической и межпоколенческой травмой само по себе является функцией объективизации и отхода от субъективности, что лишь создает и увековечивает комплексные травмы. Людям, переживающим обрыв связей, трудно осознать отсутствие связи, поэтому даже слово «травма» может показаться им непохожим на их опыт.
Кроме того, стоит признать, что диагноз ПТСР недостаточно четко описывает ситуации людей и сообществ, которые столкнулись с продолжительными травмами. Для них нет никакого «пост-». Травматический стресс пронизывает каждый день их жизней. Необходимо учитывать, что люди, семьи и сообщества, которые столкнулись с системным угнетением, будут иначе относиться к социальным системам, в частности, связанным со здоровьем. Есть серьезный риск лишь дальше патологизировать и изолировать уже подвергающиеся риску сообщества.
Другой аспект процесса объективации в комплексных травмах связан с людьми и системами, которые постоянно наносят вред другим. Эти люди и системы не хотят признавать негативное влияние своего поведения. Обвиняя себя в ошибках окружения, человек снимает вину с истинного преступника и ничего не делает для устранения сложных травм, которые влияют на всех вовлеченных в процесс. Это помогает объяснить, почему общества, которые пытались установить правду и примириться после войн и геноцидов, добились лучших социальных результатов, чем те, которые просто «двигались дальше». Травма должна быть признана и разрешена на индивидуальном и социальном уровнях, чтобы все мы могли по-настоящему двигаться дальше.
Пусть эта книга и не посвящена конкретно вопросу исцеления культурных, исторических и межпоколенческих травм, мы верим, что НАРМ может способствовать и этому. Культурная скромность и чуткость начинаются с умения помогающих специалистов воспринимать себя как настоящих людей, что дает им способность более широко и открыто принимать сложность жизни, относясь к ней с любопытством и состраданием. Помогающие специалисты могут встретиться со своими клиентами – людьми с разными историями и жизненными переживаниями, – которые во многих случаях еще продолжают жить в среде, создающей и поддерживающей культурные травмы и объективизацию. Как прекрасно выразился друг Брэда, активист Адар Вайнреб: «Путь к миру [и исцелению] лежит через очеловечивание другого»[21].
Предлагаем вам уделить несколько минут размышлению над следующими вопросами:
• Можете ли вы вспомнить случай, когда вы чувствовали, что вас объективизировали, лишали человеческих качеств или «отчуждали»?
• Можете ли вы вспомнить случай, когда это вы кого-то объективизировали, лишали человеческих качеств или «отчуждали»?
• Можете ли вы вспомнить случай, когда вас видели целиком, таким, какой вы есть, со всеми сторонами вашего искреннего «Я»?
• Можете ли вы вспомнить случай, когда вы целиком видели человека, таким, каким он является, со всеми сторонами его искреннего «Я»?
Размышляя над этими вопросами, обратите внимание, что вы переживаете мысленно, в эмоциях и в теле.