Психологическая революция, о которой мы писали раньше, называется «подход, признающий влияние травмы». Некоторые предпочитают термин «травма-чувствительный» или «травма-информированный». На протяжении последних сорока с небольшим лет признание влияния травмы серьезно повлияло на наш подход к психическому здоровью и его лечению. А за пределами психологии знание о влиянии травмы используют в здравоохранении, социальных службах, работе с приемными семьями, в сфере образования, при лечении наркомании, в правоохранительных органах, правосудии и исправительных учреждениях, в армии и при работе с ветеранами, в службах неотложной и гуманитарной помощи, в коучинге, фитнесе, йоге и медитациях, а также в религиозных и духовных центрах. Травма-информированные программы можно использовать так широко благодаря холистическому подходу к здоровью и благополучию, который охватывает ментальный, эмоциональный, физический, социальный и даже духовный уровни человеческих переживаний, а также уровень отношений.
Подход, признающий влияние травмы, – это набор принципов, согласно которым можно оказывать поддержку людям и сообществам. Вот ряд примеров. Во-первых, многие центры лечения наркомании приняли во внимание, что их подход окажется недостаточно эффективен и чаще будет приводить к рецидивам, если они не будут работать с неразрешенными травмами, которые лежат в основе зависимого поведения. Специалисты в Соединенных Штатах в настоящее время стараются привнести травма-информированный подход в силовые структуры и область уголовного правосудия, так как среди людей в тюремном заключении оказывается непропорционально большое количество людей с низким доходом, из групп меньшинств или попадающих в обе группы – и часто это люди с обширной историей комплексных травм. На многих рабочих местах – особенно в сфере оказания помощи: среди социальных работников, работников образования, медсестер и других медицинских специалистов, – никто не заботится о здоровье и благополучии сотрудников. Кроме того, в таких условиях они подвергаются риску вторичных травм, выгорания и злоупотребления алкоголем и другими веществами. За этим часто следуют судебные процессы с требованиями компенсации, стигматизация со стороны коллег и их отчуждение. «Дни психического здоровья» и напоминания позаботиться о себе – это удачное начало, но этого недостаточно, чтобы минимизировать влияние травмы на рабочую сферу жизни.
В документальном фильме «Бумажные тигры» (англ. Paper Tigers)[7] был представлен, вероятно, один из наиболее известных примеров травма-информированного движения. Джим Спорледер, директор альтернативной старшей школы Линкольна в Уолла-Уолла, штат Вашингтон, куда направляли всех «проблемных» детей, столкнулся с тревожным уровнем прогулов, злоупотребления психоактивными веществами, подростковой беременности, драк, групповой преступности и правонарушений. Директор Спорледер и другие сотрудники оказались в замешательстве и представить не могли, что с этим делать, пока однажды он не узнал про современные исследования НДО и комплексных травм. Благодаря этим знаниям он внедрил в своей школе подход, признающий влияние травм, вместо того чтобы стандартно следить за оценками учеников и стараться менять их поведение. Признавая, что дети с неразрешенными травмами испытывают трудности с концентрацией внимания и обучением и что это и другие виды деструктивного поведения являются лишь симптомами их травм, сотрудники старшей школы Линкольна поняли, что необходимо менять методы преподавания и взаимодействия с учениками. Вместо того чтобы ужесточить дисциплину и применять наказания для контроля поведения студентов, сотрудники школы отнеслись к ученикам с любопытством, интересом, состраданием и принятием. Они заменили наказания и отстранения собеседованиями и терапией, таким образом признавая влияние травм, лежащих в основе проблемного поведения детей, и работая с ними. Как сказал один из сотрудников своему ученику: «Я знаю, почему ты так себя ведешь, понимаю, почему ты ввязываешься в драки. Ты не хочешь чувствовать. Это непростой шаг, но я прошу тебя позволить себе почувствовать хоть что-то. Потому что иногда чувства направляют нас в нужном направлении, а не толкают туда, где ты оказался».
Этот сострадательный, сердечный подход бросает вызов многим традиционным образовательным моделям, ставя во главу угла здоровье, благополучие и жизнестойкость учеников. С нашей точки зрения, лечение наркомании, правоохранительная деятельность и уголовное правосудие, сферы работы и образования способны перевернуть жизнь и здоровье нашего общества. Подход, признающий влияние травмы, стремится изменить эти часто бесчеловечные системы, сделать их более гуманными, поддерживающими и жизнеутверждающими. Потребность в признании и исцелении травмы должна стать вопросом прав человека.
Мы оба много лет проработали тренерами и консультантами, помогая специалистам по оказанию помощи и различным организациям чаще использовать травма-информированные практики в своей работе. Было интересно наблюдать за тем, как новый подход начинает проникать в наши социальные системы. Однако несмотря на то, что подход, признающий влияние травмы, все чаще присутствует в арсенале психотерапевтических методов, такое лечение до сих пор остается неполным. Мы решили написать эту книгу, так как уверены, что НАРМ может сыграть ключевую роль в развитии методологии для работы с комплексной травмой.
Следующая таблица демонстрирует важные различия между травма-информированным подходом НАРМ и принятым ранее подходом к лечению клиентов:
Предлагаем вам уделить несколько минут размышлению над следующими вопросами:
• Что вам приходилось делать, чтобы обеспечить свою безопасность в раннем возрасте? Например, пришлось ли вам научиться быть тише? Научиться драться? Научиться избегать потенциально конфликтных ситуаций? Как вы адаптировались?
• Как вы используете сформировавшиеся в детстве паттерны адаптации в своей взрослой жизни?
• Как эти паттерны могут приводить к стрессу во взрослой жизни?
Размышляя над этими вопросами, обратите внимание на свои мысли, чувства и телесные ощущения.
Брэд: У меня был опыт работы в государственных учреждениях психиатрической помощи, где моими клиентами были малоимущие и маргинализированные группы населения. Большинство клиентов столкнулись с последствиями бедности, злоупотребления психоактивными веществами, домашнего насилия и жестокого обращения с детьми. Я работал в агентстве, которое обслуживало молодежь и семьи в рамках Medi-Cal, калифорнийской системы Medicai[8]. Программа, в которой я работал, была разработана специально для «эмоционально нестабильных» детей – это официальный термин для их описания. Большинство детей жили не со своими биологическими родителями, а в приемных семьях или с бабушками и дедушками, тетями, старшими братьями и сестрами или другими дальними родственниками. Кроме того, большинство из них воспитывались в хронически неблагополучных семьях из хронически неблагополучных сообществ. Многим также пришлось столкнуться с прямыми и косвенными последствиями культурных, межпоколенческих и системных травм – особенно детям и семьям коренных американцев и латиноамериканцев, которые составляли значительный процент клиентов.
Поступив в среднюю школу, многие дети начали нарушать закон. Большинство мальчиков, с которыми я работал, то и дело попадали в колонии для несовершеннолетних. Хаотичная, непредсказуемая и небезопасная обстановка дома крайне негативно сказалась на их развитии. Будучи работниками здравоохранения, мы были обязаны диагностировать у них симптомы и расстройства, описанные в DSM. На собраниях я не хотел называть этих детей эмоционально неуравновешенными. Вместо этого я назвал обстановку, в которой они воспитывались, фундаментально неустойчивой. Мне было ясно, что их проблемы были связаны с ошибками окружающей среды. А дети просто использовали все ресурсы, чтобы выжить.
Искать нестабильность в ребенке, не обращаясь к миру взрослых, которые его подвели, казалось неправильным как мне, так и ряду моих заботливых и сострадательных коллег. Будучи специалистами в области психического здоровья, мы были обязаны ставить этим детям серьезные диагнозы, хотя знали, что источник проблем кроется в ошибках окружения. Мы чувствовали, как важно признать, что поведенческие и эмоциональные реакции детей, пусть зачастую и проблематичные, возникли как способы адаптации к неблагоприятным условиям окружающей среды. Семьи, сообщества и социальные системы подводили этих детей раз за разом и день за днем.
Как и у многих клинических специалистов в нашем положении, у нас не было особого выбора. Мы были обязаны диагностировать детей по DSM, чтобы у них была возможность получить отчаянно необходимое им лечение. На совещаниях мы мучились над официальными диагнозами: синдром дефицита внимания и гиперактивности, депрессивные расстройства, тревожные расстройства, обсессивно-компульсивное расстройство, вызывающее оппозиционное расстройство, расстройства поведения, реактивное расстройство привязанности и расстройства аутистического спектра. Что еще хуже, мы знали, что затем большинство детей будут получать психотропное лечение, которое обладает множеством серьезных побочных эффектов и может привести к долгосрочным психологическим и физиологическим последствиям.
Системы классификации, на которые принято опираться в сфере психического здоровья, не учитывают влияние травмы. Если бы все было так, наши разговоры проходили бы совсем иначе. Если бы все мы работали в рамках травма-информированных систем, как сотрудники альтернативной старшей школы Линкольна, мы бы воспринимали детей не как эмоционально нестабильных юных преступников, а как полноценных людей, каждое мгновение жизни которых сформировано потребностью регулировать влияние травмы на их разум и тело.
Пусть количество исследований, посвященных неблагоприятному детскому опыту и травмам развития, все растет, нам предстоит проделать огромный путь. Надеемся, что сфера психического здоровья начнет использовать диагностическую систему, учитывающую влияние травм, в частности, специфические расстройства, связанные с влиянием комплексной травмы на детей и их долгосрочные последствия для взрослой жизни.