Поэт стоял на крыше. Из раны на руке капала кровь, но он вообще не замечал этого. Он смотрел в голубую высь, куда должен был вот-вот вознестись. Но для начала шмякнуться, как кусок мяса на противень, с восьмого этажа на асфальт.

Какой-то миг полета. Вспышка боли. И все. Нет проблем. Нет гнетущего ощущения собственной ненужности, бесполезности. Кто бы знал, каково это – быть ошибкой природы и нагрузкой на общество.

Гоша решительно подошел к краю. Глянул вниз. Голова закружилась и заходила ходуном. Но последний шаг он сделать никак не мог.

Присел на корточки. На самом краю, боясь смотреть вниз. Опять эта нерешительность, мягкотелость. Взялся – так делай! Но нет, обязательно остановится в последний момент. Интеллигентские рефлексии. Да просто трусость!

Сперва он незатейливо хотел вскрыть себе вены. Вон Есенин вскрывал, правда, до конца не вышло – пришлось вешаться. Можно, как Маяковский, застрелиться, но опять неувязка – пистолета нет.

Вены он начал резать и даже провел пару раз по руке бритвой. Но все время не попадал, как нужно, только кромсал кожу, а вена будто куда-то уходила. А тут соседку принесла нелегкая. Увидела, как Гоша сидит на полу в своей комнате с окровавленной рукой и прицеливается, как лучше вскрыться.

Она сначала заохала. А когда на нее не обратили никакого внимания, подняла истошный крик. Понеслась звонить в милицию, в скорую. Хорошая соседка. Неравнодушная. Вот только на черта она нужна в самый ответственный момент его жизни и смерти?

Ни милиции, ни медиков Гоша дожидаться не стал. А рванул на крышу, движимый душевным смертоносным порывом.

И вот теперь он наверху, между небом и землей. Здесь даже хорошо – простор, обзор, свежий ветер. И внизу все маленькое. Люди, как букашки. А белый «ЗИМ» скорой помощи – как детская игрушка.

Медики приехали раньше милиционеров. Вон, если разогнаться, можно допрыгнуть и упасть на их машину. Ну, чтобы далеко им не ходить за телом.

Шутка показалась удачной, и поэт хихикнул. Потом рассмеялся. Но тут же смех застрял в его горле.

Металл крыши прогибался от тяжелых шагов. Шум и какое-то дуновение от приближающегося человека.

Гоша резко оглянулся и увидел, как на крыше появилось новое действующее лицо – высокий атлет лет тридцати, в белом халате, с множественными шрамами на правой стороне лица.

– Ближе не подходи! – крикнул Гоша. – Брошусь!

– Да ладно, ладно, дружок, – примирительно поднял руки медик. – Я мешать не буду. Рядом посижу.

Он приблизился к краю крыши. Сел немного в стороне от Гоши, свесив ноги вниз.

– Что, твердо решил туда, вниз, чтобы всмятку об асфальт – только кровь и сопли в разные стороны? – с интересом спросил медик.

– Твердо, – уже не так твердо, как хотелось бы, ответил Гоша.

– Тут главное – правильно спланировать вниз, – стал наставлять медик. – Можно так неудачно упасть, что долго весь переломанный умирать будешь. А это не нужно ни тебе, ни нам. А еще хуже, если выживешь и на всю оставшуюся жизнь инвалидом станешь. Так что аккуратнее надо бросаться. Как в воду ныряешь – головой вниз.

Поэт изумленно посмотрел на него. И осторожно полюбопытствовал:

– Вы меня учите, как самоубиться?

– Да не учу. Просто советую. Дело-то не такое плохое, как кажется. И каждый имеет право сам решать.

– Так чего же тогда вы приехали? – с внезапным вызовом воскликнул Гоша.

Медик был какой-то очень странный и делал уж явно не то, что положено людям его профессии. Не уговаривал отступиться, не трындел банальности, что вся жизнь еще впереди, будет и на его улице праздник. Он просто тупо советовал, как лучше броситься с крыши.

– Звали – и приехал, – пожал плечами медик. – А знаешь, я тоже часто об этом думаю. Раз – и все проблемы там, за последней чертой. Но решимости все не хватает. Вот смотрю на тебя и размышляю – а может, вместе сейчас грохнемся?

– Вам-то зачем? – недоверчиво посмотрел на диковинного собеседника поэт.

– А тебе?

– Девушка ушла. Поэтический сборник завернули. Из редакции, где корректором работаю, не сегодня завтра выпнут – ошибки стал пропускать.

– Ну, дело житейское. Не вижу ничего особенно травмирующего.

– А особо травмирующее то, что не нужен никому ни я. Ни мои стихи. Я бездарность.

– Фи, делов-то. Ты считаешь себя бездарностью. Кто-то будет считать тебя светом в окошке. Может, и классиком станешь, школьники, ругаясь на тебя, будут твои стихи зубрить и двойки получать. Тут только время покажет. И удача…

– А вы? Вас-то как жизнь прижала?

– А что я? Ни кола ни двора. Платят копейки за адскую работу. Из армии выперли по состоянию здоровья. Вон, на лицо посмотри – шрам, контузия. Иногда по ночам просыпаюсь, и так сдавливает всего – страшно. Кажется, что помираю. И такая боль во всем теле. Изнуряющая. Непрекращающаяся. Кому такая жизнь нужна?

– Но ведь надо бороться, – вдруг перешел на сочувственно-назидательный тон Гоша.

И сам не заметил, как переключился со своих проблем на проблемы удивительного человека в белом халате. А потом уже и плюхаться вниз показалось слабостью. Одно дело, когда один, сам за себя решаешь. И совсем другое – когда тащишь за собой кого-то.

В общем, раздумал он бросаться с крыши. И правильно сделал. Потому что подборку его стихов все же опубликовали в известном литературном журнале – стихи и правда были неплохие. С работы не выперли, и ошибки перестал в тексте пропускать. Девушку новую не нашел, но старую оценил заново и понял, что не стоит она жертв и терзаний…

– Вот такие фокусы Булатов творил, – улыбнулся начальник подстанции скорой помощи. – Решительный человек. Скорая помощь – ее можно сравнить с опергруппой. Вся грязь города падает на нее. Вот приезжает скорая раньше милиции. И перед медиками пьяный дебошир с топором. Как было тогда, на Плющихе.

– И чем кончилось? – заинтересовался я.

– Там как раз Булатов и был. Топор выбил. Пьяницу скрутил. Но это так, многие подобное могут, если есть физическая сила и решимость. А вот как он с людьми в состоянии острого психоза работал – это было нечто особенное. Не раз такое проделывал, как с тем суицидником-поэтом.

– И где такому научился?

– Да, говорил, в армии много чего можно увидеть и научиться. И товарищ у него боевой был – психиатр один. Как Булатов его отрекомендовал – гениальный.

– Не с больницы Кандинского?

– Может быть. Но точно не знаю.

– А в лекарствах фельдшер хорошо разбирался? – продолжал я беседу.

– Фармацевтическое образование. Не просто хорошо, а прекрасно!

– Значит, личность кругом положительная? – спросил я.

– Ну, в целом можно так сказать. Если бы не явные изъяны в моральном облике.

– Это какие же?

– Да бабник страшный. Постоянно из-за этого какие-то истории у него были. Страсти, ревность, девичьи слезы и мужские проклятия. И хроническое безденежье. Женщины имеют особенность – они высасывают деньги, как пиявки кровь. А зарплата у нас невелика.

– Почему он ушел со скорой?

– А кто его поймет! Однажды пропал. На работу не выходил. Думали уж в розыск объявлять. А он появился бледный, даже какой-то зеленый, в синяках и царапинах. Если бы я не знал, что он почти не пьет, посчитал бы, что у него был глубокий, как Марианская впадина, запой. Взял трудовую книжку. При этом уговорил меня, чтобы не было обязательной отработки перед увольнением.

– Где он сейчас может быть?

– Никто не знает. В общежитии на Госпитальной комнату сдал. И с концами.

Ситуация с Булатовым и его товарищем Дрожжиным становилась все запутаннее. Он исчез где-то через неделю после доктора.

– Грохнул его, что ли, и убежал? – задумчиво произнес Дядя Степа, с которым мы устроили вечером совещание в моем кабинете.

– А чего тогда неделю ждал? – поинтересовался я.

– Пил с горя.

– Вариант, конечно. Но мне кажется, все не так просто… Ты мне скажи. Разыскное дело по исчезновению Дрожжина завели?

– Завели. Сразу же.

– И как связи проверяли? После исчезновения близкая связь делает ноги. И никого это не волнует. Ни у одного опера даже ничего не екнуло.

– Что, не знаешь, как разыскной отдел работает? – досадливо поморщился Дядя Степа. – У них таких потеряшек по сотне. Да еще воссоединение семей после войны. Да еще неопознанные трупы. Вот и отнеслись формально. Будем исправлять ошибку. И искать Булатова.

– Где искать собираешься?

– Как всегда – идти по связам. И проверить учреждения здравоохранения. Куда-то он устроился на работу. Вряд ли землю лопатой копать.

– Это твоя зона ответственности, – указал я. – И упущение угрозыска. Так что работай. Исправляйся.

– Не дави на сознательность. Она у меня и так обостренная.

– Найдешь негодяя – сам к нему не суйся, – велел я. – Предварительно вместе обсудим, что и как с ним делать.

– Понял. Принял. Исправлюсь.

И Дядя Степа отправился рыть носом землю. Был и правда смущен, что его хваленый московский уголовный сыск так опростоволосился. Так что рыть будет на всю глубину – хоть до мантии Земли, хоть до ядра…