Краснокирпичный двухэтажный особняк лаборатории прикладной психологии располагался в одном из тихих, почти деревенских, с заборами и особнячками, уголков Замоскворечья. Совсем недалеко от Третьяковской галереи и прочих достопримечательностей. И до Кремля рукой подать – вон он через Москву-реку сияет куполами.

Во дворе, перегороженном шлагбаумом, росли высокая раскидистая ель, деревья рябины и кустарники, служившие забором.

Поскольку шлагбаум мне открывать никто не собирался, я оставил машину на площадке перед ним и проследовал в особняк.

– К Никите Ефимовичу, – сказал я вахтеру.

– Пятый кабинет. Второй этаж. Вас ждут, – отчеканил страж дверей.

Дисциплинированный дедок. И выправка армейская. Таких вот дедков по Москве сотни – сторожат учреждения, проходные заводов. Бдят строго и добросовестно. Или дрыхнут на рабочем месте – не менее добросовестно.

Со стороны особняк выглядел достаточно скучно и банально – затейливая, но частями облупившаяся лепнина, арки окон. И никому невдомек, что в этих стенах творятся странные дела. Здесь учатся играть человеческими душами и раскладывают разум человека на составляющие. Во всяком случае, Заботкин говорил об этом.

Хотя именно в этом здании ничего особенного не происходит. Это своеобразный штаб. Здесь располагается отдел кадров, бухгалтерия и небольшой зал для собраний и приема гостей.

Психолог утром настоятельно попросил, чтобы я приехал именно сюда. Потому что здесь разговор будет нагляднее.

Ну что, мне нетрудно. Благо ехать недалеко. Москва хоть и огромный город, но учреждения расположены в основном в центре, в пятиминутной доступности на служебной «Победе».

Заботкин занимал достаточно просторный кабинет с широким столом на ножках-тумбах, стульями и сейфом в углу. В общем, обустроился как большой начальник. Ну, статус у него здесь весомый. Опора этой лаборатории утренних чудес и ночных кошмаров.

Мы обустроились за столом, на котором стояли чистые стаканы и бутылки с нарзаном. Похоже, недавно здесь было какое-то официальное совещание с высокими гостями. Так что все чинно, дипломатично. Ну и мне лучше.

Вытащив ключ от машины, я сорвал металлическую пробку, налил аппетитно пузырящийся нарзан в стакан и опрокинул одним махом.

– Горло пересохло страшно, – пожаловался я. – Даже песню строевую не заведешь… Ну, чего звал, властитель душ?

– Товарищ майор, ты всерьез считаешь, что эти психи убивают по заданию иностранной разведки? – сразу перешел психолог к делу.

– Верится с трудом. Но факты за это говорят. И тогда уж не убивают, а ликвидируют. Убивают собутыльников. А ликвидируют врагов государства.

– Удобно, – хмыкнул Заботкин. – Ликвидировать – и это слово сразу переносит деяние в иную моральную плоскость.

– Так она и есть иная, дорогой наш психолог.

– Ладно, не будем спорить. Что я хотел сказать. Есть заковырка. Вы, чекисты старой закваски, искренне полагаете, что разведки с душевнобольными не работают из-за их неуправляемости.

– Именно. Они сорвут любое долгое дело. Но их можно использовать на коротких дистанциях. Устроить беспорядки и завести толпу. Бросить взрывчатку в неудобного лидера.

– Отрезать кисть руки, – поддакнул психолог.

– Точно.

– Неуправляемы, говоришь… Стопроцентной управляемости даже у молотка нет – бьет иногда работяге по пальцам.

– С молотком главное – умение…

– Вот об умении и речь… Знаешь, наш общий знакомый психиатр Трифонов еще в позапрошлом году накатал в медицинском журнале программную статью. Там жестко критиковал американских психологов, которые целую систему выстроили, чтобы доказать, что наш разум – лишь набор алгоритмов, а тело – химические реакции и электрические импульсы. Но в итоге автор так незаметно перекочевал на их сторону. Мол, разгадав алгоритмы разума, но с нашей, марксистско-ленинской, позиции, можно сформировать человека грядущего коммунистического рая на Земле.

– А что не так?

– Да все не так. Разум – это нечто большее. Нечто пока что непостижимое.

– Душа? – усмехнулся я.

– Скажем так, шофер, который ведет наш биологический организм вперед, а мозг заставляет осознавать мир.

– Да вы, голубчик, идеалист.

– Идеализм – это считать, что человек – набор аминокислот. А материализм – понимать, что это невозможно и что есть еще не познанные законы. Но все же в теории алгоритмов есть свое зерно. С ними в какой-то мере можно формировать модели поведения. И их сегодня пытаются формировать.

– Американцы? – спросил я.

– Еще с древних египтян началось, уверяю тебя. Властьимущие и жрецы знали в этом толк. Но на научную основу это поставили не так давно. По-настоящему налегать на тему начали ученые из «Аненербе». Знаешь, что это такое?

– Еще бы. Немецкое общество по изучению древней германской истории и наследия предков. Маялись дурью, искали то вечный лед, то тибетские источники мудрости.

– Уверяю, там были и вполне себе серьезные программы. Одну из них я видел лично. В Гарденхаузе. Опыты немецкого палача и ученого доктора Штейна были посвящены управлению сознанием.

Я подумал, что как-то слишком много начинает крутиться вокруг этого концлагеря. Возможно, ключик лежит где-то там.

– Штейн. Известная личность, – произнес я.

– Он погиб при штурме.

– Повезло. Иначе его бы повесили.

– Из его подопытных в Гарденхаузе практически никто не выжил. Участие в этих экспериментах было приговором.

– Были у него успехи?

– Были, – погрустнел психолог. – И, судя по всему, немалые.

Чего не отнимешь у немцев – их военная машина стимулировала серьезные прорывы во множестве отраслей науки и техники. Ракеты, атомное оружие, турбовинтовые двигатели – и прочее, и прочее, и прочее. В том числе и экстремальная медицина – они вообще без зазрения совести экспериментировали над людьми. Крыс подопытных в других странах больше жалели, чем немцы узников лагерей. Даже садизмом это трудно назвать – какая-то совершенно дьявольская рациональность, в которой нет ничего человеческого. Только нацеленность на результат. Наверняка и в области управления сознанием они не гнушались самыми дикими методами.

– Его архивы за день до нашего штурма концлагеря вывезли в замок Альтберг, который позже вошел в американскую зону оккупации. И после этого янки стали открывать одну за другой программы по этой теме. И дела у них резко пошли на подъем.

Заботкин открыл сейф, извлек на свет божий папку. В ней лежал документ на несколько страниц с грифом «сов. секретно». И кивнул:

– С руководством я согласовал. Читай, набирайся ума.

Я скептически осмотрелся. Помещение явно не подходило для сохранности подобных документов, и сотрудник НКВД во мне буквально вопил в голос – нарушение режима секретности. И сейф не тот, и на окнах решеток нет, и охраняется помещение одним вахтером. А враг не дремлет. Сколько живу – еще не видел ни одного ведомства, где не попирается режим секретности. Даже в МГБ. Что уж говорить о сильно ученых, но страшно безалаберных мужах.

Но я этого самого энкавэдэшника задавил в себе. И погрузился в чтение.

«Первые сведения о психологических программах американского военного ведомства относятся к 1947 году. Тогда ВМС США решили, что им необходимы новые техники допроса и вербовки. С перспективой контроля разума и форматирования личности человека. Для этих целей был инициирован проект Chatter, название которого можно перевести как болтовня.

Основной упор делался на изучение наркотического препарата, который в 1938 году изобрел ученый Альберт Хофман и который был позднее назван сывороткой правды. В 1951 году во время одного из исследований специалисты ввели испытуемому несколько микрограммов данного препарата и 15 часов подряд наблюдали за его реакциями. В какой-то момент человек заявил, что он телевизор.

Глава токсикологического отдела ЦРУ Сидни Готтлиб явился инициатором проверки действия подобных препаратов на больших массах населения. При этом подопытными становятся как люди, проживающие в оккупационных зонах американской армии и других зарубежных странах, так и собственное население.

Один из первых массовых экспериментов состоялся в августе 1951 года во французском городе, где несколько сотен человек вмиг сошли с ума из-за некачественной еды. Причиной отравления стал наркотический препарат, который агенты ЦРУ подсыпали в муку. Люди выпрыгивали из окон, пытаясь спастись от насекомых и огня, носились по улицам, а кто-то в приступе безумия совершил убийство.

Сегодня упор в исследованиях делается на все возможные способы контроля сознания человека: гипноз, наркотики, сенсорная депривация, электрошок, психологическое давление. По нашим сведениям, достигнуты некоторые успехи в подчинении людей и нацеливании их на совершение тех или иных действий. В том числе актов террора. При этом жертва уверена, что совершает эти действия исходя из личных убеждений, хотя на самом деле ее ведет вперед воля оператора.

Судя по тому, что финансирование программ растет, правительство США возлагает на них большие надежды».

– То есть ты всерьез полагаешь, что они со своими экспериментами добрались до нашей территории? – отодвинув от себя справку, посмотрел я внимательно на психолога.

– Ну, это скорее уже боевое применение.

– Но почему объектом явились душевнобольные?

– Эффективно повлиять на психику идеологически и психологически здорового человека практически невозможно. Чего не скажешь о душевнобольных или людях в пограничном состоянии. Психика сумасшедшего находится в неустойчивом равновесии, ее легко мять, как пластилин. Главный вопрос – как закрепить эффект. А вот это не удавалось никому.

– И что, они нашли способ?

– Если нашли, то это катастрофа, – угрюмо произнес Заботкин.

– То есть получается, среди нас затесался такой оператор, закладывающий алгоритмы поведения… Кто он? Беглый доктор Дрожжин? Или другой какой шаман-волшебник?

– Не знаю, – в голосе психолога ощущалась душевная боль. – Иван, их надо найти. Их надо вывести на чистую воду. Пойми, это главное дело твоей жизни. Моей жизни. Да что там, вообще, если найден рецепт управления разумом – то все наши жизни не стоят ничего!

– Найдем, – заверил я.

Психолог перевел дыхание, успокаиваясь. И уже спокойно произнес:

– Я в тебя верю. Потому что больше не в кого… Хоть что-то узнали от этой артистки? Лисиной, кажется.

– Лесиной, – поправил я.

Поскольку он и так был в курсе расследования, я изложил ему суть разговора с Лесиной. Может, он свежим взором увидит то, что мы просмотрели. Тем более он хорошо знал убиенного журналиста.

– Спьяну гундосил об убитом Хазарове, что его смерть неспроста. Обещал всех задавить и показать, кто он есть на самом деле. Потом начал трезветь и злиться.

– Обычное дело для алкоголика.

– Еще говорил о какой-то тетради в связи с убитым Хазаровым.

– Тетрадь, тетрадь, – задумчиво протянул психолог.

– Ты что-то знаешь о ней? – насторожился я.

Заботкин неопределенно повел плечами:

– Да есть кое-какие наметки. Проверю. Сообщу…

Господи, ну почему я не стал додавливать его? Но не стал. Голова была занята другим.

В общем, разошлись мы. На время. Чтобы встретиться в следующий раз при роковых обстоятельствах…