Подключили мы наших токсикологов. Те обнаружили в коньяке следы довольно редкого лекарства, которое используется для лечения сердечных заболеваний. Притом лекарства американского. При употреблении со спиртным вызывает паралич сердца. Если не знать, что ищешь, то смерть обычно списывается на естественные причины.

Понятно, что журналиста убрали. Из-за того, что хотел нам что-то поведать? Может быть. Но что он вообще мог узнать? Встречался с убиенным Хазаровым год назад, может, у него что-то вызнал? Но почему до того не проявлял активности? И что его так неожиданно встревожило?

Итак, вопрос первый – напоили его дрянью умышленно или сам выпил, случайно? Дворник утверждал, что шел Басин домой один, бережно, как ребенка, прижимая к груди сверток в форме бутылки.

Значит, презентовали ему отраву? Зная его характер и что он непременно выпьет, притом в одиночестве и сразу? Возможно. Выходит, с отравителем журналист встретился где-то в городе и взял у него бутылку. Скорее всего, хорошо знал этого человека.

Тип в плаще и с топором. Видимо, это наш маньяк – простые люди по городу с топорами не ходят. Что он делал в подъезде? Наверняка пас журналиста. Точнее, ждал, когда тот появится. Такое наружное наблюдение. Зачем? Рубить его топором явно не собирался. Что же, это он инсценировал смерть от естественных причин? Сам? Или ему помогли?

А, чего гадать, все равно информации еще крайне мало. Работать надо. Сначала установить, где провел журналист четыре дня и с кем. С друзьями? Может, и бутылочку эти самые друзья ему презентовали? Чтобы, значит, выпил за упокой. За свой упокой.

Дядя Степа развил бурную деятельность. И нашел-таки, что искал. Выяснилось, что четыре дня Басин весело прожигал жизнь с разухабистой компанией на даче известного артиста Москонцерта Иосифа Голубитского. Этот самый комедиант вообще славился своими бурными загулами и многочисленными экстравагантными знакомствами, как правило, из богемной среды.

Нашли и того, точнее, ту, с которой журналист зажигал особенно горячо.

Софья Лесина – актрисулька из провинции, удачно прорвавшаяся в Москву – в Театр сатиры. Басин тиснул о ней статью в «Комсомолке», где отметил ее в какой-то второстепенной роли, выразив надежду, что самобытному таланту вскоре дадут раскрыться в ролях первого плана.

Актрисульку искать долго не пришлось. Выдернули оперативники ее прямо из театра – хорохорящуюся, угрожающую жалобами на самый верх, суровыми карами и своими влиятельными знакомыми. Привычное «с вас погоны снимут», «да вы знаете, кто я!».

Суровая обстановка на Петровке подействовала на Лесину удручающе. И когда ее завели в кабинет к Дяде Степе, бахвальство окончательно слетело – на его место пришел наконец полноценный испуг.

Оставшись наедине с актрисой, Дядя Степа с участливой улыбкой разглядывал ее, не спеша начинать разговор. Она была очень смазливая, лет двадцати пяти, вся миниатюрная и ухоженная. И такая беззащитная с виду, что хотелось сердечно ее погладить по голове, напоить чаем и отпустить на все четыре стороны.

Видимо, она была действительно неплохая актриса. Во всяком случае, трогательную беззащитность и наив-ность играла мастерски, но матерого опера такими фокусами не проведешь.

Наконец он нарушил молчание и потребовал рассказать, где и как она проводила время с Басиным. Лесина попробовала вильнуть хвостом и отбрехаться общими словами, но Дядя Степа пообещал:

– Не ври мне, лапуся. Будешь врать – за счастье сочтешь, если к себе в глушь, в Саратов, дадут свинтить. А то будешь в холодной камере куковать.

– За что?! – возмутилась Лесина.

– Думаешь, не найдем за что? – искренне удивился Дядя Степа. – Блаженны заблуждающиеся.

Конечно, в этой борьбе действенный отпор она дать не могла. Да и смысла что-то утаивать от следствия не видела. Поэтому сначала скованно, а потом все более раздухаряясь, выдала все.

– А потом мы поехали с ним на дачу. Абрамчик хорошо знал заслуженного артиста Голубитского, а мне это знакомство за честь. Все же он признанный и обласканный. Там была компания, человек пять.

Она задумалась о чем-то, замолчала, привычно всхлипнула.

– Не томи, красавица, – прервал ее думы Дядя Степа. – Что дальше было?

– Дальше мы остались с Абрашей. На этой даче. Еще на два дня. Остальные все как-то разъехались. Разлетелись.

– Чем занимались?

– Разным, – томно и загадочно произнесла она, и воображение оперативника с готовностью начало подсовывать картинки этого самого разного – притом достаточно волнительные. – Беседовали о театре. О кино, о котором я мечтаю.

– Что потом? – недовольный своей секундной слабостью, пусть и только в думах, буркнул Дядя Степа.

– А потом кончилось спиртное. И…

– Ну не затягивай паузу, голубушка, – проворковал Дядя Степа. – Руби правду-матку.

– Он начал трезветь. Трезветь и злиться. Понял, что выпить больше нечего и в окрестностях взять негде. Обругал меня. Обозвал падшей женщиной. И уехал в Москву.

Дядя Степа хихикнул, но тут же вернул на лицо сочувствующее выражение.

– Это было некультурно, – произнес он. – А вообще что говорил, рассказывал? О тревогах, о неприятных событиях? О людях?

– Как трезветь начал, то стал пороть такую чушь. Я уж перепугалась, что это опять она.

– Кто? Соперница? – хмыкнул Дядя Степа.

– Она. Белая горячка. В прошлый раз тоже так начиналась. Многие не знают, что она приходит всегда неожиданно. Притом не когда человек пьяный, а когда трезвеет.

– Ты его прошлый приступ тоже видела? – удивился Дядя Степа.

– Видела. В прошлый раз сама ему скорую вызывала.

– Роковая женщина. Магнитом притягиваешь мужчин и белочек.

– Уж какая есть! Многие завидуют!

– Золотко, ты прекрасна, спору нет. Но что такое молол Басин? Вспоминай подробно. С деталями.

– Да обычный его бессвязный бред. Какие-то враги. Он все видит и знает… И еще бурчал – тетрадь. Тетрадь. Тетрадь, – драматично произнесла она, будто готовилась к роли – так «три карты» вещают во МХАТе.

Яснее ничего не стало.

– Уезжал без бутылки? – спросил Дядя Степа будто невзначай.

Был шанс, что Басин подобрал бутылку с отравой на даче и она не ему предназначалась, а тому же хозяину. Мало ли какие страсти кипят в артистической среде. Говорят, там за роль и убить могут.

– Уезжал искать бутылку! – воскликнула актриса. – И не думаю, что собирался делиться со мной. И правильно. Надоел, черт… «Я тебя прославлю! Ты будешь получать лучшие роли! Ты еще не знаешь силы печатного слова…» И где все?! Я у него, оказывается, падшая женщина!

– Мало ли что алкашу привидится.

– Брандахлыст. Повеса… Болван!

Она вынула платочек, хлюпнула носом. И зарыдала.

– Успокойся, голубка. Что уж так убиваться? – посочувствовал максимально вкрадчивым голосом Дядя Степа.

– Абрашу жалко. Он хороший был. Смешной… И обещал прославить…

И зарыдала совсем натурально. Без игры…