В замусоренном проходном дворике два типичных московских гопника – широкоплечий тупой крепыш и низкорослый подвижный крысеныш – азартно выворачивали карманы у чистеньких и интеллигентных учеников музыкальной школы. Один был со скрипочкой в футляре и смотрел зло. Другой без скрипочки – и смотрел обреченно.

Гопникам было лет по шестнадцать, учились они в центре беспокойства и беспорядка всего района – ремесленном училище номер пятнадцать. И их поведение для «ремесленников» было совершенно типичным. Единственное спасение для чистеньких и воспитанных окрестных мальчиков – это не попадаться им на пути. Но летать, подобно воробьям, эти музыканты и отличники не умели, а все больше ходили по земле. А по земле вместе с ними бродили такие вот хищники-гопники, точнее – гиены.

Мелкий гопник от избытка радостных чувств засветил курчавенькому скрипачу кулаком по шее. А крепыш, видя, что скрипач намеревается ответить, грозно придвинулся, нависнув всей тушей, как танк над окопом, в котором сидит пехотинец. Мол, сдавайся на милость победителя! Сопротивление бесполезно!

Музыканты начали послушно выгребать мелочь, которую припасли на обеды и кино. Было в этом что-то постыдное, но неотвратимое, как землетрясение или ураган.

– Оп-па, – радостно всплеснул руками лейтенант Курочкин, глядя на эту занимательную сцену. – Шахнин. И Бизон здесь же! Попались, петухи гамбургские!

Идущий за ним следом Дядя Степа тоже радостно улыбнулся – обожал он такие драмы в подворотне со счастливым исходом, где справедливость и Уголовный кодекс побеждают.

Оперативники как раз двигались в сторону отделения. Дядя Степа решил отработать территорию, провести опрос – вдруг кто-то видел Басина, и лучше в чьей-то компании, и желательно того самого, кто преподнес ему бутылку коньяка. День прошел бестолково. Никто ничего не видел. Так что было чувство досады от впустую потраченного времени. Но сцена в проходном дворе сразу подняла упавшее было настроение оперативника.

– Ноги! – заорал крысеныш.

Гопники резко бросились врассыпную.

Лейтенант Курочкин с необычной прытью настиг крысеныша и на ходу, подсечкой, сбил его. А потом поднял на ноги, держал его за шкирку, встряхивая, как собачью шкуру, и в такт приговаривая:

– Ну все, Шахнин, допрыгался! Будешь теперь баланду жрать!

Крысеныш ныл, но висел послушно, не сопротивляясь своей горькой участи и неотвратимой силе в виде оперуполномоченного уголовного розыска.

В это же время Бизон, вполне по телосложению соответствующий своей кличке, бросился на прорыв. Он намеревался снести препятствие в виде невысокого тщедушного мужчины в куртке и кепке, не выглядевшего опасным. Притом гопник его ни разу не видел. На Курочкина не кинулся бы – тот все же местный опер. А этот мужичок кто? Да никто! Растопчем и не заметим!

– Зашибу! – крикнул он.

Дядя Степа сталкиваться с мчащимся парнокопытным лбами не стал. Что положено рогатому скоту, то не годно человеку. Как тореадор, оперативник уклонился в сторону и подставил ногу здоровяку.

Плюхнулся Бизон знатно – с мокрым шлепком и стуком. На несколько мгновений он напрочь потерял ориентацию и желание двигаться – только мычал от боли в пропахавшем брусчатку, разбитом до крови лице и в ушибленных костях.

Дядя Степа нагнулся, вдавил коленом позвоночник и своими тонкими и стальными пальцами завел руки «ремесленника» за спину.

Бизон очухался, застонал, попробовал подняться, сбросить с себя докучливого противника. Что-то вякнул матерное, угрожающее и скучное. Но Дядя Степа ловко и крепко связал его запястья шнурком, который всегда, по привычке прошедшего через всю войну разведчика, таскал с собой – и в тыл врага, и по беспокойной Москве. Порой это куда удобнее, чем наручники, если знаешь, как обращаться. Пинками заставил Бизона подняться.

Гопник начал грубо и банально материться, и Дядя Степа незатейливо врезал ему ладонями по ушам, оглушив на несколько секунд. После чего ласково предупредил:

– В следующий раз будет больнее.

– Ах ты мусорская… – начал было Бизон.

Дядя Степа занес снова руку, примериваясь к ушам балабола, и тот опасливо замолк – хулиганского куража надолго не хватило.

И жертв, и гопников препроводили в отделение. Осталось взять с них объяснения, составить материал. И все – впереди справедливый суд и заслуженное наказание. Судя по всему, оно будет реальным – эта парочка достала весь район. Уже давно они обирали школьников, а в день получки пьяных работяг. Но как-то сильно везло. Попались один раз, отделались условным наказанием, которое восприняли, как и положено правильным пацанам, исключительно как слабость со стороны общества и всепрощение за красивые глаза. Теперь наказание будет безусловное.

Крысеныш шмыгал обиженно носом, скулил и причитал:

– Вот такие вы, менты! Вам бы все ребенка обидеть!

– Тебе на днях семнадцать стукнуло, – хмыкнул Курочкин, которому эта беседа доставляла видимое удовольствие. Давно он хотел этого мерзавца упаковать и теперь наслаждался моментом. – Далеко не дитя малое.

– Вот вам все нас, пацанов безобидных, на кичу. А у вас тут душегубы с топорами расхаживают. Вы-то их боитесь. Все с простыми пацанами воюете. Ну пацан, конечно, он же безобидный. Пацан же не ответит. Пацан же топором не зарубит.

– Постой, постой, – встрял в разговор Дядя Степа. – Какой топор? Какой душегуб?

– Да мы тут вечером в подъезд третьего дома зашли. Видим, стоит такой, в капюшоне. Я у него огоньку попросил. А он топор вытащил. И говорит – сейчас вас убивать буду. А нам оно надо, чтобы нас убивали? Мы жить хотим. Ну и сделали ноги. А он остался. Чего ему бояться? Милиции, что ли? Так она его не тронет, – опять загундосил «ремесленник».

Оперативники отошли в сторону. И Курочкин негромко произнес:

– Третий дом как раз напротив жилья этого твоего журналиста.

– И там из окна его дверь видна?

– Видна.

– Получается, незнакомец наблюдал там за входом.

– Получается…