Вот и пришел такой же серый и мокрый октябрь. И очень суетный.

Вся страна жила в ожидании близкого XIX съезда ВКП(б). Газеты пестрели передовицами о подготовке к съезду. В рабочих коллективах проходили партийные и профсоюзные собрания с зароками и обещаниями выполнить и перевыполнить план навстречу съезду.

Такое собрание прошло и у нас в главке. Там в числе прочих выступил с трибуны мой любимый и несносный начальник. Говорил горячо, искренне, даже прослезился – какое же великое и судьбоносное мероприятие нас ждет, как все должны сплотиться вокруг партии и давить, давить, давить ядовитую гадину мирового империализма и злобную жабу внутреннего врага.

Вот умел он зажечь людей, когда хотел. Даже таких циников, как наши коллеги. Но уже после собрания выглядел каким-то усталым и даже разбитым. И проговорился уже позже, в минуту неожиданной откровенности:

– Событие, конечно, судьбоносное. Только судьба ведь бывает разная. И далеко не всегда радостная.

Он, несомненно, чего-то ждал. И чего-то боялся.

И так чистую Москву вычистили до зеркального блеска. Завешали, заполонили наглядной агитацией. Транспаранты «Навстречу ХIХ съезду». Плакаты с изображениями в разных ракурсах Ленина и Сталина. В усиленном режиме работала и милиция, которую нагнали в столицу со всей страны, и контрразведка. Дополнительные встречи с агентурой, бдительность и незамедлительная проверка всех сигналов. Выселение из города ненадежного элемента. Враг коварен, и нельзя дать ему даже малейшей возможности вершить свои подлые дела. В общем, такое уже пройдено не раз. Суета и суета.

Но основную работу никто не отменял. Машина поиска заработала и разогналась на всех парах. Сводки, ориентировки, шифротелеграммы. Я был уверен – если Богомолов жив и не перешел границу СССР, то мы его найдем. Но тут есть опасность – увлечься главной версией. Мы же с дурным энтузиазмом сосредоточились только на ней. А если она ложная? Тогда все расследование летит к чертям. Потому нужно продолжать рыть траншею и в других направлениях. Собирать по крупицам информацию везде, где только можно и нельзя.

Кстати, об информации. Как-то подзабыли мы о журналисте Игоре Бесстрашном, он же Абрам Басин. Обещал он рассказать что-то сногсшибательное по делу. И как-то скромно ушел в тень.

Я не пожалел кусочек своего рабочего времени и навел о нем справки. Ничего особенно нового не узнал. Золотое перо, но при этом горький пьяница. Периодически устраивался в самые разные газеты, откуда через некоторое время его вытуривали. Теперь пребывал на вольных хлебах – членам Союза журналистов можно официально не работать, а подрабатывать творчеством. Чем он и занимался – тискал статьи в периодических изданиях. В основном в «Пионерской» и «Комсомольской правде», потому как никто лучше его не писал пламенные призывы к советской молодежи вести здоровый физический и идеологический образ жизни.

Я позвонил и напомнил Заботкину, который, честно просмотрев истории болезни в больнице имени Кандинского, вновь занялся своей основной деятельностью в лаборатории:

– Где твой журналист? Ты что, забыл о нем?

– Да помню я, – недовольно произнес психолог. – Пытался выйти с ним на связь. Но он как в воду канул. Дома до сих пор нет. Даже заказанный материал не сдал в «Пионерскую правду».

– Не подозрительно это? Еще один пропавший, – напрягся я.

– Да он постоянно где-то пропадает! – раздраженно воскликнул Заботкин. – У него вечно новые богемные знакомства. Его загулы стали легендой в Москве. Однажды его вызволяли из цыганского табора. В другой раз – из какого-то поэтического общества памяти Серебряного века, больше походившего на притон для изощренного разврата. Умеет вращаться. Все же имя его на слуху, привлекает к себе всяких.

– Яркая неординарная личность, – усмехнулся я.

– Ну да. Яркая. Бенгальский огонь… А он нам очень нужен с его пьяным бредом? – с надеждой спросил психолог, который уже жалел, что рассказал мне об обещаниях журналиста поведать сокровенную и тайную правду.

– Это же азы. Есть зацепка, – пояснил я. – Надо отработать. Оценить.

– И выбросить.

– Скорее всего, и так. Но все равно – нужно сперва отработать. И только потом выбросить, а не наоборот.

– Ну, как прикажешь, товарищ майор…

На следующий день Заботкин позвонил на мой рабочий телефон и обрадовал:

– Возвращение блудного сына. Абраша возник на горизонте.

– Говорил с ним? – заинтересовался я.

– Пока нет. Хотел тебе предложить поучаствовать в диспуте.

– Я-то там зачем? Он же тебе обещал рассказать. Так что аккуратненько, вежливо подведи его к теме и вызнай все.

– Это ты его плохо знаешь. Он сдаст назад и объявит, что или вообще ничего не говорил, или его неправильно поняли, или с бодуна брякнул что-то несусветное. Болтливость его волшебным образом исчезает с протрезвлением.

– Кто из нас психолог?

– Я. Вроде бы. И как психолог даю картину маслом. Твое присутствие его дисциплинирует. У него к органам пиетет. Да что там – боится вас, как огня. И утаивать от целого майора государственной безопасности ничего не будет, – заверил Заботкин горячо – я так понял, ему почему-то страшно не хотелось одному тащиться к журналисту.

– Это если есть что утаивать.

– Вот и узнаем. Вечером и заедем. Думаю, к тому времени не напьется до своих любимых зеленых чертей.

– А если напьется?

– Вряд ли. Он содержательно живет только в запоях. А между ними – длинные серые будни. Вот сейчас у него черная полоса сплошной трезвости. В общем, тоска…

За делами день неуклонно катился к закату. Ну что, пора!

В такую мерзкую погоду тащиться вечером никуда неохота. Домой бы. Испить чая с баранками. Дрыхнуть на продавленном диванчике или предаваться этой самой вездесущей тоске, которая одинаково успешно косит и пьяниц, и трезвенников. И которая меня не только не отпускала, но укоренилась, стала какой-то привычной и даже вроде бы и родной. Интересно, буду сожалеть от расставания с ней? Если, конечно, она когда-нибудь меня покинет.

Я натянул шляпу, плащ и галоши. И устремился в дождь и слякоть.

Знакомый желтый «Москвич» приткнулся к обочине в самом начале улицы Петровки, недалеко от семиэтажного готического здания ЦУМа – это бывший дореволюционный торговый дом «Мюр и Мерилиз». Заботкин сидел за рулем и что-то отстраненно строчил в тетради.

– Привет, писарь, – постучал я в боковое стекло.

В ответ ноль внимания. Да что же это такое!

Я постучал еще раз. Психолог вздрогнул, поднял на меня очумелые глаза, будто очнулся. Бросил на сиденье тетрадь. Вылез из салона под дождь и виновато произнес:

– Да тут одна мысль по работе в голову пришла.

– Ну да. Есть мысль, и ты ее думаешь. Бывает. Ну что, поехали!

– Давай в машину. Тут недалеко.

И действительно, ехать далеко не пришлось. Журналист проживал в самом центре города, в одном из кривых и горбатых московских переулков. Жил не как все, то есть не в приличной коммуналке, а в шикарной однокомнатной квартире, точнее, закутке метров десять и кухней метра два. Но зато там были сортир, ванная и газовая колонка. Известный журналист все же. А еще в его закуток был отдельный вход – прямо со двора.

Во дворе сосредоточенно гонял метлой лужи по асфальту, сгребая набухшие листья, колоритный огромный дворник-татарин в фартуке. Он с подозрением посмотрел на нас и недружелюбно осведомился:

– К кому?

– К Абраму, – ответил психолог.

– Дома ваш пьяница. Будете пьянствовать и шуметь – милицию позову.

– Не будем. Обещаю, – заверил Заботкин.

– Обещалкины, – забурчал татарин и вернулся к своему занятию, предварительно гордо поправив дворницкую бляху на груди.

Мы поднялись по ступеням, и Заботкин заколотил ладонью в дверь:

– Абраша, открывай! Это я!

Ноль эффекта.

Барабанил психолог минуты две. Потом приподнялся на цоколь дома и заглянул в комнату. И как-то растерянно сообщил, спрыгнув на асфальт:

– Знаешь, а он на полу лежит.

– Нажрался как свинья?

– Вряд ли. Обычно он в любом состоянии до кровати добирается.

У меня тревожно екнуло в груди.

Психолог нагнулся, пошарил рукой под крыльцом. И разогнулся, держа в руке ключ и поясняя:

– Ключи он все время теряет. И держит под крыльцом запас.

Дверь распахнулась, и мы зашли в квартиру.

Да уж, тесно тут, не разгуляешься. Правда, потолки высокие, метра три с половиной, и ощущаешь себя как в шахте – помещение ввысь больше, чем в ширину и длину.

Обстановка скудная. Криво прибитые три полки с книгами. Стол с двумя стульями. Репродукция с картины Поля Гогена на стене – да, хозяин эстет. Блюдце детекторного приемника. Железная кровать с набалдашниками на спинке в виде стальных шишечек. И у кровати Абрам Басин. Точнее, уже не Басин, а лишь его тело. Наметанный глаз мой сразу уловил – скорую вызывать бесполезно.

– Ешкин кот! – Психолог автоматически потянулся к бутылке коньяка «Три звездочки», которая вместе со стаканом стояла на столе. Там было примерно треть содержимого. От избытка чувств он намеревался хлебнуть из горла – непроизвольно, от расстройства и переживаний.

– Поставь на место! – прикрикнул я.

– Тьфу ты. – Заботкин будто очнулся. – Точно, не до выпивки.

Я вынул носовой платок, взял бутылку. Посмотрел на свет. Поставил на стол.

Ну а дальше все как расписано и положено. Опергруппа из местного отделения милиции. Осмотр. Судебный медик.

Не будь меня, участковый описал бы тело в протоколе, отправил бы его в морг – на том и делу конец. Но волшебное слово «контрразведка» дисциплинировало. И все делалось добросовестно.

– Жидкость на экспертизу. Ждем заключение, – инструктировал я дежурного следователя прокуратуры – молодого, да из ранних и нахальных – такие мне даже нравятся.

– Сделаем, – пообещал он…

Чем дальше, тем интереснее. Судмедэксперт сперва дал заключение – смерть от естественных причин. Сердце шалило от нездорового образа жизни. Потом медики подработали и уточнили – отравление неизвестным веществом.

– Сам отравился или помогли? – задумчиво произнес Дядя Степа, на которого повесили до кучи еще и это дело.

– Может, и помогли, – сказал я.

– И не успел нам поведать свою тайну, – горько хмыкнул Дядя Степа. – Интересно, какую именно.

– Может, потому и не поведал, что в ней было что-то интересное, – хмыкнул я…

– А, бабушка надвое сказала. Пока у нас только отравление…