Грант: Хочу оформить возврат своего организма. Он с дефектом, и его очень дорого чинить.

Айви: Ага, теперь ты просто ищешь мемы про хронические заболевания, чтобы выдать их за свои.

Грант: Черт. Надеялся, ты не заметишь.

Айви: Я заметила, но все равно оценила.

– Они были так близки, из шести матчей пять выиграли с перевесом всего в одно очко. Все игроки в команде – члены Зала славы, это было просто невероятно.

Грант болтает, сидя сзади меня за стойкой, пока я пеку. Я еще не знаю, что именно пеку, – просто достала из шкафчиков кучу разных продуктов. Я наконец-то закончила с бабушкиными рецептами, так что, наверное, пора придумать что-нибудь свое. Что-нибудь новенькое.

Эта неделя была странной. Несколько раз я обедала вместе с Рори, и все было нормально, но, кажется, куда бы я ни пошла, за мной следили десятки глаз. Чувствую себя новенькой в школе, в которой проучилась три года. Все смотрят, но никто со мной не разговаривает.

– Напомни, о чем ты? – спрашиваю я, поворачиваясь к нему лицом.

– О Мировой серии девяносто пятого года. В следующий раз они ее выиграли только в 2021-м, помнишь?

– Да, точно. Извини. Продолжай.

– В той команде было столько игроков из Зала славы. Например, Бобби Кокс[32]. Ни одного тренера столько раз не выгоняли с поля. Вот бы побить этот рекорд.

Я смеюсь. Могу себе это представить. Мой парень – нарушитель правил из Зала славы.

– А еще Том Глэвин. Чиппер Джонс. Грег Маддукс. Джон Смолц[33]. Клянусь, когда он закончил карьеру, я расплакался.

– Ты расплакался?

– Я был мелким, – пожимает он плечами.

Я возвращаюсь к ингредиентам и убираю ножом лишний сахар с мерной кружки.

– После того как Смолц закончил карьеру, появился Кимбрел. Он был офигенным закрывающим питчером. Они с Макканном просто лучшие.

– Эй, Грант? – спрашиваю я, добавляя отмеренную муку в миску. Что бы в итоге ни получилось, на кухне будет полный бардак. Я уже уверена. Но мне все равно.

– Ты хочешь, чтобы я заткнулся и отстал от тебя?

– Что? Нет. – Руки сами собой роняют мерную кружку. – Почему ты так говоришь?

Грант чешет затылок.

– Не знаю. Я много говорю, а ты почти всегда молчишь.

Я иду к стойке, где он сидит, и встаю прямо напротив него.

– Может, я и молчу, но это не означает, что я не слушаю. – Я поднимаюсь на цыпочки, чтобы поцеловать его, – просто слегка касаюсь его губ своими.

– Знаешь, – начинает Грант, когда я возвращаюсь к своему безобразию, – мне кажется, мы воспринимаем слова по-разному.

– Что ты имеешь в виду? – спрашиваю я.

– Для меня слова – это экстракт ванили. Даже не хорошей, мексиканской ванили. Это дешевый, водянистый экстракт, который может повлиять на вкус, только если переборщить.

Я перестаю работать, совершенно не понимая, к чему он ведет.

– А для тебя слова – это настоящие стручки ванили. Дорогие, те, что продаются в стеклянных банках. Ты их используешь, только когда правда хочешь что-то изменить. Может, ты и говоришь меньше, но всегда имеешь в виду больше.

У меня горят уши, как будто я весь день провела на солнце.

– Как там дела с Рори? – спрашивает он. Тема меняется на сто восемьдесят градусов, но почему-то я не против. Он знает, что я не умею принимать комплименты.

– Все очень странно, – признаю я, замешивая тесто руками. – Такое ощущение, будто что-то не так.

Я смеюсь, и в воздух поднимается облачко мучной пыли.

Он спрыгивает со стула и спустя мгновение оказывается рядом со мной. На столе лежат обертки от сливочного масла и наполовину открытая пачка с мукой. Грант начинает прибираться.

– В каком смысле не так? – Грант появляется с другой стороны от меня и кладет локоть на столешницу. Он так непринужденно элегантен. Это нечестно.

– Не понимаю, что вообще происходит. Рори ведет себя так, будто ничего не случилось, но и все остальные тоже меня избегают. Ребята, с которыми я здороваюсь в коридоре, теперь даже не смотрят на меня. Мой сосед по парте странно себя ведет. Он сказал, что сам отнесет микроскоп, потому что он тяжелый, хотя обычно это делаю я.

– Черт. – Грант сводит брови. – Это началось сразу после того, как ты ей рассказала, да?

Его слова будто ударяют меня под дых. Из меня разом выходит весь воздух. Разрозненные части плывут перед глазами, пока не складываются в самый душераздирающий пазл на свете.

Она не могла. Ни за что. Она не могла добровольно распространить информацию, которую я ей доверила. Это было бы бессердечно, мстительно и злобно. Использовать такое против меня – настоящее преступление против человечности. Я не представляю себе, чтобы кто-то на такое решился, особенно она.

– Мне жаль, Айви. Я не должен был тебя к этому подталкивать. Со мной тоже так поступали. Я должен был знать, что они…

– Ты должен был знать? – Мой голос становится угрожающе тихим. Он прав. Он должен был знать. Это он уговорил меня рассказать ей. – Зачем я ей рассказала? – кричу я шепотом. – Теперь все испорчено. Она все испортила. Мы всё испортили. Я… я…

Грант наклоняется ближе, но я отталкиваю его. Я не могу.

– Айви, – умоляет он.

– Оставь меня в покое.

Я делаю шаг назад. Мне приходится. Я не могу дышать.

Он делает то же самое. Я смотрю на лежащее передо мной тесто. Я бездумно делала хлеб по своему обычному рецепту, только добавила и разрыхлитель, и соду. Обе пачки открыты. Я готовлю по этому рецепту каждую неделю. Я могла бы испечь этот хлеб во сне.

Но я его испортила.

Я беру загубленное тесто и выбрасываю его в мусорное ведро. Оно приземляется на дно с громким плюхом, и мне кажется, что я и правда ощутила его в груди. Я должна сделать его снова. Руки повторяют знакомые движения, а мозг полностью сосредоточен. Не хочу снова напортачить. Не хочу снова все испортить.

Я работаю с лихорадочной скоростью, масло, мука и разрыхлитель превращаются в тесто в рекордное время. Я замешиваю тесто, пока мне не начинает казаться, что у меня все кулаки в синяках. Все происходит так быстро, что я не поспеваю. Я не знаю, зла ли я, обижена, опустошена или все вместе. Все, что я знаю, – мои руки движутся с бешеной скоростью, и тесто формируется раньше, чем я к этому готова. Не знаю, сколько времени занял весь процесс – минуты, часы или дни. Я убираю тесто в сторону, чтобы оно отдохнуло.

На кухне снова бардак. Я закрываю банку с содой, потому что ее вообще здесь быть не должно, и… стоп. Где Грант? Он больше не прибирается, потому что я сказала ему оставить меня в покое. Я оттолкнула его. Или заклинание рассеивается, или паника проходит, или пары окутавшего меня яда улетучиваются через окно.

– Стой, Грант, нет, – снова шепчу я. – Прости меня, я не должна была…

У меня срывается голос, когда я делаю шаг вперед. Я должна остановить его. Он не может уйти.

– Ты точно не должен за это извиняться, а я не должна винить тебя. Ни за что на свете.

Я продолжаю говорить, пока иду через кухню, мимо гостиной, в прихожую.

Осознание, к которому я пришла, сбивает с ног, и я чуть не позволила ему все разрушить. Я чуть не позволила ему разрушить нас с Грантом.

Не знаю, смогу ли я когда-то снова посмотреть Рори в глаза, смогу ли снова доверить кому-то эту информацию.

– Не могу в это поверить, – снова шепчу я, ни к кому не обращаясь.

Я распахиваю входную дверь. Подъездная дорожка пуста.

Гранта нет.

Он уехал.

Я оттолкнула его, и он уехал.

Я закрываю дверь с помощью той же капли энергии, с которой ее открыла. Иду назад на кухню, как в тумане. Там все еще пахнет корицей, которая лежит на столешнице. Я даже не знаю, зачем я открыла корицу.

Как это вообще случилось? Как я так облажалась?

Наверное, глупо из-за этого плакать, но, боже мой, как же больно. Она была моей лучшей подругой. Я разделила с Рори каждый день старшей школы, и все исчезло в мгновение ока. Каждый смешок, каждый видеозвонок, каждая большая перемена. Все это пропало. Все эти воспоминания теперь навсегда погублены.

Наверное, из этого и будет состоять моя жизнь: из посредственных дружеских отношений и болезни, которую придется скрывать. По мере того как болезнь будет прогрессировать, может, и все остальные сферы жизни пойдут под откос. Может, я так и буду отталкивать людей, даже если они – лучшее, что со мной случалось.