Айви: Ты же знаешь, что ты мне нравишься больше, чем 99% людей?

Грант: О боже, ты что, флиртуешь со мной???

Вот он. Последний рецепт.

Я оставила его напоследок не просто так. Он слишком много значит. Он больше всего ранит. Я даже чуть было не решила навсегда оставить его пылиться в коробке «В процессе», пока остальные рецепты продолжают жить в коробке «Закончено».

Удивлена, что он все еще здесь. Я столько раз раздумывала над тем, чтобы случайно его обронить.

Когда мама заговорила о моем дне рождения, она высказала несколько важных мыслей. Она уговорила меня хотя бы рассмотреть идею вечеринки, или ужина, или чего-нибудь подобного. Она убедила меня в том, что я могу наконец вытащить этот рецепт на свет божий. Всего на секунду я подумала, что смогу отпраздновать свой день рождения.

Карточка, на которой написан рецепт, не потрепана. Она почти в идеальном состоянии, только фиолетовые чернила выцвели. Даже уголки целы.

Когда я в последний раз делала этот торт, умерла бабушка. Это последнее блюдо, которое мы приготовили вместе. Это вообще последнее, что она приготовила. Точка.

Именинный торт Айви «Наизнанку».

Я провожу пальцами по наклонному почерку и не могу сдержать улыбку. На самом деле это просто мраморный торт. Но мой семилетний мозг не мог этого понять – я думала, что это шоколадный торт, вывернутый наизнанку. (Кроме того, бабушка позволяла мне перемешивать тесто, так что торт был не столько мраморным, сколько ванильным с вкраплениями камнеподобных кусочков шоколада.)

Вообще адаптировать торт просто. Мне всего-то нужно достать проверенные мной рецепты безглютеновых ванильного и шоколадного тортов. А может даже и не придется – я знаю их наизусть.

Я могла бы сделать несколько слоев… снизу ванильный крем… в середине шоколад… сверху еще один слой ванильного крема. Украсила бы голубыми цветами. Живыми. (Только я ничего не знаю о цветах – но зато Лайла знает. Она спасет нас от употребления чего-либо ядовитого.)

Но нет. Нет.

Я не могу. Совершенно точно не могу. Слишком больно. Выпечка не должна приносить боль. Она должна успокаивать и залечивать раны…

– О чем ты думаешь? – спрашивает мама.

Каким-то образом она оказалась рядом со мной. Наверное, я слишком глубоко задумалась.

Она берет у меня из рук карточку.

– Ох, – бормочет она.

Я хочу забрать рецепт назад, хочу сказать маме, что я просто задумалась, что я еще ничего не решила.

– Пойдем со мной. – Она берет меня за руку и кладет карточку с рецептом назад в пустую коробку. – Хочу тебе кое-что показать.

Я следую за ней. Скольжу носками по полу в комнату родителей. На кровати лежит когда-то белая квадратная коробка, которую я раньше никогда не видела.

– Что это? – спрашиваю я, смахивая с крышки слой пыли.

– Открой.

Мы садимся на кровать, поджав ноги, и я кладу коробку на колени. Когда я передвигаю ее, поднимается еще больше пыли, и у меня щекочет в носу. Коробка перевязана голубой атласной лентой, прямо как подарок. Я развязываю бант. Внутри лежит что-то скрытое крошащейся оберточной бумагой. Что-то настолько тонкое, что мне страшно до него дотрагиваться. Оно может раствориться, если я буду неправильно дышать.

– Я знаю, что ты видела его на фотографиях, но вживую оно выглядит иначе. – Мама аккуратно достает содержимое коробки. Это короткое платье с вышивкой, сделанное из тонкого хлопка. Оно бледно-голубого цвета и издалека даже кажется белым.

По крайней мере, на фотографиях оно всегда выглядело белым. Хотя, может, я так предположила, потому что это свадебное платье.

– Она была в голубом на свадьбе?

– И хотела, чтобы я тоже была в голубом на своей свадьбе. – Мама прикладывает платье к себе. – Короткие платья в ее время были в моде, но она была низкого роста, как ты. Так что на ней оно было чуть выше колен, а на мне смотрелось почти неприлично.

Я хихикаю. В голове представляю, как это забавно: моя высокая мама расхаживает на своей свадьбе в коротком хлопковом платье вместо вечернего с пышными рукавами, которое я видела на свадебных фотографиях.

– Почему ты мне его показываешь? – Я провожу пальцами по вышивке на ткани.

– Я вчера его нашла. Вытаскивала коробку с зимней одеждой с верхней полки, и оно просто упало мне под ноги. Как будто она бросила его мне. Тебе.

Я чувствую, как у меня сдвигаются брови.

– Я все еще понятия не имею, к чему ты ведешь.

– Послушай, Айви. Она бы с меня живьем кожу содрала, если бы узнала, что я позволила тебе столько лет не праздновать день рождения. Не знаю, как тебе это объяснить, но она считала тебя особенной.

– Я знаю, – шепчу я, и голос срывается.

– Она бы хотела, чтобы ты надела это платье. И отпраздновала свой день. Она была моей матерью, и я знала ее тридцать три года. Ничего не делало ее счастливее, чем ты. Ты ее живое продолжение, ты готовишь по ее рецептам. Не бывает слишком много дней рождения, Айви… Пожалуйста, не чувствуй вину за празднование своего.

По щекам катятся горячие слезы. Это те же самые слезы, которыми я плакала много раз. Не вина удерживает меня от празднования дня рождения – не совсем. Кроме поселившейся во мне травмы от того, что однажды я проснулась в день рождения без бабушки, во мне еще сидит страх, который явился вместе с прогрессирующей болезнью. Страх того, что уже в семнадцать у меня заканчивается время, а мамино время утекает еще быстрее.

Взрослеть значит продвигаться по жизни, но мне сложно праздновать взросление, особенно потому, что мои так называемые лучшие годы всегда наполнены болью, которая только растет.

Но, может, дни рождения нужны, чтобы отпраздновать то, что у нас есть сейчас. Сегодня.

– Тебе не нужно ничего решать вот так сразу. Можешь просто примерить его разок? Для меня?

Я вытираю глаза и встаю. Я не говорю ей о том, что вроде как уже решила устроить эту дурацкую вечеринку. Мама поднимает платье и расстегивает жемчужные пуговицы на спине.

– Не помню, чтобы она что-то рассказывала о своей свадьбе. – Я исчезаю за дверью ванной, чтобы переодеться. Я уверена, что платье не подойдет. Будет слишком длинным или большим в груди или неприятно обвиснет на бедрах. Вечеринка – это одно, а платье – совсем другое.

– Что ж. – Мамин голос звучит совсем близко, как будто она прислонилась к двери. – Она не очень-то ей гордилась. Это была формальная церемония в здании суда, не такой пышный праздник, как у меня.

– Не могу достать до пуговиц. – Если я потянусь еще немного, плечо выскочит из сустава. По словам Паркера, это не очень приятно.

Дверь открывается.

– Она тогда была беременна мной, но никто не знал.

– Что? – Я так резко поворачиваюсь, что волосами бью маму по лицу. Упс. Хотя она сама виновата. Не надо было сбрасывать бомбу и не ожидать возмездия.

Мама кивает:

– Она никогда об этом не говорила, потому что не хотела, чтобы кто-нибудь сопоставил даты. И под «кто-нибудь» я имею в виду вообще всех. И меня тоже. Просто, когда считаешь месяцы между моим днем рождения и их свадьбой, что-то не сходится.

– Ого, – выдыхаю я. Оказывается, в какой-то степени бабушка была совершенно незнакомым мне человеком. – Мам, а тебя это беспокоит?

– Не очень. Просто мне бы хотелось услышать это от нее. Мне неважно, что я была зачата вне брака, но немного грустно от того, что она так этого стыдилась.

– Да, наверное, – шепчу я. – Ты поэтому так открыто обо всем разговариваешь со мной и Кэролайн?

– Да, именно так. В моей семье все, что касалось секса, замалчивалось. Взрослея, я всегда стеснялась задать какой-то вопрос или поговорить об этом. Я знаю, что, возможно, ты не была готова к тому разговору у врача, и это было нелегко, но я бы хотела, чтобы дома ты чувствовала себя в безопасности и могла поделиться чем угодно.

– Да, так и есть. Мне все равно в какой-то момент нужно было об этом задуматься.

– Это одна из особенностей болезни, да? Она всегда показывает нам то, к чему мы готовы и не готовы.

Я киваю. Я чувствую, как мама застегивает последнюю пуговицу. Ткань садится на меня именно так, как задумано.

В зеркале я вижу рукава на несколько дюймов выше локтя и широкий вырез, который подчеркивает ключицы. Я провожу пальцами по жестким вышитым цветам, расположенным по всему корсажу. Под затянутой талией ткань струится причудливыми складками.

Оно прекрасно, а нежно-голубой цвет оттеняет рыжие тона моих темных волос. Думаю, их стоит оставить распущенными.

Я осознаю, что мне вообще не хочется снимать платье, и именно тогда я понимаю, без всяких сомнений, что хочу приготовить торт.

– Я, ты и она. Все в одном и том же платье, – шепчет мама с благоговением, как будто мы находимся в церкви. – Что думаешь?

– Мне нужны туфли.

Мама поднимает бровь.

– В этот раз без каблуков, да?