Грант: У меня аутоимунное заболевание, потому что только я сам могу надрать себе зад.

Айви: И тебя с добрым утром.

Грант: Удачи сегодня.

Айви: Ох.

Айви: Спасибо.

У маминого ревматолога есть окошко во вторник. Повезло, повезло. Мне даже не придется пораньше уходить из школы, чтобы успеть, а это был бы единственный плюс при таком раскладе. Хотя все равно никто бы не заметил моего отсутствия. (Наверное, Рори бы заметила, если бы я ее не избегала. Надо уже наконец прекратить ее избегать.)

Мне стало лишь немного лучше после той истории со стальной челюстью. Я питаюсь в основном противной полутвердой пищей и ужасно от нее устала. Может, Итан и считает размякшие хлопья вкусными, но я нет. Кроме того, мои передвижения все еще ограничены. Я часами лежу на диване и часами сижу в школе, мечтая оказаться в другом месте.

Когда время приема приближается, я осознаю, что жду его с нетерпением, потому что после него что-то переменится. Может, я снова смогу нормально функционировать, что бы это сейчас ни означало.

А вот мама в полном восторге. Как будто собирается познакомить меня со своим университетским другом, а не с врачом, которого видит каждые три месяца.

Думаю, я могу это понять. Я с нежностью вспоминаю своего первого врача. У него в клинике были ярко-желтые стены и обстановка как в детском саду. Там все еще вели записи в бумажном виде, и мне постоянно приходилось распечатывать новые фотографии для своей карты, потому что они отклеивались. Наверное, у них в ящиках с файлами повсюду разбросаны крошечные Айви. Походы туда как будто возвращали меня в прошлое, и какая-то часть меня теперь оплакивает потерю возможности испытать эту ностальгию. Другая часть оплакивает то, что я уже не ребенок с тех фотографий. Я даже немножко жалею, что мне не поставили диагноз раньше, как Гранту. Тогда бы я смогла провести больше времени в детской клинике, а не в этом внушительном, нависающем надо мной стеклянном здании.

Оно высокое и больше похоже на офис компании из списка «Форбс», чем на медицинский центр. Я уже чувствую себя неуютно, хотя даже не вошла внутрь. Я тихонько вздыхаю.

– Готова? – спрашивает мама, обнимая меня за плечи.

Нет, хочу я сказать в ответ. Наверное, я никогда не буду к этому готова. Кроме панической нервозности, которую я ожидала, я чувствую страх. Он тяжелый и темный, почти клаустрофобный.

Мы проходим через стеклянную дверь, и я понимаю, что внутри здание совсем не соответствует современной и сияющей внешней отделке. Мебель изношенная и устаревшая. Вот так и должна выглядеть клиника: неудобные стулья и уродливые обои.

Мы подходим к стойке регистрации, а потом занимаем два места в середине длинного ряда кресел. Людей вокруг немного – преимущество того, что мы пришли сюда после полудня. В комнате ожидания только три человека: пара в заднем углу и пожилая женщина на потускневшем сером диване рядом со стойкой регистрации.

Я молча жду своей очереди, играя в пазлы на телефоне. Мне нужно хоть чем-то занять руки. Мама листает журнал. Я пытаюсь не думать о микробах, которые могут на нем жить.

– Так здорово, что ты пришла поддержать маму на приеме.

Мне требуется несколько секунд, чтобы понять, что женщина с другого конца комнаты говорит со мной. Пришлось воспользоваться методом исключения. Поскольку в комнате я единственная, кто пришел с мамой, должно быть, она обращается ко мне.

Я поднимаю на нее взгляд. Женщина ласково улыбается, как будто наблюдает за ребенком, который учится ходить. Вот кто я для нее – ребенок, которому здесь не место. Я не могу придумать вежливый ответ.

– Она просто прелесть, – говорит мама, гладя меня по колену.

Часть меня благодарна ей за то, что мне не пришлось говорить. Другая часть хочет сказать незнакомке, что это я пришла на прием, – чтобы она почувствовала себя так же ужасно, как я сейчас.

Она правда думает, что хвалит меня, заставляет собой гордиться. Это обычное предположение о том, что я не могу быть такой же больной, как все остальные в комнате, ранит в самое сердце.

– Айви Хардинг? – говорит кто-то из-за двери рядом со стойкой регистрации.

Я встаю первой, не смотря никому в глаза.

– Я знала, что где-то уже слышала фамилию Хардинг. Это твоя дочка, Бекки? – Пока медсестра разговаривает с мамой, она придерживает нам дверь. Медсестры – несомненно лучшее, что есть в медицинской сфере. Я чувствую себя немного спокойнее, как будто разговариваю с одной из многочисленных маминых подруг, а не с человеком, который будет меня осматривать.

– Мой средний ребенок, да. Обе дочки получили аутоиммунные гены.

Меня чуть не передергивает. Не люблю, когда мне напоминают, что я средний ребенок.

Мы заходим в смотровой кабинет. Медсестра просит меня подтвердить дату рождения, которую я выпаливаю, едва заметно поморщившись. (Мама наверняка замечает.) Далее медсестра измеряет мне температуру, пульс, давление, вес, задает вопросы об уровне боли и смене лекарств.

Именно этого я и боюсь. Смены лекарств.

Конечно, я знаю, что не могу вечно быть на одних и тех же иммунодепрессантах, и прекрасно понимаю, что мне придется время от времени менять препараты. Если слишком долго принимать одни и те же таблетки, то выработается иммунитет и лекарства перестанут действовать.

Из-за этого иммунитета за последние дни я провела в кровати больше времени, чем вне ее. Из-за него я не могу есть твердую пищу. Из-за него все вокруг встревоженно на меня смотрят, как будто я могу в любую секунду упасть.

– Привет, Айви и Бекки. – Доктор Энтони входит в открытую дверь.

Я хочу, чтобы она ушла и вернулась через двадцать минут – или вообще не возвращалась! Не знаю, сколько потребуется времени на то, чтобы собраться с мыслями. Я ведь только расслабилась, сидя за столом с кучей бумаг. Еще даже не успела как следует поволноваться из-за того, что должно произойти. Мое дурное предчувствие до конца не улеглось – оно поселилось в горле и передавливает голосовые связки.

– Итак, – говорит она, садясь на табурет с колесиками между мной и мамой. – Тебе поставили диагноз почти два года назад, верно?

Я машинально киваю. Хотя кажется невозможным, что это было так давно. Если посчитать месяцы, то все верно. Я просто не могу понять, куда подевались все эти дни.

– И в последнее время у тебя все больше обострений… – Доктор Энтони встает и берет мои руки. Она водит своими холодными пальцами по моим, нажимая на каждый сустав, начиная от костяшек. Я невероятно благодарна, что это происходит не утром, потому что было бы намного больнее.

– Да, – тихо говорю я.

– У тебя довольно сильный отек, – говорит она, когда осматривает локти и плечи. Затем наклоняется и нажимает мне на колени и щиколотки.

Я морщусь.

– Полагаю, с приемом препаратов трудностей у тебя не возникает?

Я киваю. Нужно отдать ей должное: люблю, когда врач верит, что я способна о себе позаботиться, а еще когда не приходится много говорить.

– Если в последнее время тебе хуже, нам нужно сменить лекарства.

Я снова киваю. Мысленно я печалюсь. Я знала, что это произойдет, но все равно чувствую себя так, будто мне дали удар под дых. Я снова на исходной точке – весь прогресс за два года просто обнулился.

– Честно говоря, – начинает доктор Энтони, сидя с ноутбуком на коленях и наклоняясь вперед, как будто этот разговор должен стать еще более конфиденциальным, чем наш уже защищенный законом о персональных данных кабинет, – нам бы все равно пришлось сменить лечение. Нужно начать относиться к тебе не как к ребенку, а как к женщине детородного возраста.

Стоп, нет. Чего?

Мозг начинает работать так быстро, что мысленный поезд совершенно сходит с рельсов. Все, о чем я могу думать, – это «нет» и «чего?».

– Что конкретно вы имеете в виду? – слышу, как спрашивает мама. Она тоже наклонилась вперед. Я хочу откинуться назад так далеко, чтобы провалиться сквозь пол.

– Бекки, есть некоторые вещи, которые мы с вами не обсуждали в связи с вашим лечением, потому что, когда вам поставили диагноз, вероятности забеременеть у вас уже не было. Айви еще подросток, но не учитывать этот риск нельзя.

Я вскидываю голову. В этот раз удар под дых настоящий: я действительно чувствую, как к горлу подступает тошнота. Хоть бы эта нить разговора была плодом фантазии моего тревожного разума.

– Айви, лекарство, которое я собираюсь тебе прописать, я назначаю только с двумя методами контрацепции.

На несколько секунд воцаряется тишина. У меня в голове она наполнена жужжанием шмелей.

– Я уверена, что мне не нужно вам объяснять, что иммунодепрессивные препараты – это очень серьезно, и, хотя в начале болезни мы обычно назначаем именно их, они очень опасны – на самом деле просто губительны – в случае беременности. Беременность не всегда запланированная, особенно в твоем возрасте. Так что лучше всего совсем исключить такую возможность.

– Если нынешнее лекарство больше не подходит, то что вы планируете ей назначить? – слышу, как спрашивает мама.

Мой слух совершенно отключается. Все клетки мозга прокручивают последние две минуты снова и снова, пытаясь понять, откуда взялась столь неожиданная смена темы. Она застает меня врасплох. В эмоциональном плане это как удар кнутом.

Где-то в глубине сознания я слышу, как они говорят об инъекциях раз в две недели и возможных побочных эффектах, что-то про специализированную аптеку. Мне кажется, я слышу название препарата, который применяет Грант. Он будет просто в восторге.

Боже, Грант. Ему никогда не придется проходить через этот разговор. У нас одна и та же болезнь, мы будем принимать одно и то же лекарство, но у меня всегда будет лишний шаг, который он просто пропускает. Это всегда будет на мне. Еще несколько месяцев назад такой проблемы не было. На долю секунды мне хочется обвинить его в этом и обойти стороной. Если бы я так и сделала, проблема бы исчезла.

Потом я вспоминаю его лицо, его волосы и каждое слово, которое он когда-либо мне говорил. Каждое подмигивание, каждый бейсбольный матч и каждое ненужное бранное выражение.

Так что ладно, наверное, я не буду вечно его избегать, но и обсуждать с ним это я тоже не могу. Говорить о таких вещах странно и неловко, и я просто не буду этого делать.

– Мы возьмем у тебя кровь на анализ. Нужно проверить СОЭ и С-реактивный белок[27]. И пора делать тест на туберкулез. Можете все это сдать на обратном пути, и тогда мы с вами увидимся через несколько месяцев.

Доктор Энтони улыбается и выходит из комнаты, как будто это не она оставила меня в полной растерянности. Мама ждет, пока у меня возьмут анализы, и мы возвращаемся в машину, туда, где в воздухе висит тот самый вопрос.

– Тебе понравилась доктор Энтони? – непринужденно спрашивает мама, как будто интересуется, как у меня прошел день или что я ела на завтрак.

Я фыркаю – я не хотела делать это вслух.

– Знаю, я тоже ничего подобного не ожидала. Даже не подозревала, что это лекарство так опасно при беременности.

Кто-то должен был сказать мне об этом раньше. Кто-то должен был меня предупредить, что в восемнадцать из ребенка я превращусь в того, кто потенциально может сам выносить ребенка.

– В этом нет ничего страшного, обещаю. Многие девочки твоего возраста используют контрацептивы.

Мне хочется закатить глаза. Когда мама поворачивает голову, чтобы посмотреть в боковое зеркало, я закатываю. Конечно, это правда. Правда, что многие девочки моего возраста занимаются сексом. Но я не готова ни к чему такому.

И никто меня об этом не спрашивал.

– Ты ведь знаешь, что Кэролайн на таблетках. – Мама пытается мне помочь, и я ее понимаю. Просто это не работает.

– Потому что она занимается сексом.

– Да, верно, – говорит мама. Она сворачивает в наш район. – Послушай, если ты еще не готова, это совершенно нормально, воспринимай контрацептивы как еще одно лекарство.

Я киваю. Сегодня я постоянно это делаю – просто киваю, пока другие люди принимают важные решения, которые касаются только меня. Мама заворачивает на нашу подъездную дорожку, где, прислонившись к капоту своей машины, стоит единственная причина того, что я об этом задумывалась раньше сегодняшнего дня. Ладно, возможно, это касается не только меня.

– Как все прошло? – спрашивает Грант еще до того, как я успеваю отстегнуть ремень безопасности. Он открыл дверь, когда машина еще до конца не остановилась.

– Отлично. Все прошло отлично, – опережает меня мама. – Вы уже отправляетесь?

– А Кэролайн поедет? – спрашиваю я.

– Она работает над школьным проектом с кем-то из класса. – Мама качает головой. Мы обе знаем, что это означает все что угодно, только не школьный проект.

Без лишних слов я направляюсь к машине Гранта. У меня все еще не укладывается в голове последний час моей жизни. Нет ничего хуже этого приема. Хотя ладно, это неправда. Я слышала разные истории: Лайле и Эйвери никто не верил, Паркеру как-то сказали, что ему не нужны вспомогательные средства передвижения, кому-то вообще вызывали анестезиолога с ультразвуковой машиной, чтобы найти вену.

Так что бывали приемы и похуже, чем у меня.

– Так что на самом деле случилось? – спрашивает Грант, когда выезжает на дорогу. Он сдает назад, положив руку на спинку моего кресла, и не знаю почему, но в этот момент он кажется мне невероятно привлекательным. Наверное, потому что я чувствую его запах. Это нападение на органы чувств.

– Все было хреново.

– Говоришь прямо как я, – смеется он. Это помогает.

– По крайней мере, мне больше не надо каждый день пить таблетки. – Хотя… возможно, все еще надо.

– Переходишь на тяжелую артиллерию? – Он смотрит на дорогу, не на меня. Почему-то из-за этого легче.

– Ага. Мы теперь почти близнецы. Мне выписали то же, что и тебе.

– Нам нужно подогнать расписания и устраивать инъекционные свидания.

Я смеюсь. Смех приносит облегчение, но в то же время кажется каким-то неправильным, как будто я все еще должна злиться из-за происходящего.

– Ужас, перестань! Мы не будем так делать.

– Ладно, как хочешь. Многое упускаешь.

Мы снова смеемся. Он подъезжает к спортзалу, и по моим напряженным плечам разливается странное чувство умиротворения. Если я захочу об этом поговорить, я смогу. Есть люди, которые смогут меня понять и поддержать. Хотя пока что я не готова разговаривать. Я хочу хандрить и испытывать весь спектр эмоций.

Что ж, это место для хандры ничем не хуже остальных.