Грант: Только лучшие повара смогут узнать 8 из 13 этих трав

Грант: Пройди и скажи, сколько у тебя.

Айви: 13! А у тебя?

Грант: 1

Айви: Что именно?

Грант: Базилик.

Я постоянно думаю о том, что сказал мне Грант, когда приходил к нам на ужин. Не только он это заметил – мама и Кэролайн были первыми. Но ему удалось прорваться сквозь барьер. Кажется, что все, кроме меня, знают, что с моим лечением надо что-то делать.

Теперь это единственное, о чем я могу думать, несмотря на загруженность в школе в последнее время. Скоро экзамены, и все сходят с ума. Ко всему прочему мы с Рори все еще избегаем друг друга. Все это до боли неприятно.

Но у меня есть проблемы похуже.

Проблемы побольнее, если точнее. Когда просыпаешься и не можешь пошевелить челюстью.

Я дважды делаю свои обычные упражнения для оттаивания мышц, но безуспешно. Колени и локти в два раза больше, чем должны быть. Руки болезненно скованные, а суставы в ногах как будто сделаны из хрустящего гравия.

Все тревожные звоночки звенят. Все плохо.

Нет. Все плохо, пока я не иду в ванную и не пытаюсь почистить зубы. Тогда все становится просто катастрофически плохо.

Рот не открывается. Если суставы в ногах сделаны из хрустящего гравия, то петли в челюсти – из застывшего цемента. Они совершенно недвижимы. Все, что мне остается, – смотреть в зеркало на свое опухшее красное лицо. Я выгляжу как Кэролайн, когда ей удалили зуб мудрости. Только вот я не под наркозом, как она, и все чувствую.

Я вглядываюсь в глаза. Они почти ввалились, а щеки ужасно распухли. Это мучительно – так мучительно, как еще никогда не было. Этим вспыхнувшим воспалением мой организм предупреждает о том, что ему активно наносится вред, возможно даже необратимый.

Обычно я стараюсь не думать о том, что ревматоидный артрит постепенно калечит мой организм. Но я больше не могу это игнорировать. Горькая правда смотрит мне прямо в раздутое, пылающее лицо.

Для таких дней существует определенный протокол. Я болею уже достаточно давно, чтобы знать минимальный набор правил того, как пережить подобный день. Не принимать душ, надеть удобную одежду и не двигать мышцами больше, чем необходимо. Хотя сегодня не просто плохой день. Вполне возможно, что хуже дня у меня еще не было.

Я бросаю зубную щетку и выхожу из ванной. Вернувшись в комнату, заползаю под темно-фиолетовое одеяло и пытаюсь расположиться так, чтобы ничего не болело. Когда скручиваюсь в клубок – болят колени, когда лежу прямо – болят бедра. Меня ждут тяжелые времена.

– Ты еще не встала? Нам выходить через… – Кэролайн врывается в комнату и замолкает, как только видит мое лицо. – Я звоню маме.

Она достает телефон.

Я издаю стон. Я не пытаюсь говорить – не думаю, что смогу с окаменевшей челюстью.

– Да, она еще в кровати, и у нее лицо размером с баскетбольный мяч.

Я закрываю глаза ладонью. Теперь из этого раздуют целую трагедию.

Хотя это полностью моя вина. Мне нужно было послушать маму, когда она говорила, что меня нужно лечить агрессивнее. Мне не понравилось слово «агрессивно». Теперь вместо лечения у меня агрессивная боль. Трудно представить, сколько вреда я себе причинила.

Мама говорила определить свой базовый уровень боли. Это точно не базовый уровень.

– Она хочет с тобой поговорить. – Кэролайн передает мне телефон, но мои руки насколько окоченели, что я чуть не роняю его себе на лицо.

Из горла вырывается какой-то звук, похожий на хрюканье.

– У тебя болит челюсть? – спрашивает мама без предисловия и предупреждения.

– Мм-хмм, – пытаюсь я выговорить. Губы двигаются, но зубы не разжимаются.

– Приложи к ней что-то теплое, а я узнаю, когда смогу записать тебя к своему врачу. Твоему я больше не доверяю.

Я издаю стон. Я не хочу делать это вслух, он прорывается сквозь сомкнутые зубы.

– Знаю, милая. Но там все замечательные. Ты будешь в хороших руках.

Где-то в глубине души я это понимаю, но легче не становится. Даже зная, что туда ходят и мама, и Грант, я все равно тревожусь.

– Тебе что-нибудь нужно, пока я не ушла? – спрашивает Кэролайн, когда я отдаю ей телефон.

Я трясу головой. Когда Кэролайн уходит, становится тихо. Итан уехал раньше вместе с мамой, а папа еще спит. Я включаю электрическую грелку и тянусь за лекарствами для чрезвычайных ситуаций.

Если повезет, просплю до обеда.

Когда я просыпаюсь, между жалюзи просачивается резкий свет. Я слышу привычный шум, когда семья возвращается домой – сначала Кэролайн, потом мама с Итаном. Папа чем-то гремит, пока собирается на работу. Все спокойно, как может быть спокойно в доме, где живет пять человек.

Тепло и мышечные релаксанты немного помогли. Диапазон движений челюсти все еще невелик, но она хотя бы двигается. Возможно, я могу попробовать поговорить или поесть твердую пищу.

Шаги становятся все громче, а затем затихают у моей двери. Я собираюсь с духом, ожидая вопросов от мамы или рассказа Кэролайн о том, как прошел ее день.

– Боже мой, бедное лицо. – Это не мама, и не папа, и не Кэролайн.

– И тебе привет, – говорю я, сдвигаясь так, чтобы оказаться с головой под одеялом. – Что ты здесь делаешь?

Даже заглушенный одеялом, мой голос сильнее, чем был. Уже что-то. Немного, но что-то.

– Это я ему позвонила, – говорит Кэролайн, появляясь в дверях. – Я подумала, ты вряд ли сможешь пойти на встречу группы поддержки, вот и решила вызвать ее к тебе.

– Вообще, это хорошая идея, – говорит Грант. – Поддержка больного, доставка до двери.

– То есть ты поддержка по вызову?

Он смеется, я вместе с ним. Я так сильно смеюсь, что мне кажется, челюсть напополам расколется. Будет смешно объяснять все хирургу, которому придется собирать по кусочкам мое лицо.

Кэролайн оставляет нас наедине.

Наверное, я должна испытывать больший спектр эмоций. Ко мне в комнату впервые заглянул парень, мы еще и наедине за закрытой дверью. Я представляла это совсем по-другому.

Грант выдвигает стул из-за стола и садится напротив меня, положив ноги на кровать. Он придвигается ближе, пока не оказывается прямо у меня перед носом. Одним пальцем убирает несколько спутанных прядей у меня с глаз.

– Привет, – говорит он. Он все еще смотрит на меня так, будто я не просто мешок с костями, каким себя ощущаю.

– Привет, – говорю я, пытаясь двигать челюстью как можно меньше.

– Наверное, не этого ты ожидала, когда проснулась сегодня, да? – Грант проводит руками по моим щекам. Я знаю, что он чувствует суставы размером с мяч для гольфа рядом с ушами.

– Да, у меня определенно были другие планы. – Может, они и не были столь увлекательными, но я точно собиралась встать с кровати до захода солнца.

– Ты говорила об этом врачу?

Я едва различаю его слова. Он слишком отвлекает меня тем, что вырисовывает круги на моих щеках.

– Нет… Ну, не совсем. Мама запишет меня к своему доктору. Она думает, что уже пора… менять лечение.

– А, смена лечения. Это всегда весело. – Конечно же, он сразу понимает, о чем я говорю. – Я и забыл, что тебе почти восемнадцать.

Я пытаюсь не вздрогнуть. Любое упоминание вслух моего дня рождения не приветствуется.

– Я совсем не хочу идти, – шепчу я.

– Я тебя не виню! Это тяжело.

Он так легко об этом говорит. Как будто нормально, что жизнь тяжелая, и больше об этом сказать нечего.

– Я слишком долго это откладывала, – выдыхаю я. – Я сама виновата в том, что произошло.

– Что? Нет, конечно нет. – Он вскакивает со стула и садится на кровать рядом со мной.

– Так и есть, разве нет? – Я пытаюсь придумать, как это объяснить. – Я во всем виновата. Я знала, что мне становится хуже, только не хотела этого признавать. И вообще все проблемы из-за моей собственной иммунной системы, которая должна меня защищать. У меня внутри завелся предатель.

В каждой капле крови, курсирующей по венам, содержится аутоиммунитет. Каждая часть организма саморазрушается.

Грант фыркает от смеха.

– Неплохо. Буду использовать.

– Я серьезно, – говорю я с легкой улыбкой. – Мне нужно было прислушаться к маме, к тебе… к себе. Все указывало на то, что так и будет.

Мой голос умолкает, когда я думаю об этом. Я уже несколько месяцев чувствую себя лодкой, которая дала течь. Все вокруг давно заметили, а я намеренно решила не слушать. Я решила закрыть глаза на неоновую вывеску, на которой написано: «Айви, тебе нужна помощь».

– Может, и так. Но не то чтобы ты могла поправить это при помощи какого-нибудь парацетамола. Тут вообще от тебя мало что зависит.

– Просто… Так глупо бояться менять лечение. – Мой голос тихий и немного жалостливый.

– Нет, не глупо. – Грант меняет положение. – Менять врачей и лекарства страшно. Это важное событие, и никто не хочет этого делать. Никто тебя не винит в том, что ты не в восторге от лечения.

– Правда? – спрашиваю я.

Грант кивает.

– Болезнь – это не шутка, Айви. Все на тебя смотрят как на изгоя, со смесью жалости и дискомфорта. Мы с тобой оба знаем, что это может произойти и в кабинете врача. А эти бесконечные разговоры! Прошлый врач знал о тебе все, а теперь нужно повторять твою историю какому-то незнакомцу, который предположительно будет лечить тебя всю жизнь.

Именно, хочу я закричать. Именно этого я и боюсь.

Так что да, возможно, я слегка пренебрегала своим лечением. Пренебрегать казалось легче, чем начинать все с нуля. Я только начала привыкать к жизни с ослабленным иммунитетом, а теперь опять все изменится?

– Мне не нравится быть такой, – шепчу я. На последнем слоге голос срывается.

– Что ты имеешь в виду? – спрашивает Грант. Он смотрит на меня очень сосредоточенно.

– Такой. – Я жестом указываю на себя, на эти тридцать три несчастья, в которые превратилась. – Клянусь, я даже почти обрадовалась, когда заболела. Кто вообще так делает? Маме и Кэролайн уже поставили диагнозы, и я заботилась о них, а потом стала такой же. Наконец-то я стала частью нашей болезненной семьи. А сейчас… – Я делаю глубокий вздох. – Я чувствую себя бесполезной.

– Боже, Айви. – Грант тянется ко мне. Мне удается сесть, и мы прижимаемся друг к другу.

Ничто в мире не удручает меня сильнее плохих дней: я бесполезная, безжизненная, как будто тело и мозг совершенно не поддаются моему контролю.

– Я знаю, почему ты так себя чувствуешь. У меня тоже такое бывает. Если ты способна позаботиться о себе или о других, можешь ходить или говорить, если ты можешь хоть что-то, ты не бесполезная.

Он делает глубокий вдох, подыскивая слова получше, как будто еще вербально не осыпает меня целой галактикой звезд.

– Правда, Айви. Ты незаменима.

Потом я целую его, потому что не могу этого не сделать. Несмотря на то что я не переодела пижаму и не почистила зубы, я целую его с таким пылом, который, я надеюсь, заменит любые слова, покажет, что он лучшее, о чем я могла мечтать. Что он для меня важнее любимых мерных ложек и безопаснее собственной кухни.