Мама: У нас есть мука? А то хлеб почти закончился.

Айви: Мам, пожалуйста, иди спать. Я испеку хлеб, когда вернусь.

Мама: Ладно, но только потому, что ты так вежливо попросила.

Дом – все, о чем я могу думать.

Прошло уже пару дней с нашей экстренной ситуации, и никому не стало лучше. Кэролайн все еще недееспособна, так что в школу меня отвозил папа. Мама тоже застряла дома, и я чувствую себя так, будто утром оставила часть мозга с ними. Наверное, он на столешнице, рядом с грязной после завтрака посудой.

Такие дни я ненавижу больше всего на свете: дни, когда я могла бы остаться дома, в своем безопасном месте, и заботиться о других. Вместо этого я сижу в темном углу столовой, прячась от своей единственной подруги.

Телефон вибрирует.

Мне кажется, мама пытается испечь хлеб. Ты сказала ей этого не делать?

Кэролайн иногда такая ябеда. Я ценю это.

Она просто физически не способна отдыхать. Ты хотя бы отдыхаешь?

Ага. Посмотрела уже половину сезона «Топ-модели по-американски»[25].

Хорошо.

Довольно обеденных мучений. Я поднимаюсь и выхожу из столовой наружу, туда, где солнце намного ярче, чем в темном углу, в котором я пряталась. Я прохожу мимо Рори, и она бросает на меня взгляд, но потом отводит глаза в пол. Я узнаю этот прием. Я почти что изобрела его, и это означает, что я понятия не имею, как на него отвечать. Я могла бы вернуться и поговорить с ней, но даже от одной мысли об этом хочется плакать. Так что я продолжаю идти. Я смотрю на нее через плечо: она тоже продолжила идти.

После того как я делаю глубокий вдох на свежем воздухе, я тычу пальцем в экран, и после третьего гудка мама поднимает трубку.

– Привет, милая. Не ожидала, что ты позвонишь. – Мамин голос сильный и уверенный. Секунду я раздумываю над тем, чтобы внести этот звонок в свой ежедневный распорядок дня, но потом вспоминаю, что мама не всегда дома.

– Да я просто услышала, что ты не отдыхаешь.

– У тебя что, камеры на кухне расставлены?

– Нет. – Я улыбаюсь. – Кэролайн тоже дома, помнишь?

– Ах да. Надо проверить, как у нее дела.

– Мам, нет! – Я раздражаюсь. – Тебе нужно отдыхать. Спать или хотя бы быть в горизонтальном положении. Ты бы сказала мне то же самое.

– Я знаю. – Она вздыхает. – Сказала бы, конечно, сказала. И я знаю, что именно это и должна делать. Просто… Иногда сложно отдыхать, понимаешь? И вообще, я не должна тебя этим нагружать.

– Все нормально. Я понимаю, честно. Позаботься о себе, ладно?

– Позабочусь. Увидимся через пару часов. Люблю тебя, дорогая.

– Я тоже тебя люблю, мам.

Я прислоняюсь к стене у входа в столовую. Телефон снова вибрирует у меня в заднем кармане – сегодня меня никак не оставят в покое. Потом я вижу, от кого сообщение, и вот я уже совершенно не против. Может, покой переоценен.

Тебе тоже сейчас скучно?

Я читаю слова Гранта и как будто слышу, как он их произносит. Я могу представить его интонацию, то, как он подается вперед, как тот самый локон падает еще ниже на лоб. Это просто одно сообщение, ничего существенного, но я чувствую, как губы расплываются в легкой улыбке.

Даже не представляешь как.

Мне нужно выдержать еще два урока, и наступят выходные. Тогда я смогу пойти домой к маме и Кэролайн и не возвращаться сюда целых два дня. Мои мысли начинают блуждать, когда я слышу разговоры за столиками для пикника в паре метров от меня. У меня в голове звенит единственное чувство – затмевающее всё чувство усталости. Каждая клетка тела истощена психически, физически и эмоционально.

Я не способна вставлять бессмысленные комментарии, чтобы поучаствовать в разговоре. Легкая улыбка, вызванная Грантом, исчезает. Вместо этого у меня в мыслях повторяются слова, которые он сказал, когда я впервые увидела его. Здоровые люди раздражают.

Они там, когда я прихожу на химию, и мой сосед по парте всю перемену обсуждает, какая неудобная новая форма у команды по легкой атлетике. Здоровые люди раздражают. Затем в туалете я случайно подслушиваю разговор о девочке, которая сломала ногу на уроке физкультуры. Обсуждают, что из-за костылей она выглядит неуклюже, как будто решила ходить с ними для красоты. Здоровые люди раздражают. На прошлой неделе одна учительница истории попала в аварию. Люди в коридорах считают, что она «чересчур драматизирует», так долго находясь на больничном, хотя у нее буквально был разрыв селезенки. Они понятия не имеют, как важна целая селезенка. Здоровые люди раздражают.

Когда я захлопываю дверь папиной машины, это единственное, что крутится у меня в голове.

– Пожалуйста, увези меня отсюда, – говорю я вместо приветствия.

– Я собирался спросить, как прошел твой день, но ты ответила раньше.

Я делаю глубокий вдох. Не знаю, почему сегодня меня все так бесит.

– Что-то случилось? – спрашивает папа. Одной рукой он держит руль, а локоть второй положил на открытое окно. В воздухе витает легкая прохлада, наконец-то из-за ветра ощущается, что уже осень. Собирается гроза. Я чувствую ее приближение костями, суставами.

– Нет, – говорю я, хотя это неправда. – Просто школа – отстой.

Говорю прямо как Грант, из-за чего в голове появляется мысль.

– Слушай, пап, – говорю я внезапно беспокойно. – Можно пригласить Гранта на ужин?

Он делает вид, что думает над этим, пока едет от одного светофора до другого, что, учитывая движение в Шарлотте, довольно долго. Мне кажется, что это тест, и я не знаю, кто должен его сдать: я или Грант.

– Конечно, – говорит он наконец. – Почему бы и нет.

Спустя еще несколько светофоров мы доезжаем до дома, и, еле волоча ноги, я иду проверять, как там мама и Кэролайн. Они обе живы и относительно в порядке, так что я направляюсь к себе в комнату. Я едва успеваю сбросить обувь перед тем, как упасть на кровать. Собрав последние капли энергии, я отправляю Гранту сообщение. Хочешь прийти сегодня на ужин?

Глаза закрываются еще до того, как он отвечает.

Послеобеденный сон – особый вид блаженства, который здоровые люди никогда не поймут. Я переворачиваюсь, когда заканчиваю хрустеть нужными суставами, и проверяю телефон. Во сколько? Я говорю ему приходить когда угодно и отправляюсь на кухню.

Хочу запечь свежие овощи, и Итан давно просит картофельные дольки с чесноком и травами. Среди измельченного чеснока и капель оливкового масла я совершенно растворяюсь в ритме моего любимого места. На кухне пахнет свежестью и травами, а через окно проникают лучи послеобеденного солнца, поблескивая на моем ноже.

Раздается звонок в дверь, и я бросаю взгляд на часы, мигающие на плите. Прошло не больше пятнадцати минут с тех пор, как я вышла из своей комнаты.

– Привет, – говорю я, открывая дверь. – Не ожидала, что ты так рано приедешь.

– Ну что ж. Для меня «когда угодно» означает «сейчас». – Грант улыбается и подходит ближе. Он стоит в шаге от меня, как будто спрашивая разрешения дотронуться до меня.

Я обвиваю руками его шею, а он – мою талию. Не думаю, что когда-либо меня держали так крепко.

– От тебя пахнет чесноком, – говорит он, когда отстраняется.

Он не поцеловал меня. Наверное, из-за чеснока.

– Спасибо? – Я не знаю, как на это реагировать, каким бы точным ни было наблюдение.

– Ты только что проснулась?

Я моментально начинаю паниковать. Я даже не взглянула в зеркало, так что могу только предположить, насколько плохо сейчас выгляжу. Я думала, что у меня будет больше времени до его прихода, чтобы приготовить еду и привести себя в порядок.

– Да, а что? – спрашиваю я так, будто и правда хочу знать.

– У тебя на лице следы от подушки.

Я издаю стон. Прекрасно. Восхитительно. Следы от подушки. Наверное, они соединяют точки между веснушками.

– Возможно, это то, что я бы держала при себе.

Он смущается, и я рада, что теперь не одна такая.

Он следует за мной на кухню и садится на высокий стул за кухонным островом. Я не ожидала, что буду готовить перед зрителями. Немного чувствую себя хибачи-шефом[26], как будто мне нужно что-то поджечь или построить вулкан из лука. Если серьезно, то готовка кажется чем-то слишком личным, как будто я впускаю его глубоко в душу. В какой-то степени так и есть. Дом, семья – они для меня все. Эта кухня – непосредственный центр моей вселенной, и теперь он здесь, сидит так, будто является ее частью.

– Тебе необязательно сидеть здесь и смотреть, как я готовлю. Итан дома. Можете потренироваться, если хочешь.

Грант выглядывает в коридор.

– Думаешь, он будет не против, если я внезапно появлюсь у него в комнате и спрошу, не хочет ли он поиграть в мяч?

Я фыркаю и поворачиваюсь к нему.

– Я тебя умоляю. Он думает, что это ты повесил Луну на небо. Смотри. – Я делаю два шага в коридор и повышаю голос: – Итан, Грант пришел!

На лестнице раздаются громкие беспорядочные шаги. Я еле успеваю уйти с дороги, чтобы он в меня не врезался. Быстро, но не плавно Итан останавливается и выпрямляется, как будто добирался сюда на социально приемлемой скорости.

– Привет, – говорит он.

– Хочешь покидать мяч?

Итан вместо ответа снова бросается бежать.

– Ладно, я тебя понял, – говорит Грант.

Я сдерживаю смешок.

– Ты взял с собой перчатку?

– В машине всегда лежит.

Ну конечно. Они выходят наружу, Грант достает перчатку, и Итан ведет его на боковой двор. Там они далеко от машин и хрупкой мебели на крыльце. Из окна кухни я все еще могу за ними наблюдать. Я стою у раковины и промываю картофель, который собираюсь чистить. Они бросают друг другу мяч, движения Итана менее плавные и пластичные, чем у Гранта.

Я пытаюсь понять, изменилось ли что-нибудь. Он все еще моя воображаемая опора? Я держу это в голове, пока готовлю.

Когда мы собираемся за столом, я внимательно наблюдаю за родными, чтобы понять, как они себя чувствуют. Глаза Кэролайн не такие сонные, как были до этого, но на ней мешковатая футболка, которую она надевает только в непростые дни. Мамина сыпь не так заметна, но она не участвует в разговоре так воодушевленно, как обычно. Итан, с другой стороны, выглядит так, будто только что играл в мяч с кинозвездой или победителем Мировой серии. Интересно, я так же выгляжу после того, как проведу время с Грантом?

– Ты хороший тренер, – говорит Гранту папа. Не знаю, как Гранту это удается – очаровывать всех в радиусе мили. За этим увлекательно наблюдать, но это невозможно понять.

– Спасибо, – говорит он, занимая место рядом со мной. Я на мгновение подумала, что он не станет, но это было глупо. Конечно, он будет сидеть рядом со мной. Мы же вроде как пара.

– Знаешь, – начинает папа, – я рад, что тем ребятам еще нельзя водить. Они не любят обращать внимание на стоп-сигналы.

Грант смеется, к нему присоединяется Итан. Я знаю, что упускаю что-то, но не хочу выглядеть глупо, спрашивая об этом.

– Ладно, ладно. – Мама занимает последнее свободное место. – Давайте есть.

В разные стороны тянутся руки, по тарелкам стучат вилки, ножи нарезают курицу, над столом передают картофель. Больше, чем гармонию кухни, я люблю контролируемый хаос столовой. Люблю, как шум перетекает в тишину, когда все едят, а потом возвращается в виде живой беседы. Люблю, когда люди не упускают момент и говорят с набитым ртом. Люблю, когда Кэролайн толкает Итана локтем за то, что он взял последнюю картофельную дольку, и когда замечаю, что папа следит за тем, чтобы маму не тошнило. Затем я смотрю на Гранта и понимаю, что он выглядит так, будто находится здесь на своем месте.