Кэролайн: Можешь сделать мне суп? Хочу суп.

Айви: Какой суп?

Айви: Надеюсь, куриная лапша сойдет, она уже закипает

– Они вернулись, – шепчу я себе. Из окна кухни видно фары.

Итан с грохотом поднимается по деревянным ступенькам у входной двери. Он так громко топает, что кажется, может проломить одну из них. Будет просто прекрасно, если последний здоровый человек в этом доме сломает ногу на крыльце. Могу себе представить.

Итан влетает в дом, не потрудившись снять грязные шиповки, и оставляет на полу затвердевшие комки земли. Грант стоит у двери, будто ждет приглашения войти. Зная его, так оно и есть. Внезапно мне хочется снова его обнять.

Естественно, он может войти, но снаружи мы сможем поговорить в более уединенной обстановке. Я веду его к одинаковым креслам-качалкам на крыльце. Они потрепаны погодой, а плетеные спинки распадаются, но мне нравится скрип, который они издают, когда качаются. Мы садимся, и наступает тягостное молчание.

Я смотрю на него, просто потому что хочу. Но я терпеть не могу такие беспорядочные разговоры, когда нужно выразить чувства словами.

– Ты бросаешь меня? – резко спрашивает Грант.

Я физически отшатываюсь. Почти падаю с кресла. Это последнее, что я ожидала услышать. Не думаю, что у меня есть право его бросить: это бы означало, что мы в отношениях, которые можно закончить.

– Нет, – выдавливаю я.

– А, ладно. Хорошо. Ты просто странно себя ведешь, и я подумал…

Я не даю ему договорить.

– О нет. Боже, нет. Черт, нет. – В этом я категорична.

Грант расплывается в чудесной улыбке, которая озаряет темную ночь.

– Кажется, я еще не слышал, как ты ругаешься.

Я улыбаюсь в ответ. Я так много хочу сказать, так много того, что я не могу выразить словами.

– Дай мне руку, – говорит он мягко.

– Зачем? – спрашиваю я. Мне неважно зачем, и я не должна была спрашивать. Мне нужно было просто дать ему руку, как я и хочу.

Так что я это делаю.

– Ты явно сильно переживаешь, из-за чего переживаю и я, так что просто хочу держать тебя за руку. – Он обхватывает мои пальцы своими, а свободной рукой водит по едва заметным венам у меня на тыльной стороне ладони. Я хочу закончить разговор и просто позволить ему гладить мою кожу.

– Я хотела с тобой поговорить не потому, что хочу расстаться, – говорю я мягко. – Я просто хотела тебя поблагодарить. Сегодня был тяжелый день, и мне казалось, что я совсем одна, но потом я позвонила тебе, и ты очень… помог мне.

– Да не за что, это же был просто бейсбольный матч.

– Нет, не просто. Не для Итана. Не для меня. Я больше не знаю людей, которые готовы помочь, потому что хотят.

Он сводит брови, и я жду, что он скажет что-то о моей жалкой социальной жизни – или, может, посмеется над ней. Я представляю, как он говорит, что я ходячая катастрофа, а не человек, и что ему точно не стоит со мной общаться, а уж встречаться и подавно.

– Айви, так поступают друзья. Так поступают люди, которые… больше чем друзья.

– Я знаю, знаю. – Я провожу рукой по волосам. – Но не мои друзья. Не ради меня. Мне кажется… Мне кажется, я им не позволяю.

– Что ты имеешь в виду?

– Рори. Мы с ней лучшие подруги всю старшую школу. И я думаю, что отталкиваю ее. – Я вздыхаю, потому что осознавать – это одно, а говорить вслух – совсем другое. – Она изменилась, и я изменилась, и, наверное, она хотела, чтобы мы изменились вместе. Это моя вина, что этого не случилось.

– Ну тогда тебе просто нужно позволить ей быть твоей подругой.

Я фыркаю. У него все так просто, как будто я могу однажды проснуться и решить, что теперь буду полностью уязвимой.

– Да. Если бы все было так легко.

– Что? А разве нет? – Он серьезно. Черт.

– Ладно. Слушай. – Я поворачиваюсь к нему всем телом и теперь сижу в кресле боком, поджав колени к груди. Я кладу ладони на ноги и вонзаю ногти в ткань легинсов. – Я в этом не сильна, – говорю я, как будто одно предложение может все объяснить. – Если ты не заметил, в общении я полный ноль. Если мне нужно поговорить с кем-то, кто не живет в этом доме, меня это пугает до чертиков. До невозможности. Так что да, может, я и правда не позволяю моей единственной подруге быть моей подругой… Но если мы вместе обедаем, то я не одинока, и этого достаточно. Это все, что я сейчас могу предложить. И я все равно не знаю, как вернуть нашу дружбу. Если она исчезает, то я просто… теряюсь.

Я делаю глубокий вдох, мечтая втянуть воздух в легкие с силой аэрозоля. Я не упоминаю о том, что мы с Рори больше не обедаем вместе.

– Все, что вне дома, пугает. Вот почему я остаюсь дома. Здесь во мне нуждаются. Здесь я готовлю, забочусь о больных и помогаю найти вещи, которые, как им кажется, они потеряли. Дома безопасно. А во всех остальных местах мучительно тревожно… И со всеми остальными людьми тоже.

Я говорю заключительные слова шепотом. Я еще никогда в этом не признавалась – в том, как сильно меня пугает мир за пределами этого крыльца.

– Бессмыслица какая-то, – говорит Грант. Я больше не могу смотреть на него. – Нет, правда, – продолжает он, когда я не отвечаю. – Я не понимаю. Ты вроде не нервничала, когда разговаривала со мной. Я волновался больше тебя.

Часть меня надеялась, что он не сложит эти кусочки воедино. Я покачиваюсь вперед-назад, пытаясь придумать, как ему это объяснить, найти логический смысл в моих неврозах.

– У меня социофобия, Грант. Она не всегда объясняется логически. Хотя мне бы хотелось. – Я делаю паузу. – В детстве я часто видела один и тот же сон. В нем я катаюсь на коньках по очень тонкому льду, и это кошмар. Я теряю равновесие, мерзну и постоянно чувствую себя в опасности. И что бы ни случилось, я не могу остановиться. Лед не заканчивается. Вот так я себя чувствую за пределами дома: как на тонком льду. – Я смотрю на него, пытаясь найти в его глазах хоть крупицу понимания. – Когда я знакомлюсь с людьми, становится лучше, но они все равно мой лед. Просто не такой тонкий.

Он кивает.

– Однажды, перед тем как я перестала видеть этот сон, лед закончился. Не знаю, что случилось, но я просто съехала в сторону на поле с травой. Там было тепло и солнечно, коньков на мне больше не было. Все, что мне требовалось, – клочок суши. Я почувствовала себя так, словно снова могу дышать.

Мне приходится заставлять себя произносить эту часть, потому что она кажется слишком большой, чтобы выйти у меня из груди. Кажется, что она значит слишком много, чтобы выразить ее словами, но это все, что у меня осталось.

– Если другие люди – тонкий лед, – я смотрю на него, хлопая ресницами, – то ты – суша.

Он озаряет меня улыбкой. Он просто… светится. Он ослепительный. На меня еще никогда не смотрели так, словно я слишком много значу.

Я снова ощущаю теплую руку Гранта на своей, и затем это же тепло начинает распространяться на щеки. Вегетативная нервная система заставляет меня сделать вдох, когда я еще не готова, и я чувствую запах его шампуня. Кажется, c пряностями. В такой близи я могу рассмотреть все вкрапления золотого в его одиноком локоне на лбу.

Он лишь слегка наклоняется ко мне, и я закрываю глаза. Время замедляется, почти ползет, когда я чувствую, что он наклоняется ближе. А потом его губы накрывают мои, прижимая их так нежно, что кажется, я все придумала.

Он целует меня, и время снова возвращается в норму.

Я тянусь к нему свободной рукой и нахожу его плечо. Он нежный и надежный, и, сколько бы я об этом ни думала, я не ожидала, что все произойдет так… непринужденно. Я ожидала резких движений, неудобного внедрения в личное пространство.

Чего я не ожидала, так это волны чувств со всех сторон. Я слышала о бабочках. Это не бабочки. Это калейдоскоп, в котором участвует вся экосистема. Пчелы. Стрекозы. Колибри. Все, что жужжит в лесу. Целая пищевая цепь переполняет мои чувства.

Грант наклоняет голову, и его зубы задевают мои. Этого достаточно, чтобы вернуть меня к реальности, заставить осознать, что я у себя на крыльце, целую его. Этого достаточно, чтобы осознать, что в любой момент сюда может выйти кто-то из моей семьи.

Я отстраняюсь ровно настолько, чтобы между нами мог пройти воздух. Он все еще держит мое лицо. Я все еще сжимаю его рубашку.

Я пару раз моргаю, пытаясь заставить глаза увидеть что-то, кроме него. Они по своей воле встречаются с его глазами, предатели. Я не могу прочитать все эмоции. Частично в них – удовлетворение, частично – веселье, а частично – что-черт-возьми-только-что-произошло.