Грант: Можно попросить тебя кое о чем?

Айви: Проси все что угодно.

– Так откуда появилась такая идея? – спрашиваю я, проходя вдоль ряда с макаронами в продуктовом магазине.

– Не знаю. – Грант пожимает плечами. Я заметила, что он всегда так делает, когда ему нечего сказать. – Когда я увидел тебя дома, с родными… Я осознал, что мама делает для меня все, а я для нее ничего не делаю.

Я останавливаюсь прямо посередине ряда. Я согласилась на его план, не вдаваясь в подробности, так что не знала, чего ожидать – но точно не этого.

– Что конкретно ты имеешь в виду? – Я отвожу от него взгляд и пробегаю глазами банки с соусами. У меня нет времени делать домашний, так что придется работать с магазинным. А может, приготовить соус из сливочного масла с шалфеем?.. Мысли начинают блуждать.

– Вы с родными заботитесь друг о друге, как будто у вас движение в обе стороны. Мама постоянно обо мне заботится, а я о ней – нет. Ей не нужна моя помощь, но дело не в этом.

Мне нравится, с какой чуткостью он подходит к этой теме. Вообще, когда я задумываюсь об этом, то понимаю, что Грант весьма чуткий. Заботливый, внимательный. Он просто неповторимый.

– Еще нам нужен десерт, – говорю я, чтобы не ляпнуть чего-нибудь другого. – Что она любит?

Грант переминается с ноги на ногу. Он выглядит милым, даже когда размышляет.

– Ну-у… – Его голос проносится по всему ряду. – Чизкейк?

Я толкаю его в сторону морозилок. Мы проходим мимо ряда с овощами и фруктами – красный картофель продают со скидкой. Я вспоминаю Рори, которая не знала о существовании красного картофеля (?!?!), но, когда я о ней думаю, чувства внутри сбивают с толку. С одной стороны, мне хочется улыбаться, потому что, боже правый, как она могла не знать про красный картофель? Но мне стыдно за себя, за свое поведение. Я хочу извиниться. Я хочу, чтобы между нами все было как раньше, если это вообще возможно.

– Эй, – говорит Грант и слегка меня трясет. – Ты в порядке?

Наверняка он заметил, что на секунду я была где-то не здесь.

– Да. – Я выдавливаю улыбку. – Чизкейк, верно?

Он кивает. Это, пожалуй, лучшее, что он мог сделать. Я бросаю ему ингредиенты для чизкейка, а он подбирает их, когда они приземляются мимо тележки. Он никак не комментирует мои неудачные броски.

Грант совершенно очаровывает кассиршу, просто потому что может. Она достает телефон, чтобы показать ему фотографии своего сына, и утверждает, что Грант – его копия. Ее сыну примерно двадцать, он рыжий и ничуть не похож на Гранта. Ей остается об этом только мечтать. Грант постоянно улыбается и все равно с ней соглашается. Мне никогда не понять то, с какой легкостью он общается с незнакомцами, настолько он приветливый.

Когда мы едем в дружелюбном молчании, мои мысли снова начинают скакать. Я не знала, что отношения могут быть такими: например, мы классно провели время в супермаркете. Я представляла скучные ужины и неловкие разговоры, но никак не бейсбол, готовку и пристальные взгляды на стульях в спортивном зале.

– Ты идешь? – спрашивает Грант. Я даже не заметила, как мы остановились.

Я выхожу из машины и осматриваюсь. Его дом меньше, чем мой, что логично, ведь они живут тут только вдвоем с мамой. Он весь белоснежный: наружная обшивка, колонны на крыльце – все белое, кроме серой входной двери.

Я следую за ним. Я несу тяжелые пакеты с продуктами, которые, кажется, вот-вот прорвутся сквозь суставы, скрепляющие пальцы вместе, но я не жалуюсь. Грант открывает дверь, и мы входим в уютную гостиную, украшенную его фотографиями. Они везде.

Я теряюсь в этом музее имени Гранта. Раньше он был блондином, это первое, что я замечаю. Где-то между последней фотографией с детского бейсбола и первой фотографей, где он уже подает мяч, его волосы стали теплого карамельно-каштанового цвета, который я знаю и люблю.

Выражение его лица меняется по мере взросления. Светловолосого беззаботного мальчика, так похожего на Гранта, сменяет хмурый школьник, у которого руки всегда сложены на груди, а потом – ослепительный, улыбающийся парень, стоящий рядом со мной.

Грант забирает у меня пакеты с продуктами. Нам есть чем заняться, я знаю. Предстоит много всего приготовить. Но фотографии завораживают. Это как кинеограф на стене – я могу в реальном времени отследить взросление Гранта.

– Не знаю, зачем ты вообще их рассматриваешь, – говорит он. Он выглядит смущенным. Не знала, что он вообще способен смущаться.

Я бросаю на него взгляд. В профиль он кажется старше. Сильный подбородок. Ресницы такие длинные, что, кажется, достают до бровей. Просто поразительно.

Я указываю больным пальцем на фотографию в центре стены, обозначенную как «седьмой класс».

– Примерно тогда тебе поставили диагноз?

– Как ты узнала? – Его голос звучит ближе, чем раньше. Обстановка кажется удивительно интимной – мы наедине, рассматриваем его прошлое, как на выставке.

– Началось все примерно здесь. – Я указываю на фото с бейсбола из шестого класса. Фотографии в движении менее бурные, на фотографиях, где он позирует, тело более зажатое. – А на этой… На этой виден озлобленный взгляд человека, которому только что сказали, что он будет болеть всю жизнь.

Он прислоняется к стене передо мной, заменяя Гранта-за-стеклом на Гранта-в-реальности.

– Как у тебя получается понимать меня?

– Я твоя девушка. Я и должна тебя понимать.

Я прижимаю руку ко рту. Мой безрассудный, вышедший из-под контроля язык! Я виню милые фотографии за ослабление защитных барьеров. Эти барьеры там не просто так.

На мгновение я выпадаю из реальности от стыда, а когда глаза вновь фокусируются, я вижу, как Грант внимательно меня разглядывает. Он мягко обхватывает запястье и убирает мою руку от губ. Наши пальцы переплетаются. Я задерживаю дыхание, потому что воздух в комнате кажется слишком хрупким, как будто все рухнет, если я пошевелю хоть одной мышцей.

Наконец он наклоняется так, будто хочет снова меня поцеловать, и правда это делает.

Мне кажется, я выдыхаю ему в губы, вместе с нахлынувшим облегчением. Поцелуй быстрый и напряженный и совсем не похож на наш первый.

– Наконец-то, – шепчу я. Упс. Вряд ли я хотела говорить это вслух.

– Нам нужно…

– Да… Да, нам… Точно нужно… – Теперь, когда я пытаюсь что-то сказать, мой язык не работает.

Мы идем на кухню. Стоя в тишине у столешницы, я понимаю, что он ждет от меня каких-то указаний. Разумеется. Потому я здесь – я должна научить его готовить для мамы. Я здесь не для того, чтобы целовать его у стены.

Хотя я это сделала. Я упала в его объятья без раздумий и, честно говоря, ни о чем не жалею. Я пытаюсь взять под контроль свой плавящийся мозг. Но что я не могу контролировать, так это легкую улыбку на лице.

Не говоря ни слова, я начинаю сортировать продукты. Я откладываю в сторону ингредиенты для чизкейка, потому что займусь им сама, пока буду рассказывать ему, как делать все остальное. Так я смогу быть подальше от него. Мне нужна дистанция, чтобы очистить голову. Я не уверена в том, что не оставила рациональную часть мозга где-то около той стены с фотками.

– Итак… – начинаю я, и рефлексивное искусство готовки берет надо мной верх. Я это чувствую – я расправляю плечи и на самом деле смотрю ему в глаза. Я объясняю, как подсушивать макароны перед варкой для дополнительного вкуса; как проверять мягкость горячих спагетти; как подрумянивать сливочное масло. У меня еще никогда не было ощущения, что я говорю как мама, но в этот момент у меня определенно есть ощущение, что я говорю как бабушка.

Когда кухня наполняется ароматами чеснока, тимьяна и шалфея, я снова могу дышать. Все, что я была способна ощущать до этого, – мой блеск для губ, смешанный с запахом мятной зубной пасты Гранта.

Я проверяю охлаждающийся чизкейк, когда слышу громкие шаги на крыльце. Еще даже нет пяти! Мама Гранта должна была прийти только через час! Я смотрю на него. Он так же удивлен и встревожен, как и я.

Паника пронзает грудь, как кинжалом, и я застываю, одной рукой держа лопаточку, а другой изо всех сил вцепившись в столешницу.

– Не поверишь, над чем меня отправили работать! – Мы слышим ее еще до того, как видим. Она начинает разговаривать прежде, чем распахивает целиком дверь. Ее сумка тяжело плюхается на пол. – На строительной площадке произошел несчастный случай, и…

Она замолкает, когда входит на кухню. Я наблюдаю за тем, как на ее лицо возвращается сдержанная маска. В этом плане мама Гранта напоминает мне мою маму – этот переход от непревзойденного профессионала к обычной маме и обратно.

– Ой, привет! Я Николь. – Она улыбается. Прежний светлый цвет волос достался Гранту явно от Николь. – Ты, наверное, Айви.

Я не знаю, что ответить. Я действительно Айви, но прямо сейчас я не могу выдавить ни слова. В этом вся суть социальной тревожности.

Наступает неловкое молчание, которое душит меня. Николь стоит слишком далеко для рукопожатия, или объятий, или что там еще любят делать люди при знакомстве. Я пытаюсь вспомнить, что мне про нее известно. Она мама Гранта. Работает журналистом в газете. Никогда не была замужем за папой Гранта – или за кем-либо еще, если уж на то пошло. Очевидно, больше всего на свете любит Гранта.

Не знаю, витает ли в воздухе аромат блеска для губ и зубной пасты, но я надеюсь, что по одному взгляду на меня она не узнает, что я целовала ее сына посреди коридора. Сердце еще никогда не колотилось так быстро.

– Здравствуйте, – говорю я наконец. Это все, на что я сейчас способна. Я вся на нервах, но я знала, что это произойдет, Грант ведь уже познакомился с моей семьей. Теперь моя очередь быть представленной его маме.

– Ты вернулась раньше, мам, – говорит Грант, спасая ситуацию.

К моему удивлению, Николь на мгновение сбрасывает с себя хладнокровную маску, чтобы закатить глаза.

– Я сказала, что закончу статью дома. Больше не могла этого выносить.

– Итак, – Грант проходит мимо меня к маме и обнимает ее, – садись за стол. Мы приготовили ужин.

У Николь загораются глаза, как будто Грант только что купил ей новую машину. Я еще никогда не видела, чтобы подобное приводило кого-то в такой восторг.

Мы с Грантом начинаем действовать – раскладываем пасту по тарелкам и бросаем грязную посуду в раковину. Я знаю, что за мной наблюдают. Я всегда это чувствую. Мне кажется, что меня оценивают, как будто это задание, за которое мне будут давать баллы. Начинают трястись руки, и я чуть не заливаю соусом всю столешницу.

– Так что там за история, в которую я не поверю? – спрашивает Грант, когда мы садимся.

Николь смеется с ноткой смущения в голосе:

– В приличной компании такую не расскажешь.

У меня уходит минута, чтобы понять, что она имеет в виду меня.

– Ой, что вы, я не приличная компания.

Мы все смеемся. Я могла бы выразиться получше, но это хотя бы имело эффект.

– Ладно. – Николь хихикает, даже не успев начать рассказ. – На строительной площадке в Аптауне произошел несчастный случай. Но это не то, о чем вы подумали. Никто не пострадал, ничего такого.

– Зачем тогда о нем писать, если никто не пострадал? – спрашивает Грант. (Из-за этого работа Николь кажется какой-то душераздирающей.)

Николь от души смеется, оставив вилку на тарелке и откинув голову назад.

– Это было так по-детски, – бормочет она перед тем, как приложить усилия, чтобы успокоиться. – Состязание в розыгрышах вышло из-под контроля! Можете себе представить? Взрослые люди на строительной площадке. Из-за этого строительство задержится, потому что теперь нужно заменить кучу людей.

– А какие именно розыгрыши? – Глаза Гранта широко раскрыты, как будто он в поиске идей. Это пугает.

– Самые дурацкие, которые только можно придумать. Я разговаривала сегодня с менеджерами и еле сдерживалась, чтобы не засмеяться. Заливали цемент в сумки для инструментов… В штаны… Убеждали новичков, что можно точить бензопилу о бетонный бордюр… Заливали оливковое масло в бензобак фургона… Они даже соорудили что-то типа ремня безопасности, чтобы поднимать человека в воздух и катать его на подъемном кране!

Теперь мы тоже смеемся. Картины, которые рисует воображение, просто невероятны.

– И никто никого не сдал – это самое смешное. Но они ведь в центре Аптауна, так что кто-то из офиса на небоскребе посмотрел вниз и увидел, как человека со скоростью звука катают на подъемном кране, как на карусели!

Мы снова хохочем все вместе. У меня уже начинает болеть живот! Если Грант и правда редко проводит с ней время, тогда я рада, что сейчас она с нами. Николь очень важный для него человек, чтобы упускать такую возможность.

– Просто поверить в это не могу. Если бы мне в колледже сказали, что спустя двадцать лет работы я буду писать о такой ерунде, я бы отчислилась.

– И такие истории постоянно случаются? – спрашиваю я. Молодец, Айви, отличное продолжение разговора.

– Нет, – говорит Николь. – Обычно все еще хуже.

На мгновение фраза повисает в воздухе, каждый из нас обдумывает, что такого пришлось повидать репортеру в нашем городе за последние двадцать лет.

– Это было великолепно. – Лицо Николь светлеет, она вновь надевает маску мамы. – Не знаю, как отблагодарить вас за ужин. Особенно тебя, Айви.

Я не умею принимать комплименты, так что просто встаю из-за стола.

– Пойду принесу десерт.

Грант следует за мной. Я этого ожидала, но все равно радуюсь. Я достаю чизкейк из холодильника и восхищаюсь прослойками шоколада, которые сама же и сделала.

– Эй, – говорит он, пока ищет посуду, на которой можно было бы подать десерт. – Ты в порядке?

Я вздыхаю. Я пыталась избегать этого вопроса весь вечер. За сегодня было много дел – школа, магазин, готовка, – так что силы у меня на исходе.

– Я имею в виду не только сегодня, а в целом. – Он выглядит очень, очень серьезным и очень, очень сосредоточенным на мне. – Не только ты меня знаешь, я тоже тебя знаю. Я вижу, что в последние пару недель что-то не так. Ты уверена, что твои лекарства работают?

Нет. Я не уверена.

В этот момент я понимаю, что он идеальный кандидат для этого разговора. Он стоит прямо передо мной, мой настоящий, живой парень. Он единственный знакомый мне человек, у которого по венам текут те же аутоиммунные антитела, что и у меня.

Грант заправляет выпавшую прядь мне за ухо.

– Айви?

– Я не знаю, – шепчу я.

– Ладно. – Он пожимает плечами, как будто это неважно, как будто то, что я совершенно не умею разговаривать с людьми и, скорее всего, намного хуже справляюсь с болезнью, чем он, не имеет значения. Он пожимает плечами, как будто в том, что я человек-косяк, нет ничего особенного.

Мы подаем десерт, от которого Николь в полном восторге. Я пытаюсь слушать, пытаюсь произносить слова, но выпадаю, и они разговаривают без меня. У меня ноют все суставы. Они всегда ноют, но сейчас боль такая, что я больше ничего не слышу и не чувствую ничего, кроме смертельной усталости.

Я обнимаю Николь на прощание. Это не так противно, как большинство объятий. Если бы я не валилась с ног, то, возможно, мне бы даже понравилось.

Грант везет меня домой, и мне приходится прилагать усилия, чтобы не заснуть. Ненавижу это чувство – когда совершенно нет энергии. Приходится отключать все человеческие функции, которые не нужны для выживания.

Он провожает меня до крыльца. Повернувшись у двери, я слабо его обхватываю, и это, наверное, самые жалкие объятия в моей жизни. Я роняю голову ему на грудь, а он кладет подбородок на мою макушку. Если бы я могла заснуть стоя, я хотела бы заснуть прямо сейчас.

– Спокойной ночи, – шепчет он.

– Спокойной ночи, – выдыхаю я в ответ едва различимо.

– Спасибо, что помогла мне.

– Обращайся в любое время, – говорю я, но, может, мне не стоит давать таких обещаний. Может, в следующий раз у меня закончится энергия до ужина, а не после. Может, в следующий раз я даже до магазина дойти не смогу. Может, в следующий раз я не смогу встать с кровати.

Хотя я помогу ему в любое время, когда смогу. В любое время, когда я физически смогу что-то сделать для него, я сделаю.

Под ногами шелестят листья. По коже пробегает холодок. Я крепко сжимаю Гранта в последний раз. Голова поднимается прежде, чем я это осознаю.

Не знаю, кто сделал первый шаг, но каким-то образом мы снова целуемся, как будто все остальное не имеет значения.