Незаметно подоспел Новый год, хотя нет, слово «незаметно» тут не годится. Первые признаки приближения зимнего праздника видны уже в середине декабря: снег улегся по московским улицам основательно, будто навсегда, а сугробы на обочинах стараниями дворников достигли той высоты, когда можно играть в «царя горы». В транспорте и на улицах можно встретить сверстников, торопящихся на каток: ботинки с коньками связаны шнурками и перекинуты через плечо. Некоторые пацаны с клюшками, обмотанными черной матерчатой изолентой. Будущее советского хоккея!

Тебя отправляют в магазин, а на витрине булочной, где еще вчера не было ничего, кроме связки баранок, пирамиды из сухарей и плаката с призывом беречь хлеб – народное достояние, вдруг появились нитки мишуры, золотые и серебряные шары, подвешенные на ниточках, видавший виды полуметровый Дед Мороз с облупившимся красным носом. Вскоре весь город начинает лихорадочно прихорашиваться и наряжаться: над проезжей частью растягивают полотнища, на них веселыми буквами написано: «С наступающим Новым годом!» На стекла учреждений наклеивают вырезанные из белой канцелярской бумаги ажурные снежинки величиной с блюдце, а вату, засунутую между рамами для утепления, посыпают разноцветными конфетти. Там и сям развешивают гирлянды мигающих разноцветных лампочек, иногда они образуют четыре заветные цифры.

На афишных досках и заборах появляются красочные картинки: на них молоденький, бодрый 1969 год спешит на смену усталому седобородому 1968-му. Повсюду устанавливают лотки праздничной торговли, а за прилавками переминаются пожилые Снегурочки в кокошниках, белых халатах, надетых поверх телогреек, и валенках. Прежде чем отсчитать сдачу, они долго дышат на озябшие непослушные пальцы. На площадях и скверах устанавливают многометровые елки, и чтобы возле такой махины завести хоровод, надо взяться за руки целому классу. Огромные игрушки на них вешают, взобравшись на высокие стремянки, а то и подогнав машину Мосгорсвета с подъемником. У пивного ларька можно заметить Деда Мороза, он забегался, разнося подарки, и решил промочить горло, обычно ему наливают без очереди из уважения к праздничной профессии.

Сущим ребенком я понял, что веселые белобородые стариканы в красных тулупах, с посохами и мешками за плечами – это самые обычные люди, переодетые, чтобы морочить подрастающее поколение. Помню, к нам в детсад пришел Дед Мороз, он очень хвалил порядок в помещении и наши рисунки на стене, спрашивал, не оставляем ли мы в тарелках суп, а потом поднял руки, и я увидел на запястье часы нашей воспитательницы Людмилы Ивановны. Сказка кончилось.

Тем временем на улицах все чаще появляются прохожие, несущие на плечах елки, будто похищенных пленниц, опутанные и стянутые веревками. Торгуют деревцами на временных, огороженных базарчиках, иногда прямо из кузова грузовика, который издали похож на огромного зеленого ежа. По Москве расплывается волнующий хвойный запах, а под ногами рябят осыпавшиеся иголки.

Мы ходим на базар возле Немецкого рынка. Срубленные елки расставлены вдоль сетки по ранжиру: присматривайся, ищи самую лучшую, покупатели привередничают, точно выбирают мебель на всю оставшуюся жизнь, а не новогоднюю утеху на пару недель: у одной верхушка кривая, у другой ветки неравномерные, у третьей хвоя с проплешинами…

– Эту… эту… эту! – то и дело вскрикивает мой нетерпеливый братец.

– Поспешишь – людей насмешишь! – осаживает его отец и осматривает зеленые ряды особым бдительно-прищуренным взглядом, оставшимся у него с тех пор, когда он служил срочную в конвойных частях.

Наконец мы намечаем подходящий вариант: стройная, пушистая, густая, как с картинки. Почему же никто раньше не купил? Странно, очень странно… Ага, вот оно в чем дело: две лапы некрасиво сломаны, однако бракованный бок не сразу заметен, так как прислонен к стенке… Хитро! Но нас такой изъян не смущает: мы ставим елку в угол, поэтому дефекта никто не увидит. Подваливает веселенький продавец со складным метром, сыплет прибаутками, приседает, замеряет нашу красавицу от комля до макушки, норовит прибавить сантиметров десять-пятнадцать, а это копеек тридцать-сорок переплаты. Но с Тимофеичем такие шутки не проходят – глазомер орлиный. И еловый торговец, скуксившись, лезет в карман за сдачей.

В детстве, когда счастливое приобретение несли домой, мне разрешалось для причастности придерживать обрубленный конец ствола, источавший липкую смолу. Теперь я сам тащу на плече колючее сокровище, а придерживать – дело Сашки-вредителя. Отец идет, благосклонно наблюдая за нами и покуривая. По пути попадаются граждане, сделавшие такую же новогоднюю покупку, и, поравнявшись, мы искоса оцениваем сравнительные достоинства наших елок.

– И где только таких дистрофичек продают? – хмыкаю я, пройдя несколько шагов. – Четыре ветки, пять иголок.

– Денег людям не жалко! – кивает отец.

Не сомневаюсь, что обладатель худосочного растения в этот момент тоже недоумевает, откуда берутся чудаки, покупающие товар со сломанными лапами.

Принеся колючую покупку домой, мы не втыкаем комель в крестовину с дыркой посередке, как это делают некоторые несмышленыши, нет, мы опускаем его в ведро с водой и ставим на табурет, чтобы дерево выглядело повыше (потолки-то у нас – четыре метра), затем привязываем ствол для устойчивости тонкими веревками к крючкам, ввинченным в стену, и драпируем низ старой простыней. Со стороны кажется, будто елочка растет на заснеженном пригорке. К подножию пристраиваем деда мороза и снегурочку, сделанных из папье-маше и цветной бумаги. Куклы старые, купленные сразу после моего рождения, кое-где из прорех торчит вата, но мы к ним привыкли. Остается нарядить красавицу!

В выходной день с дальней полки достается большой фанерный ящик с игрушками. Чего там только нет: разноцветные глянцевые шары разной величины, стеклянные бусы, часы со стрелками, сомкнувшимися на двенадцати, космонавты, зверушки и птицы – лиса, белочка, зайчик, петушок, павлин, персонажи сказок – Аленушка, Иванушка, Черномор, Хоттабыч, Салтан, звезды, спутники, шишки, золотые и серебряные, фрукты, ягоды, овощи, включая банан и ананас, встречающиеся на елках чаще, чем на прилавках. Одни украшения подвешиваются на специальных проволочных петельках, другие крепятся к ветвям с помощью зажимов-крокодильчиков. Раньше на нитках цепляли еще шоколадные конфеты, мне разрешали съедать по одной в день, и таким образом последнего «мишку» я уминал в конце каникул. Но с тех пор, как Сашка стал ходячим, от этого обычая пришлось отказаться: вредитель может вскочить среди ночи и сожрать все лакомства, даже попробовать на зуб персик из папье-маше.

Но первым делом надо развесить электрическую гирлянду, много лет назад изготовленную отцом лично. И вот что удивительно: каждый раз вереница разноцветных лампочек, извлеченная из коробки, при проверке не работает, хотя в прошлом году, когда ее снимали и укладывали на хранение, она горела за милую душу. Загадка!

– Мыши! – бормочет братец.

– Какие, к лешему, мыши! Контакт отошел, – произносит Тимофеич фразу, способную объяснить любую неполадку.

Он достает паяльник, оловянный стержень и канифоль, похожую на большой кусок замызганного янтаря. Я несколько раз намекал родителю, что пора бы купить в «Детском мире» новую иллюминацию с крошечными, размером в кедровый орешек, лампочками – наши-то величиной с куриное яйцо: стыдно людям показать! К тому же магазинная гирлянда не просто светится, она может мигать в трех режимах. Но Тимофеич в ответ только фыркает: чтоб он, профессиональный электрик, окончивший техникум, платил свои кровные денежки за какую-то магазинную дрянь? Никогда!

– У них гарантия три года!

– Знаем мы эти гарантии! Воткни-ка штепсель в розетку!

Теперь надо подождать, пока паяльник нагреется, потом комнату заволакивает серый удушливый дым, и тут главное не капнуть расплавленным оловом на штаны, но через полчаса лампочки, пропущенные через ветви, зажигаются по команде: «Раз, два, три. Елочка, гори!» Потом уже на хвойные лапы набрасываются мишура и канитель.

– А ты говорил – «Детский мир»! Это надо отметить! – И отец с вороватой оперативностью первый раз прикладывается к тайной манерке, хранящейся в гардеробе.

Теперь можно вешать игрушки. Они яркие, глянцевые, легкие и очень хлипкие, из ящика их надо вынимать бережно, раньше это делала маман, но теперь ювелирная работа, достойная сапера, доверена мне. Проявляя чудеса осторожности, я, не дыша, извлекаю на свет хрупкие красоты, но все равно почему-то каждый год две-три фигурки сломаны или вообще расколоты на мелкие острые кусочки, хотя в январе, когда укладывали их на хранение, они были целехоньки. В чем тут дело? Слежались, что ли?

– Мыши… – снова бормочет братец.

Достав очередное украшение, я должен передать его отцу, а уж он выбирает место и вешает на ветку. Так было раньше, но Сашка закатил истерику, мол, ему не разрешают наряжать елку. Он визжал до тех пор, пока я не пообещал отвести его к невропатологу, где очень больно бьют молотком под коленку, и пацан отвял. Но тут вмешалась Лида, разъяснив, что ребенка следует приучать к внутрисемейному труду с малолетства, даже передача такая была по радио, и потребовала «включить мальчика в производственную цепочку». С педагогикой не поспоришь. И хотя вредителю поручили всего-навсего брать игрушки из моих осторожных рук и передавать отцу для закрепления на лапах, косорукий брат умудрился раскокать большой алый шар, собаку-космонавта Белку (осталась одна Стрелка), клубничку и Ивана-царевича…

– Эх ты, раззява, руки-крюки! – Получив подзатыльник, вредитель был изъят из «производственной цепочки».

Но потери этим не ограничились. Надо ли объяснять, что Тимофеич по мере украшения елки не раз прикладывался к манерке. Когда он встал на табурет, занявшись верхним ярусом, его движения потеряли прежнюю слаженную точность, стали слишком резкими самоуверенными, и вот уже на пол полетел первый спутник земли, разбившись вдребезги.

– Как подаешь? – упрекнул меня отец.

– Может, лучше я буду вешать?

– Обойдемся без сопливых! – буркнул он, принимая у меня зайца на прищепке, оказавшейся недостаточно цепкой.

Ба-ц-ц!

– Мать твою за ногу! Быстро заметите веником, а то всем достанется!

Мы с Сашкой бросились исполнять приказ, выручая папашу, ведь маман обладает уникальным логическим мышлением, и повышенный процент боя новогодних игрушек она тут же свяжет с количеством спирта, оставшегося в манерке. А кому охота все предпраздничные дни наблюдать, как предки дуются и сопят друг на друга, будто поссорившиеся хомяки в одной клетке, откуда не сбежишь. С третьего раза надев-таки на игольчатую макушку наконечник, отец облегченно вздохнул, вытер пот и пожаловался, что за целую смену на заводе так не устает…

Новый год мы всегда встречаем дома возле телевизора, обычно к нам приезжает в гости Марья Гурьевна. Маман всем заранее вручает подарки, в основном полезные, которые купила бы и без всякого праздника: нам с братом – шерстяные носки или варежки, отцу – новую сорочку или тапочки, бабушке – косынку. В ответ Тимофеич щедро преподносит жене какие-нибудь духи, вроде «Рижской сирени», или новую пудреницу с зеркальцем. Лида цветет, ликует, от радости целует мужа в губы, но я-то видел, как за полчаса до вручения даров она потихоньку передала ему флакон, а значит, сама и купила. Театр двух актеров, ей-богу!

Бабушка 31 декабря приезжает к нам с самого утра и помогает готовить праздничные блюда. Запарка! План горит! На общей кухне не протолкнешься, конфорок не хватает, но как-то все тем не менее успевают к сроку. К 10 вечера кушанья уже на столе, они стоят так плотно, что не видно скатерти. Чего там только нет: лиловый винегрет, салат с загадочным названием «оливье» в двух видах – с колбасой и крабами. Рядом на овальной плошке вытянулась селедочка пряного посола, красиво разделанная и посыпанная кольцами лука. Голова с вывороченными жабрами и удивленными глазами напоминает бушприт бригантины. В большой фаянсовой миске фирменное бабушкино блюдо – треска под маринадом, дядя Юра зовет ее «белорыбицей в собственном соку» и постоянно выпрашивает у тещи рецептик, чтобы продать за границу. На отдельной тарелке тонко нарезаны колбасы – докторская, телячья, сырокопченая и финский сервелат, его дают на заводе три раза в год в праздничных заказах. Рядом веером внахлест выложены дырчатые ломтики сыра, российского, голландского, пошехонского. Они почему-то всегда остаются почти не тронутыми подсыхают и потом идут на утренние бутерброды. Но без сыра никак нельзя. «Нету сыра – нету пира!» – балагурит Башашкин. Однажды Лида из интереса купила вонючий рокфор, но бабушка застыдила: «Что ж ты, дочка, разную плесень на стол тащишь!»

В красивой хрустальной плошке желтеет дефицитная печень трески, мелко порубленная, перемешанная с желтком, луком и соленым огурцом. Ложкой ее не едят – мажут на хлеб или кладут в лунки располовиненного яичного белка. В открытой консервной банке золотятся, плавая в масле, шпроты. Нетто сказал однажды, что это обычная килька, только подкопченная. Наверное, как обычно, пошутил, он большой выдумщик.

На обширном блюде красуются бутерброды с черной и красной икрой, нанесенной на хлеб по-аптекарски равномерным слоем, чтобы каждому гостю достались одинаковые порции редкого лакомства. Говорят, прежде в каждом захудалом сельпо стояли бочки с икрой и громоздились пирамиды банок с крабами, но никто не брал – не еда, а баловство, теперь же все это подчистую идет на экспорт, потому что стране необходима валюта. Однако к праздникам народ балуют – дают дефициты в заказах на производстве.

Само собой – в мисках своя квашеная капустка и пупырчатые огурчики домашней засолки, иногда удается добыть и свежие зеленцы – они длинные, как скалки, и выращены в теплицах. Когда Лида их режет, в комнате пахнет летом. В центре стола – обязательная ваза с ароматными мандаринами, их к Новому году присылают Суликошвили Батуриным из Афона в ящике с лаврушкой, а тетя Валя всегда делится с младшей сестрой.

В последний момент, чтобы не размякли, подаются заливной судак с кусочками морковки в прозрачном желе и холодец из свиных ножек, его варят целую ночь на малюсеньком огоньке. «Выпил водки с холодцом и упал в салат лицом!» – шутит Башашкин. Само собой – в конце торт, по случаю праздника – «Ленинградский», «Абрикотин» или «Трюфель», но в последнее время Лида по рецепту, вычитанному в «Работнице», делает медовик, посыпанный сверху крошкой из грецких орехов. А бабушка всегда привозит с собой свежий кекс и по случаю праздника кладет в тесто чуть больше изюма, чем обычно. За новогодним столом я всегда так обжираюсь, что еле доползаю потом до дивана.

Но сначала, как водится, мы провожаем старый год и смотрим «Огонек».

– Что-то Мулерман поправился… – замечает маман.

– Да, размордел, – соглашается отец.

– А Кристалинская стала платочек на груди повязывать. Говорят, у нее что-то со щитовидкой!

Потом мы вежливо слушаем поздравления партии и правительства советскому народу, их зачитывает бодрый Брежнев – солидный дядька с густыми, сросшимися бровями и двумя Звездами Героя на пиджаке. Кажется, ему тоже не терпится закончить доклад и сесть за стол, настроение у него приподнятое, как и у всех, мы счастливы, у нас впереди светлое бесплатное коммунистическое будущее, и мы благодаря советскому телевидению знаем, в какой бездомной нищете и безысходности встречают Новый год трудящиеся капиталистических стран.

– Интересный мужчина, – кивает на Брежнева бабушка Маня, захмелев от кагора. – Небось, ходок?

– Мама, что ты такое говоришь? Он же член партии…

– Да, теща, – морщится отец, – у нас с этим не забалуешь.

– И правильно! Вам только дай волю!

Когда на экране появляются куранты со стрелками, застывшими в сантиметре от заветного времени, Тимофеич лихорадочно обдирает фольгу с горлышка бутылки, торопливо откручивает проволочный хомуток, и пробка выстреливает из горлышка, подброшенная к потолку реактивной струей. Какое же «Советское шампанское» без хлопка и пены?! Если кого-то окатывает пузырящимся сладким вином, никто не обижается, это значит, в новом году его ждут удачи. Шипучка разливается по хрустальным бокалам, мне тоже достается по случаю всенародного торжества.

– Не многовато ли? – волнуется Лида.

– В самый раз, – успокаивает отец.

– Смотри, испортишь ребенка!

Интересно, что бы тут началось, узнай они, сколько всего их неиспорченный сын выпил в тот злополучный день, закончившийся битьем окон, пленом и допросом. Но это тайна! Сашка тоже тянет свою детскую рюмочку, но получает щелчок по носу: мал еще – пей пока ситро!

По телику между тем продолжается новогодний концерт. Шуров с маленькой гармошкой и Рыкунин с гитарой поют:

Гости в студии хохочут-заливаются, чокаются, обнимаются… За столиком Иосиф Кобзон в новом парике любезничает с Татьяной Шмыгой, которая немножко косит. У родителей, конечно же, сразу завязывается спор, что они там пьют – настоящее шампанское или лимонад.

– Ситро, – предполагает бабушка Маня.

– А помнишь, как в позапрошлом году космонавт Николаев надрался с народным артистом Андреевым? – усмехается отец.

– И они потом у певца Бунчикова микрофон отнимали? – вспоминаю я.

– Вот после того безобразия и перешли на лимонад, – наставительно отвечает Лида. – Миш, будешь частить, и ты перейдешь!

– Ага, сейчас! – буреет Тимофеич.

– Дочка, праздник же… – мирит их бабушка.

– Да погодите вы – Георг Отс поет! – восклицает маман. – Какой голос!

Утром, выспавшись до неприязни к подушке, я встал, умылся, позавтракал, снял со стены отрывной календарь за прошлый 1968-й. Как быстро он миновал! Казалось, еще недавно я прилаживал к картонному держателю новый, толстенный, в 366 страниц, численник. В високосный год, уверены взрослые, с людьми случаются разные крупные неприятности, и, судя по моим злоключениям, это сущая правда! И вот теперь новый 1969-й… Я оторвал яркий глянцевый титул с изображением Спасской башни, увитой колючими зелеными ветками, и открылся первый листок с красной датой – 1 января. Этот день всегда выходной, потому что только враги народа могут погнать на работу людей, легших спать под утро после жуткого количества спиртного. На каждой страничке напечатаны не только число, день недели, время восхода и заката, но и обозначены памятные даты… Например, сегодня исполняется 50 лет со дня провозглашения Белорусской Социалистической Советской Республики. Буду знать, а может, удастся подловить на этом факте Историчку?! На обороте листков можно прочесть разные полезные сведения по истории, искусству, сельскому хозяйству, советы по домоводству, попадаются портреты знатных людей с краткой биографией. Я собираю странички, посвященные Героям Советского Союза…

Постепенно численник будет становиться все тоньше, и следующей зимой я с треском оторву последний листок, где будет написано «31 декабря». Та-ак посмотрим: ага, это – среда. Потом все сначала. Человек за весь свой век использует всего-навсего 50–60, если повезет, 70 календарей. Немного, если учесть, что планета Земля существует несколько миллиардов лет… Грустно все это…

Но есть в жизни и счастье – это зимние каникулы! Они, конечно, не летние, но тоже довольно длинные, однако отдохнуть не успеваешь – постоянно надо ходить на елки, иной раз я умудрялся за двенадцать дней побывать в пяти-шести местах: в клубах Маргаринового завода и Главторфа, где служит тетя Валя, в Домах пионеров на Спартаковской площади и в переулке Стопани, в крытом стадионе ЦСКА на Ленинградском проспекте и в Лужниках, даже в Колонном зале Дома Союзов… Лида в завкоме и райкоме добывает пригласительные билеты, это такие складные картонки с новогодними картинками на лицевой стороне: с одного края маленькими дырочками отстрочено, чтобы легче отрывать, слово «КОНТРОЛЬ», а с другого – «ПОДАРОК».

Сначала смотришь представление. Если это происходит на стадионе, то герои мечутся по льду на коньках, если на сцене – бегают в балетной обуви. Но содержание везде примерно одинаковое: злой колдун или повелитель страны мрака, например, обесточил праздничную елку. Чтобы она снова зажглась, положительным персонажам надо совершить ряд благородных поступков с помощью зала, набитого детьми, которых просят громче кричать, если появятся злодеи, а поскольку враги человечества не унимаются, ор в зале стоит невероятный. Иногда ненавистники Нового года похищают, как кавказскую пленницу, Снегурочку, прихватив с собой еще и волшебный посох Деда Мороза. Однако на помощь приходят тимуровцы, буденновцы, веселые человечки, смышленые коротышки, сказочные герои Чиполлино, Буратино, Самоделкин, Карандаш, доктор Айболит с мартышками и Тянитолкаем, Непоседа, Мякиш, Нетак, Бибигон… Они-то и наводят порядок. Елка, как положено, загорается на счет «раз-два-три». Все ликуют…

На выходе надо подойти к месту раздачи, у тебя отрывают второй корешок и вручают подарок в цветастой коробке с ручками. Там шоколадки, конфеты, леденцы, печенье, вафли, зефир… Самый щедрый гостинец мне достался в Колонном зале, а вот во Дворце съездов, куда я так и не попал, подарок выдают в пластмассовой Спасской башне с отвинчивающейся крышей: вкуснейшие трюфеля замучишься считать! Как-то один билет в Кремль пришел по разнарядке на Маргариновый завод, но Лида себе не взяла, отдала, как секретарь партбюро, тете Вале Петрыкиной, победившей по итогам года в соцсоревновании. Мишка сходил туда и потом, гад, хвалился, рассказывая, что там стены прозрачные, и он даже набил себе шишку, не заметив стекла. Дуля на самом деле вспухла знатная – кремлевская!

Но я давно вырос из коротких штанишек, теперь на елки водят Сашку, он возвращается потрясенный и долго рассовывает по укромным местам конфеты, а потом, через несколько дней, очень удивляется, недосчитавшись сладостей. Понятно, он бросается ко мне с упреками, а я учу его уму-разуму:

– Ты разве забыл закон «48»?

– Какой еще такой закон?

– А как же: «Сорок восемь – половину просим!»

– А-а-а…

– Давай шоколадку, тогда скажу, что нужно отвечать!

– На-а…

– «Сорок один – ем один!»

Постепенно наша красавица начинает осыпаться, Лида каждый день выметает полсовка иголок, но мы тянем до последнего, хотя неблагодарные люди уже вовсю выкидывают ставшие ненужными новогодние деревца на улицу. Одни брошенки пожелтели и облысели, обнажив сучья, другие, наоборот, сохранили первоначальную свежесть и густоту, хоть выставляй на продажу! Но кому они теперь нужны! Во дворах полным-полно этих елок с остатками серебряной канители на лапах. Наверное, если собрать их со всей Москвы, получится огромный лес, не меньше Измайловского парка! Сторожа складывают эти праздничные отходы в большие кучи и безжалостно жгут. Посмотреть на костры, поднимающиеся иной раз выше крыш, сбегается ребятня со всей округи. В Жидовский двор даже с испугу пожарных вызвали, и они гасили ревущее пламя водой из брандспойта, а на виновника составили протокол.

Приходит час, и мы тоже нехотя разбираем нашу елку. Дело это не такое веселое, как наряжать. К тому же снова не обходится без потерь: бац, и моего ровесника – зайца с барабаном как не бывало! Следом разбивается вдребезги кукурузный початок, минуту назад сиявший золотым глянцем. В последнюю очередь Тимофеич сматывает на локоть исправную электрическую гирлянду, приговаривая, как специалист:

– Опять, сволочь, гореть через год не будешь!

Когда ветки, осиротев, оголяются, мы обрезаем веревочки, вынимаем ствол из пожелтевшей воды, но не выносим по лестнице, чтобы не сорить по пути, а выбрасываем через распахнутое окно во двор, и я оттаскиваю бесполезное деревце в наш скверик, а там уже воткнуты в сугробы такие же бездомные изгнанницы – штук десять. Через несколько дней, если не сжечь, их увозят за город на свалку, хотя, как пишут в журнале «Техника – молодежи», из новогодних елок можно делать удобрение или штамповать мебель. Но у нас в стране царит полная бесхозяйственность, с которой борются с помощью соцсоревнований.

По углам еще долго остаются иголки, но они беспомощны перед веником и постепенно исчезают. Когда мы, чтобы сделать Лиде приятное, устраиваем в комнате к 8 Марта мужскими силами генеральную уборку, две-три хвоинки найдешь разве что в щели между паркетинами.