В субботу я тщетно искал Осотину, обежав всю школу, чтобы понять по выражению ее глаз: знает она или нет? Свекольская, видя мое отчаяние, по секрету сообщила, что Ирина Анатольевна и Нонна Вильгельмовна уехали на выходные дни с экскурсией в Таллин.

– Зачем? – скуксился я.

– Чтобы отдохнуть от всех вас! Как я им завидую, – воскликнула она, – хоть Европу посмотрят!

Все воскресенье я не находил себе места, мучительно гадая: рассказал Ипатов ей про мое преступление или же все-таки нет. Чтобы хоть как-то отвлечься от мрачных предположений, пришлось предпринять генеральную уборку письменного стола.

«Сколько же бумажных отходов производят настоящие писатели, если у меня, ученика седьмого класса, набралось уже столько чернового хлама!» – недоумевал я, выгребая мусор.

В дальнем углу выдвижного ящика нашлись мои передние молочные зубы, завернутые в промокашку. Оказывается, Сашка-вредитель их не выбросил, а перепрятал. Хороший знак!

– Вот! Брал бы пример со старшего сына! – маман хмуро указала на меня Тимофеичу, устроившемуся на диване с затрепанной «Литературной газетой», которую у нас в общежитии выписывает только Серафима Тимофеевна из лаборатории качества.

– Сейчас, не мешай, дай дочитать…

– А что ты читаешь? – встревожилась Лида, редко видавшая мужа за подобным занятием.

– Статью.

– Какую?

– «Берегите мужчин!»

– Врешь! Дай сюда! – Она вырвала у него из рук залохматившиеся полосы. – В самом деле… А кто такой Борис Урланис?

– Леший его знает, но пишет все правильно: холить нас надо и лелеять, а не пилить!

Чтобы не поддаваться недобрым сомнениям, я, разобрав стол, занялся своим аквариумным хозяйством, выловил рыбок и временно отсадил в банки. Сашка стоял наготове, он обожал этот процесс, и ему было позволено поймать сачком гуппи, а также засосать ртом воду из шланга, после чего она сама собой бежит в ведро, поставленное под подоконником. С третьей попытки, наглотавшись ила и чуть не захлебнувшись, вредителю удалось сделать это. Мы проредили растения, промыли песок, отчистили от зеленого налета стекла, налили свежей воды, запустили питомцев, но они еще долго дичились, топорщили плавники, не узнавая родные пределы.

– Надо покормить! Проголодались на нервной почве, – предположил я.

– Ага! – Братец протянул руку к банке с сухими дафниями.

– Стой! После такой взбучки им нужен живой корм!

– Можно я? – затрепетал Сашка. – Я не боюсь трубочника!

– Так уж и быть… – нехотя разрешил я: истерика по поводу исчезнувшего юбилейного рубля откладывалась.

Но время, несмотря на трудовые подвиги, тянулось мучительно медленно, и оставшиеся до сна часы я посвятил злополучной поэме «Мцыри», заодно повторив «Ленина и печника», выученного еще в прошлом году. Лида, взволнованная содержанием статьи Урланиса, увела Тимофеича на долгую оздоровительную прогулку, пообещав на обратном пути зайти в гастроном за пивом. И я, сбагрив вредителя Черугиным, наизусть, не подглядывая, декламировал перед зеркалом стихи, стараясь ни в чем не уступать Андрюхе Калгашникову. То же мне – артист погорелого театра!

Вечером перед сном Лида спросила:

– Сынок, ты не видел чашку с елочками?

– Нет. Давно не видел. Мы же ее в Измайлово брали…

– Неужели там оставили? Жалко!

В понедельник, вызвавшись принести журнал, забытый в учительской изнемогающим Штопором, я увидел в коридоре Нонну Вильгельмовну и Ирину Анатольевну, они громко обсуждали поездку в Таллин.

– Ах, старый город! Умеют же беречь старину!

– Нонна, а чем наш Кремль хуже?

– Ты заметила, что они там морщатся, когда к ним по-русски обращаются?

– Преувеличиваешь!

– А я тебе говорю, Ира, косоротятся! Спросила по-немецки – сияют!

– Насильно мил не будешь, девушки! – продундел, хромая мимо, Карамельник.

– Прекрасно, Ананий Моисеевич, что вы это наконец поняли! – язвительно ответила Осотина и скользнула по мне равнодушным взглядом, даже не кивнув.

На уроке литературы я изо всех сил тянул руку, чтобы реабилитироваться. Но Ирина Анатольевна, дав возможность исправиться всем, кто в прошлый раз опростоволосился, меня так и не спросила, даже не посмотрела в мою сторону. После звонка Осотина поинтересовалась:

– Что у нас сегодня с половым вопросом? – Это она так шутила по поводу уборки класса.

– По графику Коровина и Сталенков, – доложила Козлова. – Но Вера болеет, а он…

– Все ясно, – нахмурилась классная руководительница. – Есть добровольцы?

– Есть! – Я поднял руку.

– Кто еще?

– А на ликеро-водочный завод нарядов нет? – пошутил Ванзевей.

– Ну что ж, попробуй! – Учительница меня наконец заметила. – Может быть, тебе девочку в помощь дать?

– Обойдусь.

Класс быстро опустел.

– Я через десять минут закончу, тогда начнешь, а пока сходи в буфет или почитай. – Она склонилась над журналом, не обращая на меня внимания.

– Кх-м, – через некоторое время кашлянул я.

– Если першит в горле, можно прополоскать: на стакан теплой воды чайную ложку питьевой соды и пять капель йода, – холодно посоветовала Осотина, не прерывая работы.

– Ирина Анатольевна… – застонал я, как раненый голубь.

– В чем дело? – Она посмотрела на меня темными равнодушными глазами.

– Я не понимаю…

– Что? Новый материал?

– Нет… За что вы на меня обиделись?

– Я? – Словесница аж подскочила на стуле. – Ты меня с кем-то путаешь! Я педагог и не имею права обижаться на ученика, как врач на пациента.

– А что же тогда случилось?

– Я потрясена.

– Чем?

– А сам ты не догадываешься?

– Нет… – страстно соврал я, почти уверенный в том, что Ипатов все-таки проболтался. «А еще фронтовик!»

– А если подумать?! Зачем овечкой прикидываться, тень на плетень наводить?

– Вы про окна? – упавшим голосом спросил я, чувствуя, как пол зашатался подо мной.

– Слава тебе, тетерево! Зачем ты это сделал? Как тебе вообще такое могло прийти в твою дурную голову?

– Я… я… не знаю… Это как не я был… другой… в последний раз…

– Надеюсь.

– Вы никому не скажете?

– Смеешься? О безобразной выходке моего некогда любимого ученика известно всему классу. Я, как водится, узнаю последняя.

– Известно? Откуда?

– От верблюда! Или ты Надю Каргалину плохо изучил?

– При чем тут Каргалина?

– А при том… Приходила ее мама Анна Григорьевна, совсем по другому поводу, и между делом сообщила, что ты, мой юный друг, залез по пожарной лестнице и через окно за ними подглядывал. Прямо как в песне: «Не кочегары мы, не плотники…» Я дар речи потеряла, когда услышала. Это правда?

– Правда-а-а. – Я расплылся в идиотской улыбке, а тело от радости стало таким легким, что, казалось, меня сейчас сквозняком вытянет в открытую фрамугу на улицу.

– Зачем ты это сделал, монтажник-высотник?

– На спор.

– С кем?

– Не могу сказать.

– Не можешь – не говори. Значит, ты не подглядывал?

– Не-ет.

– Слава богу! Ну и что ты хотел этим доказать?

– Я боюсь высоты… Я хотел себя испытать.

– Ах вот оно в чем дело! А на гвоздях, как Рахметов, спать не пробовал?

– Кто это?

– Узнаешь в девятом классе… А если бы ты упал? Ты о маме подумал, обо мне подумал?

– Я больше не буду… – совсем по-детсадовски промямлил я.

– Надеюсь. Иначе между нами чемодан и рваная шляпа! – Ее взгляд посветлел, в глазах появились золотые искорки. – А я подумала, что слишком уж быстро ты забыл известную тебе особу и решил приударить за Каргалиной… – В ее голосе мелькнула почти неуловимая нотка ревности.

– Нет, не забыл…

– Я знаю, ты ездил в Измайлово.

– Откуда?

– Тебя Дина Гапоненко видела.

– А-а-а…

– Юра, не надо сидеть под окнами, а тем более совать в них свой нос. За женщиной не надо подглядывать. Придет время, она сама откроет тебе все свои тайны. Мужчина должен сносить разлуку так, чтобы никто не догадался о его тоске. Я знаю, постоянство мучительно, но оно облагораживает сердце. Хорошо, забудем! Но скажи мне, мальчик резвый, кудрявый, влюбленный, что с тобой произошло на прошлом уроке? Тебя как подменили…

– Я… я… увидел, что вы меня не замечаете, и очень расстроился… память как отшибло…

– Неужели ты так огорчился из-за моего отношения к тебе? – Она вскинула тонкие брови, и ее лицо порозовело.

– Да… Хотите целиком прочту всю поэму? Прямо сейчас…

– Не надо! Ну, теперь-то мне понятно, почему ты написал эту отсебятину про вредность свободы. Мысль дурацкая, но любопытная. Освежи-ка мне лучше, друг ситный, «Ленина и печника». Порадуй измученного разочарованиями педагога! На концерте ты должен читать лучше всех, понял?!

Я встал, вышел к доске и начал:

В кабинет заглянула Свекольская, но Ирина Анатольевна сделала ей знак, чтобы не перебивала, и дальше они слушали вместе, а я, повторяя интонации селищинских колхозников и воображая бородатого деда Саная, с упоением декламировал:

Подруги многозначительно переглянулись, оценив то, как я подражаю знаменитой картавинке вождя, но это на самом деле нетрудно: фильм «Ленин в Октябре» и спектакль «Кремлевские куранты» постоянно крутят по телевизору, даже странно, что весь Советский Союз еще не заговорил по-ленински.

– Замечательно! Великолепно! Ну, просто народный артист Грибов! А Твардовский – гений! – Елена Васильевна зааплодировала, прервав мое торжество. – Ирочка, срочно на совещание к Норкиной! Ждут.

– Прозаседавшиеся… – вздохнула Осотина, нехотя встала, но перед уходом окатила меня снопом золотых искр.

Я понял, что прощен окончательно, это придало мне силы, и я взялся за работу. Когда мы были совсем маленькими, на уборку Ольга Владимировна назначала четверых. Два мальчика поднимали тяжелую парту под углом шестьдесят градусов. Это было нелегко, ведь сиденье и наклонная столешница с нишами для портфелей, откидными крышками и массивными боковинами соединены вместе общей рамой, и вся эта конструкция, слаженная из массивного дерева, весит как хорошая штанга. И пока, напружившись, будто два Григория Новака, пацаны держали сооружение, одна девочка выметала сор, а вторая орудовала шваброй с мокрой тряпкой. Потом мы подросли и дежурить стали парами: парень уже мог поднимать парты в одиночку, а девочка одной рукой мела, а другой делала влажную уборку. Как-то мне посчастливилось дежурить с Шурой Казаковой, но она сказала, что ей нужно домой по неотложному делу. Я великодушно объявил, что справлюсь без ее помощи, и придумал новый способ наведения в классе чистоты. Делается это так: сначала все парты ставятся набок, и ты быстро прометаешь открывшиеся половицы, а потом, оседлав швабру, скачешь между рядами, оставляя за собой длинные мокрые полосы. Именно так я, ликуя сердцем, и поступил, едва Осотина со Свекольской отбыли на совещание, обсуждая на ходу дивный таллинский кофе и свежайшую тамошнюю выпечку. Когда я ставил на попа нашу со Сталиным парту, в нише для портфеля что-то бухнуло. Заглянув туда, я обнаружил финку, ту самую, к которой Санёк вытачивал рукоять на уроке физкультуры. Первое, что пришло в голову, отнести находку Антонову, но тогда ко мне могут появиться новые заковыристые вопросы:

– Откуда ты знаешь, что это холодное оружие принадлежит Сталенкову?

– Я видел этот нож у него раньше…

– А если видел, почему сразу не поставил в известность учителей?

– Тыр-пыр – восемь дыр… Отпадает!

«Если снова вызовут, тогда, может быть, и скажу…» – решил я, сунул финку в портфель, унес домой и спрятал на чердаке, да так старательно, что потом не смог отыскать.

Но больше меня никуда не вызвали. Всю эту историю замяли, как не было. Ни Сталина, ни Серого, ни Корня я больше никогда не видел, хотя еще долго потом, возвращаясь домой затемно и услышав за собой торопливые шаги, опасливо оглядывался. Честно говоря, я больше боялся мести Коровина и Батона, нежели возвращения моих подельников, с которыми вместе бил школьные окна. Однажды я нес журнал из учительской в класс и заглянул из любопытства в самый конец – там полный список нашего класса по алфавиту, и можно найти много интересных сведений. Например, предварительные оценки за четверть, пока еще выставленные карандашом, а значит, есть время их исправить. Можно узнать, что Гапоненко – украинка, Соловьев – еврей, а Чукмасов – татарин, и отчество у него очень странное – Ратмирович. Отец китайца Ванзевея – акробат-эквилибрист Госцирка, а мать Ритки Обиход по специальности – домохозяйка. Ха-ха-ха! Интересно, домохозяйки пенсию получают? Дойдя до фамилии Сталенкова Александра Родионовича, 1953 г.р., русского, я увидел сбоку приписку, сделанную рукой Осотиной: «Направлен в спецшколу для детей, совершивших правонарушения».

Лёва в нашу школу не вернулся, врачи освободили его от занятий до конца учебного года и отправили долечиваться в санаторий. Позже из разговора Ирины Анатольевны и Елены Васильевны я узнал, что «мальчик после травмы головы стал чуть ли не идиотом», об институте пришлось забыть, и отец устроил его курьером в свою газету.

После ноябрьского парада, где впервые по Красной площади провезли на двух тягачах новую баллистическую ракету, жутко напугавшую поджигателей войны, наступил мой день рождения. Родители подарили мне долгожданный электрокомпрессор для аквариума, тетя Валя вдобавок к краскам «Ленинград» связала любимому племяннику зеленый свитер, а дядя Юра вручил упаковку жевательной резинки, привезенной из-за границы его другом Тевлиным. Одной пластинкой я возместил Сашке-вредителю утрату юбилейного рубля, а за оставшиеся четыре выменял у Баринова комплект открыток «Наши великие предки». Бабушка Аня испекла печенье-хворост, бабушка Маня – кекс, а еще они выдали мне по пятерке, что при пенсии в сорок рублей – настоящий подвиг. Ирина Анатольевна задержала меня после уроков и отругала. Она слышала, как я называл себя именинником, а это безграмотно, надо говорить «новорожденный». Потом подобрела и со значением вручила мне книжку «Дикая собака Динго, или Повесть о первой любви».

– Учись властвовать собой! – посоветовала Осотина.

В конце месяца я дочитал ипатовскую книгу, честно говоря, так и не поняв, почему Сезанн – великий художник: среди репродукций не было ничего равного, скажем, «Трем богатырям», «Девочке с персиками» или «Письму с фронта». Понятно, почему при жизни его картины никто не покупал.

К тому времени выпал настоящий снег, и к крыльцу Ипатовых протоптали глубокую, скрипучую тропинку. Дело было после шестого урока и очередного разговора по душам с Ириной Анатольевной. Она побывала накануне на концерте своего любимого певца Юрия Гуляева и буквально задыхалась от восторга, рассказывая, какой он великий вокалист и привлекательный мужчина. Мне даже стало немного обидно…

Поднявшись по ступенькам, я позвонил, но никто не ответил, хотя из квартиры доносился какой-то шум. Пришлось еще дважды нажимать кнопку. Наконец изнутри послышался осторожный вопрос:

– Кто там?

– Это я…

– Кто именно?

– Юра Полуяков. Я книжку вам принес…

– Ах, Юра… Сейчас, погоди…

Загремела цепочка, щелкнул замок, дверь открылась, на пороге стояла Вика, придерживая на груди отвороты байкового халатика, – прическа взлохмачена, а глаза туманны.

– Извини, не могу тебя пригласить… у нас беспорядок… – смутилась она. – Как дела?

– Хорошо.

– Обошлось?

– Да, спасибо вам всем большое!

– Ты сделал выводы?

– На всю жизнь, – кивнул я, протягивая книгу, которую заранее обернул в газету. – Вот… страницы не загибал…

– Молодец! Понравилась?

– Очень!

– Ты скоро? – из глубины квартиры послышался нетерпеливый мужской голос.

– Сейчас! – обернулась она, и я успел заметить в проеме курчавую голову. Это был тот самый студент, что провожал и смешил ее в прошлом году, а потом исчез.

– Сейчас, иду… Ну, Юра, будь здоров!

– Павлу Назаровичу привет!

– Обязательно… – и дверь захлопнулась.

«А как же Костя?» – подумал я.

Мне стало обидно за простодушного лейтенанта. Выходит, не только Шура Казакова способна, дружа с одним, ходить в кино с другими. Такова, видно, черта всех женщин: непостоянство, переменчивость, неблагодарность…