Вот скажите мне на милость, как, каким таким образом учитель, едва переступив порог класса и скользнув равнодушным взглядом по рядам, сразу понимает, кто готов, а кто «плавает», кто выполнил домашнее задание, а кто – нет, и безошибочно вызывает к доске безответного ребенка, парализуя неотвратимой внезапностью? Если же ты готов, затвердил так, что от зубов отскакивает, то – тяни руку хоть до потолка, никогда не спросят. В педвузе их этому учат, что ли? Наверное, в педвузе им показывают на экране фотки учеников с разными выражениями лиц и говорят: «Запомните, вот этот ни черта не знает!» Ну, ладно, со мной понятно: у меня на физе написано все, что я думаю. Ирина Анатольевна даже бранится иной раз:

– Юра, следи за собой! Как ты смотрел на гостя! Так нельзя!

– А как я смотрел?

– С ненавистью… Убить был готов!

К нам в школу пригласили немца, приехавшего из Берлина на какой-то форум дружбы. «Зачем позвали?» – спросите. Затем, чтобы мы послушали настоящую немецкую речь. Все старшие классы согнали в актовый зал. Сначала геноссе Вернер Гопке говорил с Нонной Вильгельмовной, буквально светившейся от счастья, потому что тот восхищался ее произношением:

– Wunderbar, wunderschön!

Потом гость прочитал нам стихотворение Гёте и стал показывать на разные предметы, произнося их названия:

– Das Fenster, der Stuhl, die Wand, die Gardine, die Tür, das Radiator…

– Половину у нас сперли, – шепнул мне Кузя.

Слова звучали совсем не так, как учили произносить нас: звуки слипались в какое-то гортанное карканье с дурацким придыханием и взрывными «т», бабахавшими, как пистоны.

Геноссе Гопке был упитан, мордаст, белобрыс и ласково смотрел на нас светлыми поросячьими глазками. Я представил его в черной эсэсовской форме со свастикой на рукаве. Вот он стоит, широко расставив ноги в сияющих сапогах, и тростью подгоняет наших изможденных пленных, идущих в газовую камеру: «Шнель, шнель, бистро!» Я вспомнил бескрайнее Пискаревское кладбище, куда нас возили после Волхова, моего дедушку Ивана Васильевича, пропавшего без вести, инвалида-тележника Пехоту и пожалел, что у меня нет в руках гранаты. Наверное, в этот момент Осотина, сидевшая в президиуме, и заметила выражение моего лица. А когда немец с букетом гвоздик, сувенирной моделью крейсера «Аврора» и алым галстуком на шее убыл на свой форум дружбы, Ирина Анатольевна, поманив меня пальцем, повелела остаться.

– Ты с ума сошел! – сердилась она, посадив перед собой. – Во-первых, Гопке – коммунист, сам пострадал от фашистов. Во-вторых, он наш гость. А в-третьих, мужчина должен властвовать собой. Тебе, Юра, не поздоровится в жизни, если на твоей физиономии будет написано то, что ты на самом деле думаешь о человеке. Поверь, такое никому не понравится. Знаешь, за мной ухаживал один бывший разведчик-нелегал, так вот, я никогда не могла понять, что он думает или чувствует… Вместо лица маска…

– А почему вы расстались? – спросил я, вспомнив дядьку в шляпе с узкими полями.

– Наверное, именно поэтому и расстались… Самообладание и скрытность не одно и то же.

Ладно, допустим, разведчиком мне не быть. Но вот тот же Баринов: морда совершенно неподвижная, вроде каменных личин, украшающих старые дома, но это его не спасает. Загадка!

Ирина Анатольевна вошла в класс бодрой походкой, закрыла дверь, строго улыбнулась, поправила волосы, окинула зорким взглядом обучаемую наличность. Я на правах любимого ученика ждал, что она, как обычно, задержит на мне свои замечательные карие глаза и пошлет тайную золотую искорку – знак особой приязни и сообщничества. Нет, не дождался. Странно…

– Доброе утро, цветы жизни!

Мы поприветствовали классную руководительницу, встав и громко хлопнув крышками парт. О, этот звук! Он навеки связан в моей душе со школой, со стуком мела по доске, типографским запахом нового учебника со слипшимися страницами, с восторгом пятерок и отчаянием редких неудов, загадочным профилем соседки по парте, закрывающей промокашкой от меня неверное решение задачи, суетой птиц за школьными окнами: пернатые словно нарочно дразнят нас, узников учебной программы, своей свободой… Но с прошлого года старые добрые наклонные парты стали постепенно заменять на обычные столы с ровной поверхностью и без всяких крышек. И мне, честно говоря, жаль новые поколения, они никогда не услышат этот дивный хлопающий звук, по которому можно определить, как относятся дети к учителю – положительно, отрицательно…

– Сегодня суббота или понедельник? – по-райкински пошутила Осотина. – А почему на доске дата не написана?

Она снова обвела класс взглядом, задержалась на мне, но при этом ее глаза презрительно потемнели. Ледяная змея страшного предчувствия обвила мое сердце, приготовившись вонзить в него ядовитые зубы.

– Обиход, напиши, пожалуйста, дату!

– А какое сегодня число? – смутилась она, так как в тот момент перемигивалась с Ванзевеем.

– Хм, счастливые часов не наблюдают. С утра первое ноября было…

Ритка вышла к доске, взяла мел, привстала на цыпочках, чтобы написать повыше, и ее короткая юбочка опасно задралась.

– Хорошо, спасибо, садись на место, – разрешила Осотина, – Ну-с, приступим к «Мцыри». Что тебе, Расходенков?

– Ирина Анатольевна, тряпка совсем сухая. Можно я сбегаю – намочу? – Витька применил свой коронный прием: исчезнуть из класса якобы по делу минут на пятнадцать и вернуться, когда опрос закончится.

Однако на эту уловку попадались только доверчивая близорукая Липа и страдающий Штопор, которому с похмелья весь мир казался недоразумением.

– А я сегодня на доске писать не собираюсь, – усмехнулась учительница. – Так, так… – Она раскрыла журнал. – Кого я давненько не спрашивала? Кого же осчастливить? – И вдруг метнула в меня почти ненавидящий взгляд. – Полуяков, начинай!

Класс зашелестел от удивления. Обычно по таким пустякам на уроках литературы меня с места не поднимали, ко мне обращалась, когда надо было ответить на каверзный вопрос, например, мог ли удалой купец Калашников ударить жену за то, что она вернулась домой поздно, неизвестно откуда и растрепанная. А если мог, то как расценивать его поступок с точки зрения морали? Я нехотя вставал, произносил волшебное слово «домострой», вычитанное в примечаниях к «Князю Серебряному», и моя учительница смотрела на меня с обожанием. Но сегодня ее карие глаза, потемнев, источали мрак неприязни.

«Она все знает! Отныне между нами чемодан и рваная шляпа!» – вспотев, понял я и с трудом поднялся, опираясь руками о парту, колени ослабли до дрожи. К своему ужасу, для начала я прокашлялся – так обычно делают отстающие ученики, чтобы хоть чуть-чуть оттянуть неизбежную «пару». Некоторые еще трубно сморкаются в платок, надеясь на отсрочку. Но я в самом деле растерялся: для меня чувство беспомощной неготовности к уроку – это что-то новое, неведомое и постыдное. Впервые я искренне посочувствовал двоечникам, живущим в ежедневном кошмаре умственной убогости и вечной неготовности к ответу.

– В чем дело, Полуяков? – Тонкие брови Осотиной удивленно надломились.

«А еще вчера был Юрой, даже Юрочкой…» – в отчаянии подумал я.

– Охрип… Сейчас…

– Холодного пивка попил, – хохотнул выпендрежник Соловьев.

– Я ценю твое остроумие, Володя, но лучше держать его при себе. Мы ждем!

– Сейчас, сейчас…

– Ты учил?

– Учил… – отозвался я лживым голосом второгодника.

– Начинай!

Сейчас главное, вспомнив хотя бы первые строчки, начать бодро, уверенно, с выражением – продекламировать так, будто знаешь всю поэму назубок, тогда учительница после первого четверостишия махнет рукой, мол, хватит, хватит, оставь другим! Я вскинул голову, через силу улыбнулся и понес:

Что там дальше, я намертво забыл, но, схитрив, сделал легкую пузу, чтобы учительнице было удобно, прерывая меня, сказать:

– Хорошо, Юра! Достаточно… Витя Расходенков, в окне ничего интересного нет. Продолжай!

Но Осотина словно не поняла моей вежливой предусмотрительности, она оторвалась от классного журнала и, глянув на меня с внимательной неприязнью, брезгливо поморщилась:

– Ну, «был монастырь…». И что же?

«Она все про меня знает! – обледенел я. – Ипатов все рассказал своей Ирочке… Наверное, взял с нее слово, что никому ничего не скажет. Не скажет. Но от этого не легче. Для нее я теперь навсегда стал гнусным хулиганом, обманувшим ее надежды, подняв руку на школьные окна…»

– В чем дело? Дальше! – Тонкие брови в грозном недоумении сошлись к переносице. – Не узнаю Григория Грязнова!

Почему она назвала меня Грязновым? У нее случайных слов не бывает. Точно – знает… Конец нашей удивительной дружбе. Конечно, по сравнению с тем, что произойдет, если Корень и Серый доложат Антонову, с кем били стекла, это полбеды… Хотя…

Сердобольная Вера Короткова попыталась мне помочь. Она, беззвучно, но отчетливо работая губами, как глухонемые Калугины из нашего общежития, подсказывала мне продолжение, но я не мог ничего разобрать, да и не хотел, мной овладело мрачное равнодушие, даже какое-то гнетущее упоение своей беспомощностью… Да, я не оправдал возложенных надежд, так убейте меня! Уничтожьте!

– «Из-за горы и ныне видит пешеход…» – зловеще зашептал Воропай, заглянув в хрестоматию.

Но вместо того, чтобы повторить за ним слово в слово, я представил себе человека: к нему стоит длинная очередь, как за яйцами по 90 копеек десяток, и каждый, подойдя, возлагает на него свою увесистую надежду, в конце концов, придавленный невозможной тяжестью, он падает замертво.

– «…Столбы обрушенных ворот, и башни, и церковный свод…» – прогундела Родионова, спасая меня.

Но я уже сдался, опустил голову и молчал, рассматривая крышку парты, изрезанную закрашенными рисунками и буквами.

– «Но не курится уж над ним кадильниц благовонный дым…» – с особым ехидным смыслом подхватила Осотина, горько усмехаясь. – Садись! Ты меня страшно разочаровал и в целом, и в частности. А еще председатель совета отряда! Должен пример подавать. Не буду пока портить тебе дневник. Спрошу в следующий раз. А ты, Сережа, если подсказываешь, значит, сам выучил. Продолжай! Только Беленького закрой на всякий случай!

Воропай, вздохнув, захлопнул «Родную литературу» для 7-го класса, закатил глаза, и его прыщи налились как виноград «изабелла», увивающий навес у Суликошвили в Новом Афоне.

– И? – Ирина Анатольевна глянула на него с надеждой.

– А дальше?

– Не помню, – скуксился Серега, а его волдыри стали цвета свежего асфальта.

– Садись! – вздохнула Осотина. – Эпидемия амнезии в Москве. Расходенков, за окном ничего интересного. Продолжай!

Витька вскочил, озираясь с таким недоумением, словно, вроде Баранкина, из муравья снова превратился в человека. Стараясь понять, что от него хотят, он, словно локаторами, пытался уловить оттопыренными ушами дружеский шепот, непонятно откуда доносящийся, словно где-то там, под партами, есть суфлерская будка, как в комедии про Льва Гурыча Синичкина.

– С какого места? – спросил разгильдяй.

– С любого.

– Но не курится уж над ним…

Ка… ко… котельных… там… какой-то дым…

– Что? Каких еще котельных? Кадильниц! Ну, ты отчебучил! – Осотина звонко засмеялась, и весь класс грянул за ней следом.

Громче всех хохотал сам Витька, он был счастлив, что порадовал коллектив. А выпендрежник Соловьев от избытка чувств колотил себя в грудь кулаками, как огромная горилла. Папаша водил его в «Иллюзион» на американский фильм «Кинг-Конг», и Вовка рассказывал нам содержание, особенно напирая на то, что гигантский обезьяний самец собирался жениться на крошечной белой женщине. «Ну и что? – возразил Воропай. – Крот тоже собирался жениться на Дюймовочке…» – «Ха-ха-ха, сравнил жопу с пальцем!»

– Ну, а сейчас своих товарищей выручит Соловьев, которому почему-то очень весело! – оборвав смех, строго сказала учительница. – Ваш выход, маэстро!

Мой враг изменился в лице, встал, озираясь, поежился. Его толстый нос сморщился, глаза забегали по сторонам, ища помощи, но его не любили за высокомерие, и никто не подсказывал.

– Не учил? – с сочувствием спросила Ирина Анатольевна.

– Учил.

– Не выучил?

– Не выучил, – кивнул он.

– Хм, вперед чужой беде не смейся, голубок! Садись! Да, мужская часть класса у нас сегодня что-то не в форме, массовая потеря памяти. Ну, девочки, выручайте сильный пол! Валя!

Козлова, староста нашего класса, молчаливая девочка, бледно-зеленая от усердия, вскочила и, глядя в потолок, без запинки зачастила:

Пока Козлова шпарила, считывая строчки с потолка, Осотина встала из-за стола тихо подошла к Винограду, увлеченно рисовавшему что-то в черновой тетрадке, и подняла руку, останавливая отличницу.

– Я могу взглянуть? – спросила она Кольку.

– А? Что? – растерялся художник. – Да… вот… пожалуйста…

– Кто это?

– Ястребиный Коготь.

– Похож. Учил?

– Нет.

– Тогда нарисуй Мцыри! Проверю на следующем уроке! Бондарева, продолжай!

Крошечная Ленка не подвела:

– Достаточно! Это сложная строфа. Пять! Кто продолжит?

– Я! – поднял руку Калгаш, хотя обычно он не высовывался, ждал, когда вызовут.

– О, нашелся герой, готовый постоять за честь мужской половины класса! Прошу!

Андрюха искоса глянул на меня, усмехнулся и ломающимся голосом начал:

Я страдал, потому что читал Калгаш великолепно, недаром же третий год он ходит в театральную студию Дома пионеров и весной приглашал Осотину на спектакль «Джельсомино в Стране лжецов», где играет главного героя, и она, представьте себе, ходила, аплодировала, кричала «браво», даже подарила ему цветы, как потом донесла Динка. Вот когда все у них началось!

Калгашников играл голосом, переходил на полушепот, когда произносил слово «тростник», и, наоборот, добавлял металла, говоря про «могучий дух». Ирина Анатольевна смотрела на него с восторгом, а декламатор разогнался и, казалось, готов был отбарабанить всю поэму до конца. Осиное жало ревности впилось в сердце. На моих глаза рождался новый любимец нашей классной руководительницы.

– Хватит, Андрюша, хватит, а то я умру от наслаждения! – остановила его Осотина. – Садись! Пять, как обычно. Теперь вопрос ко всем: кто такой инок?

– Монах, – ответил, не успев сесть, начитанный Калгашников.

– Верно! А что такое кадильница?

Все промолчали. Я-то знал, попадалось мне это словцо в книжке «Князь Серебряный», но угрюмо промолчал: если уж быть плохим, то таким, чтобы все содрогнулись. Мне вдруг захотелось, чтобы Серый и Корень непременно донесли на меня Антонову. Пропадать – так с музыкой!

– Не знаете? Понятно. Пионеры в храм не ходят. Найдите в словаре. Спрошу. А теперь самостоятельная работа.

– Ирина Анатольевна, до звонка всего ничего осталось! – Ванзевей пальцем постучал по своим японским часам.

– Не волнуйся, Леша, это не займет много времени. Всего один вопрос. Ответ на страничку. Успеешь! – Она взяла мел и, вопреки обещанию, написала на доске образцовым учительским почерком: «В чем видит Мцыри смысл жизни?»

– Ой… а у меня чистого листочка нет… – зажалобился Расходенков.

– Предусмотрено. У кого еще не на чем писать? – И словесница, ориентируясь на поднятые руки, раздала заранее припасенные тетрадные странички в линейку. – У кого писать нечем?

– У меня паста кончилась, – продундел Баринов.

– Не забудь вернуть! – предупредила учительница, вручая ему дежурный стержень. – Итак, в чем Мцыри видит смысл жизни? Обосновать цитатами. Время пошло! Мыслью по древу не растекаться!

– А в учебник можно заглядывать? – спросила Галушкина.

– Только в текст, чтобы проверить цитату.

Класс ссутулился над письменной работой. Теперь были видны только стриженые затылки пацанов и банты, вплетенные в девчачьи косички. Самые пышные у пигалицы Бондаревой. Ирина Анатольевна отошла к окну и, скрестив руки на груди, смотрела на улицу. Она всегда делала так во время контрольных, лицо у нее становилось отрешенно-мечтательным, иногда она тяжко вздыхала, вспоминая что-то невозвратное. Может быть, маму, а может быть, того мужчину в светлом плаще…

И я написал:

«Смысл жизни Мцыри видит в свободе, которая, по сути, ему не нужна и вышла боком. Мир за стенами монастыря жесток. Беглеца задрал барс, а мог подстрелить жених девушки с кувшином, нервный, как все грузины. Чего серый добился своим побегом? Ничего. Окончательно подорвал здоровье, его “чуть живого принесли”, и теперь он помирает во цвете лет! Я на месте Мцыри сидел бы в своей келье, читал умные книжки и радовался жизни, глядя в окно на роскошную природу Кавказа, раз в год брал бы отпуск и ездил к морю. Думаю, оттуда до Нового Афона недалеко. А если бы захотелось дамского общества, установил бы шефские связи с соседним женским монастырем…» Последнюю фразу я написал, мстительно улыбаясь и обдумывая какую-нибудь совсем уж хулиганскую концовку.

Ирина Анатольевна вернулась к столу и, опершись щекой на ладонь, начала проверять тетради. Из рукава нежно-голубой кофточки торчал белый уголок носового платка. Она водила авторучкой по строкам, исправляла, морщась, ошибки, ставила оценки, которые отражались на ее живом лице: усталый ужас – двойка, снисходительная скука – тройка, благосклонное оживление – четверка, материнская гордость – пятерка. Вдруг она резко подняла голову и в упор глянула на меня. В ее глазах была неисправимая единица…