За дверью послышались шаги и заскрипела задвижка, я как стоял, так с размаху и рухнул на табурет, больно ударившись копчиком. Вошел Костя.

– Сидишь?

– Сижу.

– А чего морщишься?

– Живот болит.

– Это на нервной почве. У меня перед строевым смотром тоже всегда крутит – мочи нет. Идем!

– Куда?

– Узнаешь.

Мы вышли в коридор, и лейтенант повел меня, уже не удерживая почему-то за воротник, не в «залу», а в другую комнату, оказавшуюся кабинетом. Там стояли друг против друга два письменных стола, за одним сидел в кресле и разговаривал по телефону Ипатов, точнее, он слушал, кивая, изредка вставляя «так-так» или «вот оно что». Наверное, у них тоже параллельные аппараты, как в приемной и кабинете Морковки. Бывший директор показал мне взглядом, чтобы я остался и ждал, а жениха движением бровей отослал прочь, тот хлопнул меня по плечу и вышел.

Я осмотрелся. Справа, за спиной Павла Назаровича, висел на стене портрет педагога Макаренко в круглых очках, такой же украшает кабинет Норкиной. А вот слева, над пустовавшим креслом, я увидел изображение неизвестного мне человека: раскосые, почти монгольские глаза, пышная шевелюра, а усы и бородка как у Чернышевского. По привычке я принялся рассматривать книжные корешки и тоже заметил одну закономерность: за спиной Ипатова на полках стояли в основном книги по педагогике и воспитанию, собрания сочинений Макаренко, Ушинского, какого-то Яна Амоса Каменского… А на другой стороне преобладали юридические пособия, своды законов, толстые справочники практикующего адвоката…

– Жаль, Иван Григорьевич, что не заедете, – огорчился Павел Назарович. – Но спасибо за важную новость! Держите нас в курсе. Всегда ждем вас в гости! Всего доброго! – Положив трубку, он некоторое время изучал меня, словно видел впервые.

– Надумал признаваться?

Я вздохнул и помотал головой.

– И не надо. Я сам тебе скажу, с кем ты бил окна: Корнеев, Серов и Сталенков.

– Откуда вы узнали? – вырвалось у меня. – Я ничего вам не говорил.

– Еще бы! Теперь ясно, почему ты молчал как партизан. С этими мерзавцами опасно связываться. Но с ними покончено. Двоих взяли, третьего ищут…

– Из-за окон? – растерялся я.

– При чем тут окна! Хотя… Знаешь, Серов и Корнеев тоже подумали, когда к ним пришли, что их забирают за битые стекла…

– А за что же?

– За нанесение тяжких увечий. Жиндарев, которого Грантова опознала, понял, что к чему, и дал показания: все это организовал Сталенков, он же привлек Серова и Корнеева. А ты не знал?

– Не-ет…

– Брось, не умеешь врать!

– Я догадывался…

– То-то! История, прямо скажу, скверная. Колонии твоим дружкам не миновать. А тебе, Юра, остается надеяться, что теперь всем будет не до разбитых окон. Я, как и обещал, никому ничего про тебя не скажу. Они, – Ипатов кивнул на дверь, – тоже распространяться не станут. Мы договорились не ломать тебе жизнь, хорошист. А ты сделай выводы и больше никогда в такие истории не попадай! Понял?

– Понял? А Ирина Анатольевна точно ничего не узнает?

– Точно.

– Спасибо!

– Вот твое имущество. – Он протянул мне мою сумку. – Все на месте. Я там тебе еще одну книжку положил, прочитаешь – вернешь. Но, чур, грязными руками не листать и страницы не загибать. Договорились?

– Договорились.

– Вопросы есть?

– Есть.

– Задавай!

– А кто это? – Я показал на портрет узкоглазого бородача.

– Нравишься ты мне, Юра Полуяков! Теперь-то я понимаю, почему Ирочка с тобой носится как с писаной торбой. Это великий адвокат и судебный оратор Федор Никифорович Плевако. Гений! Ни одного дела не проиграл. Кумир Веры Семеновны. Она его речи наизусть знает. Ну, ступай! А то уже, наверное, родители тебя хватились, волнуются. Беги!

– Спасибо!

– Судьбу благодари!

Я попятился и выскочил в коридор, там меня дожидался Костя.

– Ну что, отпустили тебя?

– Ага…

– Значит, свободен, как Африка?

– Угу.

– Везунчик! Скажи спасибо Павлу Назаровичу – святой человек! Пойдем, дверь за тобой запру, махновец!

На ходу надев куртку и нахлобучив шапку, я слетел с крыльца и остановился как вкопанный. Внезапное освобождение казалось мне чудом, сказкой про порубленного на мелкие кусочки доброго молодца, которого побрызгали сначала мертвой, а потом живой водой, в результате он встал, повел плечами, тряхнул кудрями и побежал жениться. На улице было темно, холодно и пустынно. Во дворах, точно сварливые соседи в коммунальной квартире, перебрехивались собаки. В рванине черных туч нырял месяц, похожий на мармелад «Лимонная долька». С Пищекомбината тянуло подгоревшим гречневым концентратом. Лида называет тамошнего главного технолога растяпой и бракоделом.

Я выбрался на улицу через дыру справа от школьных ворот. Переведеновка была безлюдна, только с Центросоюзного склада выезжал фургон. Под ближайшим фонарем я остановился, заглянул в сумку и обнаружил там книжку про Сезанна того самого Перрюшо, о котором так горячо спорили бородатые художники. И вправду, святой человек – Павел Назарович!

Вдоль стены мелькнула большая крыса, и я впервые заметил, что хвост она не волочит по земле, а держит на весу, параллельно асфальту. Серых тварей тут, возле Хладокомбината, развелось до безобразия много, значит, есть чем поживиться. Как-то в пору увлечения самострелами я подкараулил одну такую шушеру, прицелился и попал в нее гнутым гвоздиком. И вот что удивительно: эта сволочь не испугалась, не пустилась наутек, нет, она остановилась, приподнялась и некоторое время, потирая лапки, злопамятно смотрела на меня, точно говоря: «Погоди, мы еще с тобой встретимся!» Я даже немного струхнул…

В теплое время в нашем скверике допоздна сидят целующиеся парочки и злоупотребляющие граждане, но в такую холодину там обычно никого нет. Однако сегодня кто-то, почти невидимый во мраке, курил на дальней лавочке: красный огонек то вспыхивал от затяжки, то гас. Едва я поравнялся с клумбой, незнакомец резко встал и направился ко мне, постепенно из неузнаваемой тени превращаясь в Сталина: воротник пальто поднят, кепка надвинута на лоб. Мой друг был хмур и растерян.

– Ты как, Юран? – хрипло спросил он, не подавая руки.

– Бывает и лучше.

– Значит… отпустили?

– Ну, да…

– А с чего это вдруг?

– Не знаю.

– Ты нас случайно не сдал, ёпт?

– Нет, ты что?! Сказал, с какими-то незнакомыми пацанами гужевался. То да сё…

– А не врешь?

– Зачем? Ты же все равно потом узнаешь. Сначала ждали Антонова, но он не приехал. Запарка. Вот меня и отпустили до завтра…

– Значит, не раскололся. А почему же такой шухер?

– Какой шухер? – старательно удивился я.

– Самый настоящий! Я – домой, а там легавые. Я – к Серому, а его уже повязали. Корня тоже взяли. Думал, твоя работа, ёпт!

– Нет! Я ничего не сказал, хотя, знаешь, как Ипатов на меня давил! ЧК отдыхает.

– Это он умеет. Тогда какого хрена кипеж?

– Жиндарь раскололся.

– Что-о?! Ты-то откуда наешь?

– Слышал, как Ипатов по телефону с Антоновым разговаривал.

– Звездец котенку! Сдал-таки нас, гнида рыжая! Тогда все ясно. А то хрень какая-то получалась: из-за двух окошек целую облаву с собаками устроили.

– Еще бы! Ты хоть знаешь, кто у Левки папаша?

– Теперь знаю. Надо сливать воду. К братановым корешкам нельзя, их пасут. У тебя есть где переночевать?

– Если только на чердаке.

– А я там не задубею?

– Там матрас и старые одеяла есть. Дядя Витя Петрыкин с похмелья даже зимой отлеживается – и ничего, жив.

– Пошли!

– Только я впереди – на разведку.

Дядя Гриша уже запер на огромный засов наши железные ворота, склепанные еще при царе, но калитка, как обычно, настежь. Я осторожно, по-шпионски, заглянул во двор – никого, кроме двух котов, осваивавших бак с мослами, и хотя пищевые отходы положено вывозить из столовой в конце рабочего дня, обычно они ждут своей очереди подолгу, распространяя в жару жуткий запах. Лида давно хочет просигналить куда положено, но никак не соберется. Я приоткрыл парадную дверь, тоже старинную, тяжелую, заглянул: вроде безлюдно, и махнул рукой Сталину, притаившемуся за углом. Он тенью скользнул за мной следом. На верхней площадке тоже никого не оказалось, только с большой кухни доносились женские голоса и тянуло выпечкой. Теперь надо было незаметно подняться на третий этаж. Я на всякий случай придумал отговорку, мол, мы с другом идем проведать Мишку Петрыкина, их комната как раз слева от входа на чердак. Впереди нас подстерегала опасность – место для курения: продавленное кресло, облезлый ломберный столик и оловянная плошка-пепельница. Там, как на посту, обычно сидела тетя Эмма и смолила крепчайшие махорочные сигареты, от них дохли даже неуморимые московские тараканы. Однако сегодня мне везло: бычок, минуту назад ввинченный в пепельницу, еще дымился, но путь был свободен. На чердак вели три деревянные ступеньки и низкая дверь, обитая жестью. В петлях, конечно, торчал здоровенный замок, но ключ давно потеряли, и дужка свободно вынималась из паза. Мы зашли – внутри пахло старинной пылью, лежалой бумагой, кошачьей жизнью и свежим накрахмаленным бельем, свисавшим с веревок. С карнизов доносилось сонное бормотание голубей. Я включил тусклый свет и провел друга в дальний угол, там на кирпичах покоилась деревянная рама с матрасом, застеленным древним байковым одеялом, подушкой служила стопка желтых газет, перевязанных веревкой. Вместо прикроватной тумбочки стоял ящик, а на нем жестянка из-под частика, полная окурков.

– Располагайся!

– Клевая хаза, ёпт! Пошамать что-нибудь принеси!

– Через полчасика…

Я погасил свет и отправился домой, повторяя про себя слова, объясняющие мое позднее возвращение домой. Бабка Эмма снова была на посту и пускала во все стороны струйки удушливого махорочного дыма.

– Чего шля-яешься тут-т? – спросила она с тем акцентом, с каким в фильмах говорят революционные латышские стрелки.

– Наволочки развешивал.

– Эт-то хорошо – мат-тери надо помогать. Вот у меня есть сын. А где он? Черт его знает. Ни слуху ни духу. Клаидонис…

Спустившись на второй этаж и подойдя к нашей двери, я прислушался: из комнаты доносился захлебывающийся голос спортивного комментатора и отцовские вопли: «Ну! Ну! Ну! Э-эх, твою мать!» Замок был «на собачке», поэтому стучать не пришлось. Тимофеич даже не заметил, как я вошел. Он, оседлав стул задом наперед, подпрыгивал вместе с ним, выкрикивая:

– Н-ну, кому, кому? Там же никого нет! Мазилы…

– Да, напряженная ситуация, – вторил ему из телевизора Озеров, – до конца матча остается полторы минуты, а счет по-прежнему 3:3, идет острая игра, много голевых моментов, но пока безрезультатно. Полчаса прошло, как Гершкович, воспользовавшись оплошностью спартаковцев, сравнял счет. Посмотрите, что творится на трибунах Центрального стадиона имени Ленина! Все надеются на чудо. Но что-то мне подсказывает: шесть мячей – это лимит для этого матча, увлекательного и по-осеннему зрелого…

– Где болтался? – не отрываясь от экрана, спросил отец.

– В кино ходил.

– А почему не предупредил? Ночь на дворе…

– Случайно билет предложили.

– Ладно, не отвлекай, сейчас ужинать будем. Тебя дожидались. Мать на кухне. Не видел?

– Нет.

– Есть такое дело, пора добавлять! – оживился Тимофеич и привычно потянулся к створке шифоньера, но тут распахнулась дверь и в комнату влетела разрумянившаяся у плиты Лида с шипящей сковородкой. Видно, раскаленный чугун жег сквозь полотенце, поэтому маман почти уронила горячую ношу на деревянную подставку.

– Ой, донесла… Ой, не могу – печет… А ты где был, сынок? Я уже волноваться начала. Поздно ведь!

– После студии в кино зашел.

– Как это зашел? Ты же не собирался и денег не просил…

– Опять какой-то мужик билеты предложил.

– С чего это? – нахмурился отец, раздраженный тем, что не успел достать из секретного места манерку и приложиться.

– Девушка не пришла.

– Опять? – удивилась Лида.

– Ну я же не виноват, что женщины такие ветреные.

– Почему ветреные? Может, она заболела. А что смотрел?

– «Доживем до понедельника».

– Странное название. Ну и как?

– Ничего себе.

– Про что хоть?

– Про школу.

– Правду показали или снова врут? – уточнил отец.

– Фифти-фифти, – ответил я, повторив одно из словечек, принесенных Петькой Коровяковым из английской спецшколы.

– Чего-чего?

– Пятьдесят на пятьдесят, – перевел я.

– Уже неплохо. Надо сходить. Как, Лид?

– С тобой сходишь… Ладно, сынок, мой руки, ужинать будем. Без тебя не садились. Миш, когда у тебя конец?

– Всё – приехали… Сирена.

– А чем это пахнет? – Маман шумно втянула ноздрями воздух, и я с ужасом вспомнил, что на радостях забыл пожевать перед домом мускатный орех, стыренный у Тимофеича.

– Не знаю… – пробормотал я и попятился, понимая, что вот сейчас и начнется самое страшное:

«Что-о-о-о-о? Дыхни! Не может быть! Кошмар! Дожили! Юрка-то у нас – пьяница!»

– Ми-иша, как не стыдно! – взвыла маман. – И когда только успел? Какой ты пример сыну подаешь!

– Только не надо мне персональное дело шить! Не в парткоме! Ну, успел, успел, – не стал отпираться отец. – А как такую игру на сухую смотреть? Никаких нервов не хватит. Не вылезают из штрафной площадки, а забить не могут, косоногие! А ты знаешь, какие у них зарплаты?

– Какие?

– Как у вашего директора.

– Триста восемьдесят?! Не может быть! – ахнула Лида.

– Если не больше! И за такие деньги даже Логофет как обгаженный бегает. Разве можно было Гершковича без присмотра оставлять!

– Безобразие… 380! За что? Люди за такие деньги уголь в шахте рубят! – возмутилась впечатлительная Лида. – Ладно, сынок, иди мой руки! Подожди, ты какой-то странный вернулся. Лица на тебе нет. Ну-ка, подойти! Что-то с тобой не так…

Я попятился, отчетливо сознавая: приближаться нельзя. Если она учует от меня отвратительный запах той вонючей мешанины, что мне пришлось пить, отовраться будет невозможно. Но я-то знал, чем можно сбить с толку маман: у взрослых такое же отношение к питанию детей, как у людей доброй воли к атомной войне. У нас в семье с недоеданием связана особая история.

– Подташнивает. Наверное, от голода… – обессиленным голосом промолвил я. – Ничего после школы не ел…

– Как ничего? Ты же домой после занятий заходил…

– Не успел… Торопился…

– Разве можно! Опять в обморок хочешь грохнуться? Забыл?! Мыть руки и за стол! Немедленно!

В пятом классе мне, как председателю правофлангового отряда, доверили 19 мая стоять со знаменем на сцене Дома пионеров. Был полный зал, в президиуме за длинным столом в два ряда сидели разные руководители и знатные люди района, даже один Герой Соцтруда. На трибуне менялись ораторы и говорили, говорили, говорили… Такие речи напоминают мне детскую трубу-калейдоскоп: посмотришь в окуляр на свет, а там, внутри, сияющий узор невиданной красы, встряхнешь игрушку, глянешь снова – еще краше, просто невероятный орнамент, и так до бесконечности… Но если раскурочить картонный цилиндр, внутри обнаружится полгорстки невзрачных осколков, а дивные витражи – результат хитро устроенных зеркал.

Я стоял на посту, сжимая древко, изнывая от скуки, и постепенно голоса выступавших слились в усыпляющее жужжание, под ложечкой заворочалась тошнота, в ушах что-то запиликало, а огромная люстра под потолком расплылась, как в видоискателе ФЭДа, не наведенного на резкость… Очнулся я в комнате за сценой в тот момент, когда резко отдернул голову от флакона с нашатырем, который мне в нос совала медсестра в белом халате.

– Очнулся!

– Бедный мальчик! Разве можно так пугать! – повторяла Осотина, растирая мои виски. Она глядела на меня с испуганной любовью.

– В чем дело? – хмурилась Анна Марковна. – Юра, ты поел после уроков?

– Не успел…

– Почему?

– Мы репетировали вынос знамени. – На самом деле я уже вторую неделю экономил на питании, чтобы купить в «Книжном мире» серию треугольных марок «Птицы Африки».

– Ирина Анатольевна, это ваша халатность. Объявляю вам замечание!

– Признаю, сделаю выводы, – насупилась наша ни в чем не виноватая классная руководительница.

А Кузя потом рассказал, как это выглядело со стороны: я стоял, стоял, потом зашатался, выпустил из рук древко, тяжелое златотканое знамя хлопнулось в одну сторону, а мое тело в другую, навзничь: сначала о доски сцены гулко ударилась голова, а потом – каблуки ботинок. Зал утробно охнул, президиум бросился приводить меня в чувство, а старенький, глуховатый участник боев на Красной Пресне продолжал, ничего не замечая, бубнить с трибуны заранее написанный ему текст. Потом почти год я был тем самым Полуяковым, доходягой, который хлопнулся без сознания в День рождения пионерии…

…Моя у раковины руки, я успел разжевать мускатный орех, а сев за стол, так набил рот картошкой с салом, что чуть не задохнулся. Но мои опасения были напрасны: взрослые при виде ребенка, с аппетитом поглощающего еду, добреют и теряют бдительность. А если еще попросить добавки, то на какое-то время ты становишься для них пионером-героем. Пока Лида ходила на кухню за чайником, а Тимофеич доставал из шифоньера секретную манерку со спиртом, я стянул со стола пару кусков хлеба и колбасы, потом, после чая, сделал вид, будто у меня прихватило живот, помчался якобы в туалет, а сам сбегал на чердак, благополучно миновав пост бабки Эммы.

Сталин лежал на диване и курил, глядя в потолок.

– А чего так мало приволок?

– Больше не получилось.

– Ладно – сойдет.

– Может, тебе водички принести?

– Не дергайся, смотри, что я тут нашел! – И он показал мне початый пузырь красного портвейна, заткнутый пробкой, скрученной из газеты. – Хлебнешь?

– Ты что! Я и так чуть не засыпался…

– Мое дело предложить, твое – отказаться… – Он откупорил бутылку и сделал глоток. – Фу, клопомор, ёпт!

– Ну, и куда ты теперь?

– Не знаю… Утром позвоню тете Вере, чтобы за матерью присмотрела. А сам, может, в Обираловку к крестному махну, там отсижусь.

– Тебя же искать будут!

– Поищут и успокоятся. У них без меня дел много.

– А как же школа?

– В гробу я видел твою школу. Утром чайку горячего принеси!

…Когда я вернулся, родители уже укладывались спать.

– Ты чего так долго? – удивилась маман.

– Говорю, живот схватило…

– А тебя предупреждали: жуй! Глотаешь, как удав. Вот горе-то…

– Как там бабушка?

– Выздоравливает.

Я вынул из дивана спальные принадлежности, расстелил, незаметно взял из стола фонарик, чтобы под одеялом изучить книжку про Сезанна, однако Тимофеич был начеку:

– А вот это дудки! Опять проспишь в школу!

– Да, сынок, завтра мне надо на Шелепиху. Не знаю даже, как встану…

– Я тебя разбужу, – с игривой угрозой обещает отец.

– Ой! – воскликнула Лида.

– Что еще за «ой»?!

– Пузу контрольную забыла написать!

– Завтра наваляешь! Нашли выдвиженца на свою голову! Еще наплачетесь! – рявкнул отец.

Речь шла о Пете Компанюке, молодом дураковатом водителе автокара – посмешище всего завода. Петя имел два равноправных прозвища – Пузо и Просыдура. Однажды его как старательного и, главное, непьющего работягу отправили по бесплатной профкомовской путевке в зимний санаторий. Оттуда парень слал благодарственные письма в дирекцию и партком, обстоятельно сообщая, что кормят тут «от пуза», а еще прописали ему много полезных «просыдур». Послания ходили по рукам, и коллектив ухохатывался. Какому-то остряку пришло в голову двинуть малограмотного симпатягу по разнарядке на заочное отделение пищевого вуза. Двинули, а потом за голову схватились: учился-мучился вместо Пуза в итоге весь инженерно-технический корпус завода. Лиде, как парторгу, доставалось больше других. Это страшно злило отца, ведь до той поры он был единственным мужчиной, за которого маман писала контрольные. Тимофеичу пришлось поступить в техникум, чтобы догнать дипломированную жену.

– А тебе отдельное приглашение требуется? – рявкнул на меня отец.

Пришлось подчиниться. Обычно предки спокойно относятся к тому, что я допоздна читаю под одеялом, но иногда начинают нервничать, браниться, мол, я безответственно порчу смолоду свое зрение, отнимают у меня книжку и фонарик. Но моя дальнозоркость тут ни при чем, а психуют родители совсем по другой, хорошо известной причине, хотя они почему-то уверены, будто подростки не ведают, откуда берутся дети. Чукчи!

Некоторое время я лежал, накрывшись с головой, перебирая в памяти минувший день, все случившееся казалось нелепой и злой фантазией. Я иногда от скуки придумываю разные страшные истории. Но такое мне даже в голову не приходило! Теперь самое главное, чтобы Серый и Корень про меня ничего не сказали Антонову… Иначе…

– Сынок, как ты сказал новый фильм называется? – участливо спросила Лида.

Это проверка. В ответ – молчание. Зачем мучить предков? Им завтра на работу. Под мерный скрип родительской кровати я и уснул.