Чулан оказался комнаткой с небольшим квадратным окном, его-то я и умудрился разбить. Мой камень валялся тут же на цементном полу, а под ногами хрустели осколки. Заметать их не стали, сохраняя до приезда милиции как доказательство преступления. Из опустевшей рамы тянуло холодом. Сквозь узкую застекленную вставку над дверью проникал свет из коридора, и я смог осмотреть свою темницу. В левом углу с потолка свисали два старых нитяных чулка, набитых луковицами, некоторые успели прорасти, из прорех торчали острые зеленые перья. Под луком ссутулился мешок картошки. На стене, будто щиты в рыцарском замке, расположились таз, корыто и ребристая стиральная доска. Справа был устроен верстачок с тисками и круглым точильным камнем, его надо вращать с помощью боковой ручки, как у шарманки папы Карло. На полках в образцовом порядке лежали разные инструменты. На гвоздиках по ранжиру красовались, раскрыв стальные челюсти, плоскогубцы, клещи, пассатижи, кусачки, никелированный штангенциркуль. Сбоку стояла деревянная бочка в ржавых обручах, от нее исходил призывный аромат недавно заквашенной капусты. У меня потекли слюнки…

Под верстаком я заметил мышеловку, на деревянной дощечке распластался серый грызун, тугая пружина сработала как часы, и беднягу прихлопнула железная рамка. На мохнатой мордочке запеклась кровь, а в черных бусинках глаз застыло недоумение, ведь кубик сала, оставшийся целехоньким, так вкусно пах и манил…

Я подумал: если бы на земле царили великаны, вроде циклопов, а люди питались бы объедками и крошками со стола гигантов, без спросу проникая в жилища и кладовые, хозяева тоже, наверное, изобрели бы какие-нибудь гибельные «прихлопывалки» величиной с койку, а в качестве приманки могли служить сосиски, котлеты или ромовые бабы. Вообразив себя расплющенным смертоносной рамой размером с турник, я содрогнулся. По сути дела, меня угораздило попасться в самую настоящую «человеколовку», но только другой конструкции – длинная клетка с дверцей, открывающейся вовнутрь: залезть туда можно, а выйти никак нельзя. И случилось это, когда я пошел шляться со Сталиным по округе, ища приключений… Нашел на свою голову!

От безысходности я почувствовал слабость в коленях, сел на табурет рядом с верстаком, подобрал с пола злополучный камень, повертел в руках, тупо изучая виновника моих несчастий: он был цвета вареной сгущенки, продолговатый, неровный, с темными прожилками. Сверкач! Если отыскать еще один такой же и бить их друг о друга, полетят искры, особенно заметные в темноте, например в лабиринте плит, сложенных вдоль забора Хладокомбината, а в нос ударит едкий запах, как от бабахнутого пистона. С помощью таких «сверкачей» доисторические люди добывали огонь для нужд племени, а я погиб без возврата. «Скоро будет амнистия, но пощады не жди…» На роковой камень упала моя слеза, сначала одна, потом другая…

Все, что произойдет дальше, я представил себе так ярко, точно перед глазами в ускоренном темпе прокрутили цветной кинофильм. Скоро приедет Антонов, допросит, составит протокол и увезет в детскую комнату милиции, где меня поставят на учет, взяв, возможно, отпечатки пальцев. А это значит: еще один серьезный проступок, и я окажусь в колонии для малолеток. Сразу, за одно лишь разбитое окно, туда не отправят, лишь внесут в черный список. Но не это самое страшное, куда хуже другое: Лиду вызовут в милицию и отдадут меня под расписку, хорошо, если сегодня же вечером, а если только завтра… Маман будет сходить с ума, звонить в больницы: «К вам не поступал мальчик, четырнадцать лет, светленький, зовут Юра Полуяков, при нем были краски и кисточки…» – «Нет, не поступал…» И вдруг вызов в милицию! Примчавшись в отделение, она сначала не поверит, мол, мой сын не мог совершить такое, его с кем-то перепутали или оболгали, как Сашу Косарева, но ей предъявят неопровержимые улики, а также мое чистосердечное признание с личной подписью, которую я придумал совсем недавно, изнывая на уроке биологии, исчеркав всю промокашку. Осознав, наконец, что ее сын – хулиган, Лида сникнет и заплачет тоненьким голоском, как на похоронах Жоржика, комкая в руке платочек.

Но это только начало. О происшествии, конечно же, прознают в райкоме – доложат. Лиду вызовет самый главный секретарь. Я вообразил, как она в своем темно-синем костюме долго идет по бесконечной ковровой дорожке к большому двухтумбовому столу, тесно уставленному телефонами, и замирает, опустив голову со свежей завивкой. Начальник сначала будет долго сверлить ее взглядом, а потом, подобно беспощадному Пельше, потребует с таким же акцентом, как у Эммы Герхардовны:

– Товарищ Полуякова, поскольку вы не могли воспитать достойного сына, а вырастили погромщика и окновышибалу, вам нельзя впредь носить высокое звание коммуниста. Билет-т на стол-л!

И несчастная маман, обливаясь слезами, выложит свою красную книжицу, над которой всегда тряслась как ненормальная. Однажды я прибежал с улицы, где мы строили запруду, пытаясь остановить весенний ручей, и попросил десять копеек, чтобы купить у старьевщика сахарного петушка на палочке.

– Принеси кошелек из сумки! – сказала она, не отрываясь от штопки.

Я полез, наткнулся на корочки, раскрыл из любопытства и воскликнул:

– Ой, какая ты тут красивая!

– Где? – вскинулась она и побледнела от ужаса. – Что ты делаешь? Грязными руками! Немедленно положи на место!

А когда подрос Сашка-вредитель, начав лазать по шкафам, тумбочкам и карманам, она от греха подальше отнесла свое сокровище на завод и заперла в сейфе. Как-то Лида, проходя на совещание, предъявила милиционеру партбилет и сунула его не в сумочку, как обычно, а в делегатскую папку. Вернувшись домой, она стала вынимать конфеты «Трюфель», купленные в райкомовском буфете, и вдруг помертвела, осунулась, заметалась, как птица в клетке, схватилась за сердце:

– Миша, я, кажется, потеряла партбилет…

– Спокойно! Не верещать! Лучше вспомни, куда ты его положила? – спокойно спросил Тимофеич, не отводя глаз от телевизора, где шел бокс.

– В сумку, но там нет.

– Точно?

– Точно.

– Карманы проверь! – приказал отец, дернув головой от пропущенного боксером удара.

– Проверила. Там нет. Боже, мне конец!

– Вот и хорошо. Отдохнешь от общественной работы.

– Как ты можешь?! Я сейчас сознание потеряю.

– Не надо! Что у тебя еще было в руках?

– Ничего.

– Думай!

– Делегатская папка.

– Там смотрела?

– Нет…

– Проверь!

– Вот он! Слава тебе, господи! – заплакала от счастья секретарь партбюро Маргаринового завода. – Попрошу маму, чтоб свечку в церкви поставила…

– Эх ты, кулёма идейная!

Но даже если билет у нее не отберут, ограничившись строгим выговором, от обязанностей парторга после моей выходки Лиду точно освободят, чему отец в душе будет рад, хотя виду не подаст. Я давно заметил: его задевает, что жена слишком активная общественница да и по должности главней: она начальник майонезного цеха, а он всего-навсего сменный электрик. Возможно, поэтому после возвращения из милиции пороть он меня будет вполсилы… Впрочем, это все пустяки. Маленького Горького уж как лупцевали в детстве, а теперь его выпуклый профиль белеет над дверями нашей школы! Куда хуже разговоры и шепотки, а они сразу пойдут-поползут по общежитию. Вот, ставила своего Юрку в пример, мол, хорошист, председатель совета отряда, книжки с утра до вечера читает, красками рисует, а он обычным хулиганом оказался, стекла в школе побил… Особенно обрадуется старуха Комкова, ее Лида частенько на общей кухне стыдит за самогоноварение и обещает привлечь, та огрызается: по закону, квас варить не запрещено, а то, что он иной раз забродит на подоконнике, так дело житейское… Черугины, конечно, нам посочувствуют. А что толку?

Из разбитого окошка тянуло влажным холодом, я плотнее закутался в шарф и застегнул все пуговицы, потом встал, подошел к двери и приложил ухо: из комнат доносились голоса, там спорили, потом раздался звонок, и бывший директор долго говорил по телефону, но о чем, не разобрать. Наверное, обрисовывал ситуацию Антонову, а может, и Норкиной, ее наверняка уже поставили в известность. И совсем плохо, если на другом конце провода была Ирина Анатольевна. Я представил себя пылающее лицо моей потрясенной учительницы, зажмурился от ужаса и стыда, потом открыл глаза, подошел к верстаку, вставил мизинец в тиски и крутил вороток до тех пор, пока не почувствовал в сдавленном пальце такую боль, что на время забыл о своем позоре. На коже остались красные вмятины от насечки железных губ.

Морщась и дуя на палец, я вернулся на табурет и некоторое время сидел неподвижно, гоня прочь мысли о том, что может произойти, а возможно, уже и случилось в жестоком несправедливом мире там, за стенами моей темницы. Но черные фантазии, как неотвязные кусачие мухи, возвращались и жалили, жалили, жалили мою душу.

…Сначала Осотина, как и Лида, не поверит:

– Нет, Павел Назарович, вы что-то путаете! Этого не может быть, потому что не может быть никогда. Я знаю Юру с третьего класса. Он не мог, не мог этого сделать. Просто не мог!

– Он чистосердечно признался.

– Нет, я не верю…

– Полуяков сейчас у меня. Мы его задержали на месте преступления. Хотите, позову его к телефону? Он сам сейчас вам все расскажет.

– Нет-нет, не хочу…

А завтра я пойду в школу… Нет, не пойду… Заболею. Скажу, что меня продуло в чулане, опущу градусник в стакан с чаем, опыт такой есть. Лида не поверит, что у меня температура 41,7, а удостоверившись, выронит от ужаса стеклянную палочку из рук, и мы по всей комнате будем гоняться за юрким ртутным шариком. Ладно – заболел. Но сколько можно пролежать в постели? Неделю, максимум – две. Потом бери портфель и тащись на занятия. С каким лицом я появлюсь на пороге школы? На меня будут показывать пальцами, шептаться за спиной, а кто-то решится в глаза назвать вредителем, бандитом, даже плюнуть в лицо… Конечно, проще всего свесить на грудь буйную голову, упереть взгляд в землю, опустить плечи и брести, заранее соглашаясь с позором. Так в детском саду на пятидневке по утрам выходили из спальни сверстники, в очередной раз напрудившие в постели. Был у нас такой Миша Завьялов. Он всегда шел к умывальникам, не поднимая глаз, так как страдал всесторонним недержанием, и воспитательницы плакали, если его оставляли в саду с ночевкой.

Но что-то мне подсказывало: чем ничтожнее выглядишь, тем мощнее негодование окружающих. Коменданту общежития Колову заводоуправление выделило средства на ремонт второго этажа, а он, скрыв этот факт от жильцов, отремонтировал только свою комнату, даже паркет отциклевал и покрыл лаком, а оставшиеся деньги пропил. Когда выяснилась правда, его, конечно, с работы поперли, и я очень хорошо помню, как он покидал свой пост с двумя чемоданами нажитого добра. В кителе без погон, в синих галифе и хромовых сапогах, разжалованный комендант шел, высоко подняв голову, как на расстрел за правое дело, и на его лице была скорбная обида непонятого мученика. Соседи молча провожали его взглядами, но никто не бросил ему вслед ни единого упрека, хотя за спиной давно называли хапугой. Ладно, у меня еще есть время, чтобы решить, какой из двух обликов принять…

И вот я вхожу в школу… Все уже, конечно, знают, что я отчебучил. Мелюзга таращится на меня, как на сказочного злодея, сожравшего без соли Серую Шейку. Сверстники недоумевают: как мог такое учудить тот, кого им ставили в пример как хорошиста и общественника. А старшеклассники презрительно ухмыляются: мол, куда ты, недомерок, поперек батьки в пекло полез?! Это они, они на излете десятого года мучения-учения имеют право запустить бульник в окно опостылевшего храма зданий. А тебе, сопляк, еще рано! Анна Марковна и Клавдия Ксаверьевна встретят меня в вестибюле.

– Ну, Полуяков, порадовал, выкинул фортель! – скажет Норкина. – От кого от кого, а от тебя не ожидала! Как же ты дальше жить будешь?

– Наглец! – вострубит Иерихонская. – Ни капли совести. Вышагивает, будто городскую олимпиаду выиграл! Стыд и позор…

Я, конечно, сгорблюсь, опущу голову, как Миша Завьялов, и пройду в класс, провожаемый презрительными взглядами, и вот там, в кабинете литературы, начнется самое страшное. Со стены на меня будут мрачно смотреть классики, но особенно неприязненно драматург Островский в халате с меховым воротником. Ребята будут перешептываться и отводить глаза, а Ирина Анатольевна меня попросту не заметит. Нет у нее теперь такого ученика и никогда не было. Однажды в пятом классе меня достала Галушкина, сидевшая сзади, она постоянно переспрашивала, что сказала практикантка, а та говорила так тихо, словно, умирая, прощалась с близкими, склонившимися к ее изголовью. Если я не отзывался, Ритка меня щипала или тыкала карандашом в спину. Наконец терпение мое лопнуло, и я отмахнулся, не глядя, попав ей пятерней по лицу. Осотина сидела на последней парте и все видела. Неделю она смотрела на меня как на пустое место. Я весь извелся. Прошло еще пару дней, наконец она потребовала объяснений. Я стал оправдываться, мол, Ритка измучила, отвлекая от нового материала, я просто отмахнулся, случайно задел…

– Это не объяснение, а детский лепет на лужайке! – медленно произнесла Ирина Анатольевна, пронзая меня своими глазами, обычно карими, но в тот момент почерневшими от негодования. – Ты ударил девочку, женщину, будущую мать! Понимаешь? Не важно, как это вышло. Это недопустимо ни при каких обстоятельствах. Исключено! Ausgeschlossen! Если подобное повторится, между нами чемодан и рваная шляпа! Иди!

После этого она была со мной холодна почти целый месяц, отдавая явное предпочтение Андрюхе Калгашникову, я страдал, а он упивался свалившимся на него вниманием классной руководительницы, потом учительница все-таки потеплела ко мне, и я снова стал ее любимым учеником.

Но в этот раз все будет по-другому. Когда я появлюсь на пороге, она посмотрит сквозь меня, будто я человек-невидимка, и останется понуро пройти на свое место, ловя на себе диковатые взгляды одноклассников. Я даже могу сказать, кто как на меня посмотрит. Кузя и Воропай будут, наверное, вздыхать и сочувствовать, искренне недоумевая, почему их почти образцовый друг вляпался в такую идиотскую историю.

Калгаш за равнодушным выражением лица попытается скрыть радость, что теперь уж точно станет любимым учеником Ирины Анатольевны вместо меня, о чем он давно мечтает, злясь и ревнуя, словно я отбил у него девчонку. Колька Виноград, помешавшийся на индейцах, будет сидеть с неподвижным лицом, как Великий вождь на совете старейшин, но юркие глаза выдадут тайное торжество: наконец-то этот выскочка, опережающий его во всем, кроме физкультуры, этот Полуяков, поехавший вместо него в Волхов и Ленинград, угодил в такую задницу, что любо-дорого посмотреть…

Чук и Гук, когда я войду в класс, едва ли поднимут головы от своего чертежа, они настолько увлечены идеей вечного двигателя, вычитанной в журнале «Техника – молодежи», что окружающий мир, включая школьную программу, их почти не волнует. Соловьев и Ванзевей, завидев меня, перемигнутся, ухмыляясь… Они уверены: уж если кто и мог побить в школе окна, так это только они – «два молодца из ларца», просто у них пока руки не дошли. А если бы дошли, скажем, после сливового китайского вина, никто никогда бы их не поймал! И раз уж тебя, дурака, застукали и повязали, значит, ты, козел, отдувайся теперь по полной программе, а мы поглядим, чем все кончится. Как посмотрит на меня после всего случившегося Витька Расходенков, мне, в сущности, наплевать…

Другое дело – наши девчонки, они жалостливые, особенно, как ни странно, те, у кого «ни кожи, ни рожи», хотя вроде должно быть наоборот: от человека с неказистой внешностью ждешь мстительного злорадства, а вот поди ж ты… Я иногда думаю: ну, разве трудно природе всех девчонок наделить красотой и грацией, как Шуру и Ирму? Или хотя бы изюминкой. Ан нет, вредничает мать-природа. Экономит, что ли? С другой стороны, наши советские фабрики тоже обязаны выпускать исключительно качественные товары, и ведь могут, если на экспорт. Тогда откуда берутся второй и даже третий сорта, которые пылятся потом на полках уцененного барахла? Однажды я спросил Лиду:

– А куда это потом все девается?

– Рано или поздно кто-то покупает.

– А если – нет?

– Списывают с баланса, как утратившее товарный вид, и сдают в утиль.

– А почему не раздают бедным?

– Потому что у нас нет бедных.

– А нищие у метро?

– Это попрошайки, некоторые богаче космонавтов. В «Правде» фельетон был – «Подайте на новую “Волгу”»!

Так вот, если посмотреть на наших девчонок, некоторым из них на роду написано томиться на полках уцененных невест, а потом быть списанными в утиль. Например, маленькая, как цирковая лилипутка, Ленка Бондарева. Да ее просто никто не заметит, так и будет всю жизнь крутиться под ногами. А толстая и нескладная Ирка Родиолова? Куда ее девать? Щеки покрыты рытвинами, в детстве она, бедняжка, переболела настоящей оспой, я-то отделался прививкой и большой болячкой с черной чесучей корочкой на плече. Эх, Ирка, Ирка… А длинноносая Валька Козлова, изнуренная учебой до такой степени, что ее лицо стало серым, как осиное гнездо, а в глазах смертная тоска. С ней что делать? Но именно дурнушки почему-то сердобольны и сострадательны, они будут смотреть на меня с сочувствием. Я уверен…

Дина Гапоненко… На ее личике, похожем на фарфоровую Чио-Чио-сан, что стоит с веером на буфете у Черугиных, будут, уверен, бороться два чувства – жалость и нетерпение. Как только кончатся уроки, она полетит в Измайлово, чтобы, захлебываясь, рассказать Шуре о невероятном событии: «Представь, твой Полуяков бил в школе окна!» Она так и скажет: «Твой Полуяков». И моя бывшая одноклассница, подражая матери, возьмет в руки мельницу, покрутит ручку, треща зернами, потом заварит свежемолотый кофе, разольет из латунной турки в маленькие чашечки, и подружки станут, как взрослые, смаковать напиток, рассуждая о причинах моего безумного поступка.

– Но почему, зачем? – будет недоумевать Шура, волнуясь, возможно, даже закурит, стырив у матери тонкую длинную «Фемину» с золотым ободком. Динка, уверен, последует ее примеру, она только прикидывается образцовой тихоней.

– Это он из-за тебя с ума сходит! – скажет она, выпуская тонкую струйку. – Ты же переехала, и он страдает…

– Бедненький, – вздохнет Шура, не удержавшись от самодовольной улыбки, которую тут же переделает в грустную. – Привези его ко мне…

Ну, Ритка Обиход, поглощенная свой подозрительной дружбой с Ванзевеем, посмотрит на меня с ревнивым недоумением, она-то была уверена, что самый отчаянный парень в классе – это ее китайский Леша. Ан нет! Фиг вам! Есть кое-кто поотчаянней!

Да и какое, в сущности, имеет значение, кто как на меня посмотрит! Дело в другом. Вот пройду я сквозь эти взгляды, как сквозь терновый куст, сяду на свое место, и Сталин, обдав меня прогорклым табачищем, тихо спросит:

– Что ж ты так фраернулся?

– Там сетку наварили.

– А-а-а… Долго трясли?

– Долго.

– Кололи?

– Еще как!

– Не дай боже́ ты нас заложил!

– За кого ты меня принимаешь?!

– Смотри, стукачи долго не живут… А почему отпустили?

– Антонов приехал, составил протокол…

– Про Плешь не спрашивал?

– Спрашивал.

– А ты что?

– Сказал, что ничего не знаю, не видел…

– Правильно! Пацаны переживали, что ссучишься. Антонов давно на них зуб точит. Ты надежный пацан! Вечером отметим, у меня на кармане пятерик.

Я закрыл лицо ладонями и заплакал.