Выждав минут пять, я осторожно выглянул из-за камня, вышел из своего убежища и осмотрел место преступления, очевидцем которого невольно стал. В памяти тут же всплыл итальянский фильм «Прятки», который я смотрел недавно в «Радуге», на Бауманской, напротив Детского кукольного театра. Там мальчик Тото, играя в какую-то заграничную разновидность наших казаков-разбойников, увидел из засады, как злодеи застрелили человека, и стал единственным свидетелем. О происшествии он рассказал только своему лучшему другу Пепе, а тот проболтался отцу. «О, это проделки мафии!» – воскликнул папаша, воздев руки, и куда-то убежал. С этого момента за бедным Тото начали охотиться злобные бандиты, чтобы заставить ребенка замолчать навсегда! Но смелый подросток, проявив чудеса отваги и находчивости, избежал лютой смерти, выследил и опознал громил, дав показания на суде. А главарем и организатором убийства оказался его родной дядя Тинто божий одуванчик, каждое утро кормивший на площади голубей и угощавший нищих детей конфетами.

От многострадальной «соньки» осталась груда пластмассовых осколков, искореженные металлические панели, обломки платы, усеянной цилиндриками разной величины, и какой-то помятый механизм, еще вздрагивавший, словно сердце, вынутое из груди. Удар был такой силы, что одна из катушек улетела в кусты, повиснув на магнитофонной ленте, запутавшейся в ветвях. Неподалеку на земле валялась лазурная босоножка. Забыв про лобана, я запихал находку в садок, схватил в охапку свои вещи и помчался домой, чтобы рассказать об увиденном, но вовремя сообразил: мои-то еще не вернулись с моря, а ждать нельзя, возможно, судьба несчастной троицы висит на волоске и счет идет на минуты.

Оставалось идти на Ардавасов пляж. Я заранее вжал голову в плечи и надвинул картуз на самый нос, готовясь снести насмешки, улюлюканья, унижения ради спасения людей. Однако пробираясь между голыми телами, разлегшимися на гальке, переступая через раскинутые руки и ноги, я с облегчением обнаружил, что никто меня не узнает, не ржет как сивый мерин, не восклицает с издевкой:

– Ба! Да это же наш вчерашний ныряло-мученик, из-за которого все на рогах стояли!

Нет, меня не замечали, люди были настолько погружены в главное дело своей жизни – отдых, что на окружающий мир почти не обращали внимания. Пижон в леопардовых плавках охмурял своей бронзовой мускулатурой новенькую курортницу с бледной пупырчатой кожей, такая бывает у магазинных кур за рубль тридцать. Знакомая бабушка тащила к воде своего внучка, которому явно приспичило пи-пи. Толстый дядька с пупком, выпирающим, как обрубок, жадно ел, попеременно откусывая то от буханки, то от батона любительской колбасы. Жена предлагала ему сделать бутерброд, но он отвечал, мол, так вкуснее. И только когда я чуть не снес ногой фигурки с маленькой шахматной доски, на меня обратили внимание:

– Поосторожнее, юноша, у нас эндшпиль!

Узнал меня только дядя Ардавас, сидевший, как обычно, на корме своей лодки, но он лишь покачал головой и вздохнул. Никого из нашей ватаги я поблизости не заметил, значит, наказание за вчерашнее позорное малодушие откладывалось.

Батурины с Лиской играли в подкидного дурака. Колоды с открытым козырем уже не было, вверх рубашками внахлест лежали отыгранные карты, и кон шел к концу. Судя по выражению лиц, удача, как всегда, сопутствовала тете Вале.

– Поймал чего-нибудь? – без интереса спросила «сержант Лидка», выкладывая перед Башашкиным две черные семерки.

– Резинка порвалась, – ответил я, решив не рассказывать про огромного лобана, все равно никто не поверит. – Пойдем, окунемся!

– От этого дети бывают! – загадочно пошутил дядя Юра, отбиваясь девяткой и десяткой. – Дай доиграть.

– Хватит чепуху-то при детях молоть! – рассердилась Батурина и подкинула ему до кучи девятку червей. – В карты лучше смотри, остряк-самоучка!

– Садись, Пцыроха, сейчас закончим, а потом двое на двое сыграем. – Он стегнул валетом, тут же получив до кучи еще двух «мальчиков».

– Быть тебе дураком! – пообещала ему жена.

– Эх, не везет в картах – повезет в любви! – воскликнул Башашкин, отразив подкидную атаку дамой и королем. – Бито?

– А вот и нет! – хихикнула Лиска и, опередив тетю Валю, бросила на покрывало бубновую десятку.

– Стой! Забери! – дернулась Батурина.

– Карте – место! Эх, не было козырей и это не козырь! – хохотнув, дядя Юра хлестнул по десятке бубновым валетом и, торжествуя, показал пустые руки. – Я вышел!

– Ты ж ему влистила, коза! – упрекнула она. – Теперь держись! – И зашла с двух дам – трефовой и козырной.

Отбиваться бедняжке было нечем, и вскоре тетя Валя тоже пошевелила пустыми пальцами, показывая, что вышла из игры.

– У дурака полна рука! – констатировал Башашкин, вставая. – Ну что, племяш, на перегонки?

– Угу! – Я вспомнил кино про разведчиков, там секретной информацией они обменивались во время заплыва подальше от берега и чужих глаз.

Барабанщик вскочил на ноги, сделал руками несколько физкультурных рывков и втянул живот, отчего тот не уменьшился, а лишь изменил форму. Прикинув, где барахтается поменьше народу, дядя Юра разбежался и обрушился в Черное море. Он шел тяжелым брассом, то исчезая в воде, то вновь появляясь на поверхности. Поначалу я едва поспевал за ним торопливыми саженками, но потом обогнал и первым ухватился за красный буек, плясавший на волнах.

– Ну и что стряслось? – спросил он, отдышавшись.

– А как ты догадался?

– Если бы ничего не случилось, ты после вчерашнего сюда бы не сунулся. Не бойся, пацаны тебя не тронут. Я с ними поговорил. Или тронули все-таки?

– Нет… Не в этом дело… Мурман увез Добрюху и сестер Бэрри.

– Что значит – увез? – нахмурился Башашкин. – Куда? На чём?

– На «Волге» и на газике.

– Откуда увез?

– С Голого пляжа.

– И что с того?

– Ты не понял, он их похитил!

– С чего ты взял? Начитался про женскую честь? Может, он их кататься повез? – усмехнулся Батурин, но глаза у него были испуганные.

– Когда приглашают прокатиться, в машину насильно не заталкивают и не бьют. Знаешь, как ему навешали!

– Давно?

– Полчаса. Надо в милицию!

– Ты ничего не видел, понял? С Мурманом народу много было?

– Четверо.

– Дела-а!

– Надо в милицию! – повторил я, чувствуя себя бесстрашным Тото.

– Какая милиция! Сами разберутся. Здесь, Тупася, нет советской власти. У Мурмана всё схвачено и оплачено, тут все родственники и кунаки. Лучше в их дела не соваться. Ты точно никому об этом не говорил?

– Нет.

– Ни слова! Тут длинные языки быстро укорачивают. Тебя там никто не заметил?

– Нет.

– А из своих вещей ты ничего на берегу не оставил?

– Нет. Наоборот.

– А именно?

– Я с собой Иннину босоножку захватил, она потеряла, когда их…

– Зря! Никому не показывай. Возвращаемся. Я ничего не слышал. Ты ничего не видел. Ясно?

– Ясно. Но…

– Никаких но!

– А если их убьют?

– Типун тебе на язык! Надо вызывать Сандро. Только он может отговорить Мурмана.

Мы поплыли назад. Я взял немного левее, ближе к злополучному волнорезу и нырнул: даже без маски было видно, что на месте дыры, куда я вчера забрался навстречу своему позору, теперь свежая кладка камней, еще не обросших зеленым бархатом и бурыми водорослями. Различил я даже рифленые прутки арматуры. Расплывчатые силуэты карагёзов толпились возле неизвестно откуда взявшейся стены, любопытные карасики обсуждали, наверное, возмутительное новшество. Когда мы вышли на берег, дядя Юра стал энергично вытираться полотенцем, и я, глядя на него, тоже.

– Вы куда это? – подозрительно спросила тетя Валя.

– По делам… Надо… Тут недалеко.

– Что случилось?

– Ничего особенного. Вы пока полежите, перекиньтесь в картишки, может, Лиска отыграется… – заюлил Башашкин.

– Какие у тебя на отдыхе дела? – изумилась Батурина. – Или снова за старое?! В реанимацию захотел? Обо мне подумал?

– Нет, Валюша, тут совсем другое. Потом расскажу…

– Нет, сейчас!

Дядя Юра бросил на меня смущенный взгляд, мол, влипли мы с тобой, племяш, но лучше, наверное, поделиться тайной со своей законной половиной, чем рисковать миром и покоем в семье. Я в ответ незаметно кивнул, мол, все понимаю и согласен с таким решением: деваться некуда. Еще были свежи в памяти жуткие скандалы времен его пьяных загулов, когда бедная тетя Валя, опасаясь буйной хмельной ревности мужа, пряталась по соседям, даже скрывалась у нас в общежитии. «Неторпедированный» дядя Юра с проклятиями ломился к нам в дверь, навстречу ему выходил Тимофеич с манеркой чистого спирта и двумя гранеными стаканами, они удалялись во двор, «под грибок», для серьезного мужского разговора, во время которого бузотер ослабевал, засыпая богатырским сном, и его укладывали где придется. Но утром военный барабанщик вскакивал, умывался и бежал на развод, даже если с похмелья путал кокарду с пряжкой. Дисциплина есть дисциплина. Теперь он изменился до неузнаваемости – другой человек. Однако потрясения прошлого не прошли даром, а добил тетю Валю ужасный случай. Как-то она поздно возвращалась с работы, срочно допечатывала квартальный отчет Главторфа, но в пьяной фантазии Башашкина сверхурочное задание преобразилось в шуры-муры с начальником Гурко, в итоге Малый и Большой Комсомольские переулки до улицы Богдана Хмельницкого оказались усеяны тетиными вещами, выброшенными в окно с третьего этажа. На асфальте валялись пальто, платья, шляпки, перчатки, жакеты, белье, чулки, тюбики помады, похожие на отстрелянные гильзы… Мы в ту ночь гостили напротив, у бабушки Ани, так как в общежитии у нас морили клопов и надо было проветрить помещение. Лиду и отца срочно вызвали собирать выброшенное добро, я увязался с ними. О, эта картина до сих пор стоит у меня перед глазами! От страшного потрясения бережливая до скаредности Батурина поседела за одну ночь и попала в больницу с нервным срывом. С тех пор она красит голову хной и время от времени пьет таблетки, становясь улыбчивой и отрешенной. Башашкин же, начав новую жизнь, не любит, когда ему напоминают о прежних пьяных выкрутасах, и всякий раз делает такое лицо, словно его путают с кем-то другим.

Итак, он присел рядом с женой на корточки и, отведя прядь, жарко зашептал ей в ухо, которое, как мне показалось, даже слегка шевельнулось, вроде радара, чтобы не упустить ни словечка из секретной информации.

– Где больше двух, там говорят вслух! – возмутилась Лиска.

– Мала еще! – цыкнула на нее Батурина.

По мере того как жуткая новость вливалась в слуховой канал тети Вали, ее глаза увеличивались, а рот открывался все шире, и вскоре там можно было сосчитать все пломбы и коронки.

– Кошмар!

– Никому!

– Могила!

Мы быстро собрали сумку и двинулись домой. Лиска и я немного отстали, наткнувшись на Фетюка, с отрешенным видом бродившего по пляжу, явно высматривая бесхозные вещички. Губы у Степки были разбиты всмятку и запеклись коричневой коркой. На меня он глянул с презрением, а я равнодушно отвернулся. «Сержант Лидка» с ним немного пококетничала, и мы бросились догонять своих. По дороге будущая артистка ныла и канючила, упрекая нас, москвичей, в заносчивой скрытности и напоминая, как самоотверженно носила мне на второй этаж жратву, когда я лежал пластом с обгоревшей спиной. Я рассудил так: если Башашкин сразу выдал мой секрет тете Вале, то почему я не могу поделиться своими личными наблюдениями с этой занудой, лишь бы отстала.

– Да ты что! – Она аж порозовела от приобщения к тайне. – Я так и знала! Он их прирежет!

Догнав Батуриных, мы увидели на насыпи среди железнодорожных рабочих Диккенса, он орудовал все тем же огромным гаечным ключом, и, посовещавшись, пришли к выводу, что ему надо сообщить о случившемся, так как похищены не посторонние лица, а курортники, снимающие койки у его снохи, а значит, в случае чего и ему придется отвечать по закону.

– У невестки, – поправила тетя Валя.

– Какая теперь разница! – махнул рукой Башашкин. – А он ей тогда кто?

– Деверь.

– Как ты все это помнишь!

Мы отозвали Тиграна в сторону и, понизив голос, поведали ему о несчастье, причем детали похищения красочнее всех описывала Лиска, мне даже стало досадно, ведь можно подумать, это она, а не я, подсмотрела преступление, рискуя жизнью. Пришлось, чтобы восстановить справедливость, вынуть из мешка и предъявить Иннину босоножку. У деверя от ужаса бакенбарды встали веером, он даже понюхал плетеную туфельку, словно собирался взять след. И вот уже впятером мы помчались на улицу Орджоникидзе. Впереди несся, прихватив свой тяжеленный инструмент, Диккенс, которого в этой истории, по-моему, больше всего грела возможность по уважительной причине вновь предстать как ни в чем не бывало перед казачкой, поставившей вроде бы точку в их отношениях ударом медного таза по голове.

Под виноградным навесом Машико, Нинон и Карина утешали Давида, узнавшего об отъезде Нелли. Он был так растерян, словно обнаружил на месте своего продмага котлован с лягушками. Губы дрожали. В воздухе пахло коньяком и валерьянкой. Казачка в момент нашего появления горячо объясняла ему: если он хочет иметь гарем, то лучше переехать в Среднюю Азию, а здесь, у нас, мужику по закону полагается только одна баба. Надо выбирать! Видимо, в наших лицах было что-то необычное, зловещее, поэтому Нинон сразу замолкла, все трое с тревогой уставились на нас, и только несчастный завмаг смотрел в пространство зрачками, неподвижными, как шляпки вбитых гвоздей. Башашкин толкнул меня в бок, и я молча выложил на стол все, что осталось от бедной Инны.

– Мурман? – дрожащим голосом спросила Машико и приготовилась заплакать. – Я же их предупреждала…

– А шлёпку где нашли? – уточнила Нинон.

– На Голом пляже, – выпалила осведомленная Лиска. – Их избили и увезли на двух «Волгах»!

– На «Волге» и газике, – скромно поправил я. – Надо в милицию заявить!

– Ну какая милиция, Юрастый, – вздохнула казачка. – Жаль, конечно, Агеича, хороший был дядька, добрый…

– Да, таких квартирантов теперь днем с огнем не сыщешь, – согласилась вдова, сняла свои толстенные очки и вытерла слезы концом черного платочка.

– Сестры Бэрри – тоже неплохие девушки, – добавила тетя Валя. – Шалопутные, но это по молодости. Им бы еще жить да детишек рожать…

– А их-то за что? – горестно воскликнула сердобольная Карина.

– Они свидетельницы, – вздохнул Башашкин. – Куда ж их теперь девать?

– Говорила я этим дурехам, если с Мурманом спутались, хвостом уж не вертите! Сидите смирно. Он же от ревности бешеный, я знаю… – вздохнула Машико.

– А что с магнитофоном? – деловито спросил Мишаня, он подкрался и слушал наш разговор.

– Его больше нет, – скорбно ответил я, – разбили вдребезги, всё в разные стороны разлетелось…

– Неужели ничего нельзя сделать? Это же зверство, средневековье! – всхлипнула Карина. – Закончу училище и в Россию уеду. Не буду я тут жить, не буду!

– Сначала закончи!

– Я с ним поговорю… – вдруг тихо и мужественно произнес Диккенс, молчавший до сих пор.

– Сиди уж, витязь в козлиной шкуре! – нахмурилась Нинон. – Сам хочешь без башки остаться?

– Тигран, не дури! – поддержала Машико.

– С каких это пор, Нина Егоровна, вас стала беспокоить моя голова? – гордо спросил смельчак, и все посмотрели на шишку, синевшую на его загорелом лбу.

– А если собрать и склеить? – спросил Мишаня с набитым ртом.

– Ты что жуешь, поганец? – воскликнула его мать.

– Сулугуни.

– С ума сошел! Я же Агеичу купила! – ахнула она.

– Ему теперь не надо… – рассудительно ответил обжора.

Потом все вместе инструктировали Диккенса, что и как следует говорить Мурману, если, конечно, похищенные еще живы. Добрюха – надо обязательно сказать – большой человек в Москве, и его исчезновением может заняться КГБ, а с этой организацией шутки плохи. Тут никакое родство с Гурамом не прокатит.

– Не смешите мои тапочки! Мурман не дурак, – усомнилась Нинон. – Большие люди на Госдаче отдыхают, а не в частном секторе. Они совсем другие. Я-то знаю, видела, я за ними грязь вожу…

– Может, намекнуть Мурману, что кто-то видел, как он увозил Агеича и девушек? – предположила Машико.

– Кто видел? Зачем? – Я похолодел, вспомнив злоключения мальчика Тото.

– Нельзя про это, докопаются, узнают… – отвергла предложение тетя Валя. – Я перед сестрой за Юрку отвечаю! Ни слова!

У меня отлегло от сердца.

– Ты вот что, Тиграша, скажи ему, – посветлела лицом вдова, – что у них ничего такого не было, просто по-соседски время проводили, дурачились – курорт как-никак. Я могу подтвердить, что сестры заманали всех, спрашивали, когда Мурман вернется, когда прилетит?

– Ага, на крыльях любви. Дурак он, что ли? – усмехнулся Башашкин. – Зачем тогда они на Голый пляж поперлись? Как они там загорали – в приличном виде?

– В приличном, – кивнул я. – Только Римма без лифчика…

– Ну вот вам!

Поняв, что никаких путных советов от нас не дождешься, Диккенс встал, положил на плечо гаечный ключ и твердо сказал:

– Ладно, на месте соображу. Семь бед – один ответ!

– Переоденься, черт немытый, забыл, к кому идешь?! – покачала головой Нинон. – И железяку свою брось от греха подальше!

– Как скажете, Нина Егоровна!

– Ладно, пошли провожу тебя, лешего, заодно в больницу с почты позвоню: пусть Пахан приезжает. Они с Мурманом когда-то корешами были, может, уговорит его, если не поздно. Ох, боюсь, он этих сестер Бэрри своим башибузукам подложит для науки. Не дай бог! Босоножку-то спрячьте, а лучше выкиньте – к чертям собачьим.

– Я тоже пойду… – очнулся Давид. – Не помню, закрыл лавку или нет… – Он встал, пошатываясь.

– Смотри, влюбленный пингвин, вынесут у тебя весь товар – не расплатишься! – предостерег Башашкин.