Минут через пять раздалась команда: «Убирай рожу!», и в просвет полилось густое подсолнечное масло, шибающее жареными семечками. Я подставил руки и обмазался, как мог, с ног до головы, потом просунул в щель губы, набрал в легкие воздуха под завязку и, понимая, что это мой последний шанс, ринулся в проход, со всех сил оттолкнувшись ногами от боковой стены. Шершавые блоки стали скользкими, и я сам не заметил, как единым духом просвистал два поворота и, устремившись в свету, выскочил из «ныра» в точности как и обещала мудрая армянка.

Мое появление на поверхности воды сопровождалось громогласным «ура!». Вынырнув и разлепив глаза, измученные соленой водой, я сначала ослеп от яркого солнца. Всё застилала синяя клубящаяся тьма с огненной каймой, потом мне удалось различить темные силуэты, а когда я окончательно прозрел, то просто обалдел от невиданного скопления народа, толпящегося на волнорезе и вокруг. Наверное, отдыхающие сбежались со всего побережья от Гагр до Сухуми. На меня показывали пальцами, смеялись, что-то весело говорили друг другу, я узнавал голоса, доносившиеся ко мне в подводную темницу, и мог теперь рассмотреть этих заботливых людей. Краснолицый, коротко стриженный дядька в плавках защитного цвета рокотал голосом «майора»:

– Ну что, диверсант-подводник, три наряда вне очереди! Такую кашу заварил!

– Не трогайте ребенка, у него сейчас депрессивный шок! – укоряла его маленькая кудрявая дама со строгим врачебным лицом.

– Эх, елки-моталки, а я уже и кран нашел! – со знакомой хрипотцой сокрушался жилистый дядька с синим профилем Сталина на груди.

В толпе я не сразу заметил тетю Валю, на ее осунувшемся лице было плакатными буквами написано: «Больше мы тебя, паршивца, с собой никогда никуда не возьмем!» Рядом с ней стоял насупленный Башашкин, постукивая костяшками кулака в ладонь, он делал так только в минуты крайнего раздражения. Узнал я, конечно, и мою спасительницу бабушку Асмик, похожую на колдунью из «Копий царя Соломона», скукоженную старуху с черными усами и головой, напоминающей наполовину облетевший одуванчик. Она добродушно грозила мне скрюченным пальцем. Наши ребята во главе с Ихтиандром смотрели на меня с откровенным презрением. А мой друг крутил пальцем у виска. Гога, гнусно улыбаясь, что-то шептал на ухо Зое, и она брезгливо кивала. Только в лице ткачихи можно было заметить что-то вроде извиняющего сочувствия.

Нащупав ногами дно, я медленно выбрел из воды. Батурины тем временем спустились с волнореза и ждали на берегу. Мне вдруг захотелось повернуть назад, саженками доплыть до «ныра», ввинтиться в лабиринт, забраться в куб и остаться там навсегда. Живите сами в этом злобном неблагодарном мире! Но я все-таки вышел на бугристую сушу и остановился, понурив голову.

– Больше никогда… – только и смогла вымолвить тетя Валя, дыша на меня валидолом.

– Ну и не надо, ну и пожалуйста… – грубо огрызнулся я вместо того, чтобы прилюдно признать свою страшную вину, и двинулся куда глаза глядят.

– Ах ты, ах ты! Тупася! – возмутился Башашкин и дал мне вдогон такого сокрушительного пинка, что я носом зарылся в гальку.

Народ ахнул, сочувствуя. Методистка, мощная женщина, похожая на толкательницу ядра Тамару Пресс, затрубила что-то насчет непедагогичных мер воздействия:

– Безобразие! Детей бить нельзя!

– А Макаренко бил! – возразил кто-то и предложил добавить мне для науки.

Потрясенный жестокостью Батурина, я, мертвея от обиды и оскорбившись на всю жизнь, встал сначала на четвереньки, чтобы подняться, но тут с лаем подскочил Рекс. То ли он понял воспитательный пендель как сигнал к нападению, то ли, увидев меня на карачках, признал своей четвероногой ровней и решил поиграть, – понятия не имею… Пусть академик Павлов разбирается! Короче, проклятый пес прыгал вокруг, припадая на передние лапы, толкая меня мокрым носом и не давая подняться. Наверное, со стороны это выглядело уморительно, наверное… Раздался разноголосый смех, басовитый мужской, визгливый женский, заливистый детский. Но я, оглянувшись, видел только Зою, она хохотала, скаля чистые зубы и откидывая в изнеможении голову, а Немец приобнял студентку за плечи и шептал ей что-то, почти всунув мокрые губы в ухо. И еще я заметил: у нее на груди, утопая в ложбинке, висела моя наградная клешня.

Оттолкнув пса и вскочив на ноги, я под улюлюканье помчался прочь и бежал так быстро, что встречный ветер срывал с моего лица и уносил горючие слезы. Остановился я лишь на футбольном поле и спрятался в траншее, которую солдаты перед отъездом до конца почему-то не зарыли, оставив метров пять. Я устроился на сухом дне, подложив картонную коробку из-под армейских консервов. Сидеть на жесткой сухой земле было больно – ныл ушибленный копчик. Скользкое от масла тело пахло жареными семечками. Жизнь после всего случившегося казалась бессмысленной и безысходной, а в голове, раня мозг, крутился любимый анекдот дяди Сандро про мальчика, он громко пукнул на свадьбе старшего брата и от позора бежал с Кавказа, из родного дома, в Москву, выучился, стал большим человеком, орденоносцем, вышел на пенсию и решил перед смертью навестить места детства, приехал, сошел с поезда и начал объяснять таксисту, куда его отвезти, а тот ответил: «Вай, понял, кацо, знаю, это та самая деревня, где пятьдесят лет назад один пацан бзднул на свадьбе старшего брата!»

Так же будет и со мной: для обитателей Нового Афона и для Зои я навсегда останусь смехотворным московским Тупасей, который позорно струсил, не выдержав испытухи, получил при всех пинком под зад, да еще подвергся издевательствам со стороны дурной псины. Я вновь увидел перед собой хохочущий оскал попутчицы, возненавидел ее до конца дней своих, зарыдал в голос и плакал, пока не отрубился. Мой сон был безлик и страшен, как темный грохочущий перегон в метро.

Очнулся я, когда солнце клонилось к закату, а деревья отбрасывали долгие синие тени. У калитки меня встретил Рекс, он как ни в чем ни бывало лизал мне руки и от избытка дружелюбия так молотил хвостом, что сбивал с нижних веток лаврушку. В летней кухне у керосинки хлопотала Нинон, а на ступеньках избушки сидели, тихо разговаривая между собой, грустная глазастая женщина в черном и Неля, надевшая зачем-то свой самый яркий халатик. У незнакомки был странный вид, казалось, она засунула себе под траурное платье большой арбуз, да еще придерживала его, оберегая, осторожными подрагивающими руками. Лида делала так же, когда носила в животе вредителя Сашку, и постоянно жаловалась, что тот внутри ворочается, брыкаясь, в отличие от меня, сидевшего в свое время так тихо, что мнительная маман без конца бегала в женскую консультацию, где ее всякий раз убеждали, мол, плод жив-здоров, развивается нормально, просто деликатный вам, девушка, зародыш попался. Она ненадолго успокаивалась, но через пару дней снова мчалась к врачам. Отец, которого Лида таскала с собой к докторам для надежности, разозлился и сказал, что в войну паникеров расстреливали на месте. Так и есть, необоримые приступы паники, помешавшие мне с честью выдержать испытуху, я унаследовал от маман. Но она-то женщина, а я-то мужчина…

Неля и незнакомка тихо, но сурово разговаривали, глядя в разные стороны, словно играли в гляделки наоборот. Мой приход обеих явно смутил.

– Явился – не запылился! – всплеснула руками казачка. – Ты где шлялся?

– Гулял. А где все?

– Тебя, дурака, ищут! Ну, ты отчудил, ну, ты отчубучил! Как спина?

– Нормально.

– А чего за поясницу держишься?

– Копчик ушиб.

– С этим надо поосторожнее – могут ноги отняться. У нас в станице один так вот потом всю жизнь на костылях ковылял. А чего на животе ссадина? Повернись! И спина разодрана! Ой ты господи, погоди, дай прижгу.

В воздухе запахло йодом, и едкая спасительная боль на несколько минут отвлекла меня от муторного отчаяния.

– Есть будешь?

– Не хочу.

– Тогда иди-ка полежи, не мешай людям! – Она кивнула на женщин.

– А кто это?

– Много будешь знать – скоро состаришься.

Я поднялся в комнату и лег, уткнувшись носом в подушку. Попытался читать «Женскую честь» – не пошло. Герои симпатичные, правильные, но говорят как неживые:

«Ну как же, милая! Я тебя вызову на соцсоревнование. Если ты выйдешь на первое место, постараюсь перегнать. Но все равно мы первенство никому не отдадим, пусть оно останется в нашем доме…»

Мне вдруг показалось, что боль от копчика уже распространилась на ноги и они постепенно немеют. Вот и хорошо! Вот и ладно… Обождите! Погляжу я на Башашкина, когда он узнает, что из-за его пенделя племянника парализовало. Утром меня позовут на завтрак, я откажусь, все подумают – капризы, прикрикнут, я покорно встану и сразу упаду на пол. Сначала решат, просто дурачусь, потом забеспокоятся, вызовут неотложку, и седой врач с грузинским акцентом тихо констатирует, ощупав мои холодные ватные конечности:

– Ваш племянник никогда больше не сможет ходить!

– Боже, что я скажу Лидке! – воскликнет тетя Валя, хватаясь за сердце. – Она меня проклянет!

– Как же так, Пцыроха, что ты с нами делаешь? – прошепчет Башашкин, пряча глаза, полные слез.

А я буду лежать, как Николай Островский, носом вверх и думать, осмысливая свою недолгую жизнь, потом потребую бумагу, перо и сочиню такую книгу, которая меня прославит. Пройдет немного времени, и в Кремле мне вручат Ленинскую премию, как писателю Смирнову, который сочинил повесть о Брестской крепости и ведет на телевидении передачу «Подвиг». Выставив вперед сцепленные в замок большие руки, он задушевно рассказывает о неизвестных героях Великой Отечественной войны.

В зал с колоннами меня ввезут на каталке, все уважительно зашепчутся, ах, такой молоденький, а уже инвалид и лауреат! На коляске, но уже с мотором, я буду ездить по библиотекам, чтобы отвечать на вопросы любознательных читателей, как писатель Волков, автор «Волшебника Изумрудного города». Ирма Комолова и Шура Казакова выпадут в осадок, увидев мой портрет в учебнике по литературе для 10-го класса! Однажды ко мне в кабинет на цыпочках, чтобы не отвлекать от творчества, войдет Лида и тихо скажет:

– Сыночек, там тебя какая-то девушка спрашивает, студентка…

– Кто такая?

– Зоя. Она говорит, вы знакомы. В Новом Афоне вместе отдыхали…

– Что ей нужно?

– Хочет извиниться за что-то и подписать у тебя на память твою книгу.

– Скажи, я сейчас в Америке в творческой командировке. И больше ее не пускай к нам на порог!

– Как скажешь, сыночек…

Умиротворенный будущей сладкой местью, я, кажется, снова задремал, но был разбужен Лариком. Прикрыв фингал моими черными очками, он сидел на краю раскладушки и держал на коленях маску, трубку, ласты, которые я забыл на волнорезе и ни разу о них не вспомнил.

– Жрать хочешь? – спросил он, вынимая из кармана чурчхелу.

– Нет.

– Ну как хочешь. Ты где пропадал-то? Тебя Батурины обыскались, весь Афон прошерстили!

– Осматривал окрестности.

– А-а, понятненько: Отец Онуфрий, Обходя Окрестности Онежского Озера, Обнаружил Обнаженную Ольгу. «Отдайся, Ольга, Озолочу!..» – Ларик все-таки выучил побасенку, которую я в прошлом году привез сюда из пионерского лагеря, а он никак не мог запомнить все слова на «о» и жутко расстраивался.

– Не смешно.

– Скажи лучше спасибо! Чуть не сперли твои причиндалы, когда кипеж начался. Если бы не я…

– Спасибо!

– А чего ты козью морду строишь?

– Ничего!

– Ну и не возникай! Сам виноват! Устроил цирк с конями. Обделался со страху! Да если бы не мы, ты бы сейчас в обезьяннике сидел.

– С чего это?

– А с того это!

Из сбивчивого рассказа моего бывшего друга вырисовывалась такая картина. Едва я убежал с пляжа, приехал начальник отделения Гурамишвили с тремя милиционерами. Злой как черт, он орал на всех и грозился посадить. Оказалось, кто-то успел позвонить в райком и сообщить, будто у пятого волнореза утонул ребенок. Гурам пообещал: если кого-то заметят у дыры, сразу дадут пятнадцать суток, а если туда залезет несовершеннолетний, привлекут по полной родителей. Потом начальник стал допытываться, куда делся злоумышленник, то есть я. Как моя фамилия? Где проживает? Никто, кстати, не выдал. Отвечали мутно: какой-то приблудный пацан с приветом, вроде бы из Гудауты.

– В чем был одет? – пытал Гурам.

– В плавках.

– Еще какие приметы?

– Спина! – воскликнул кто-то в толпе, но, получив локтем в бок, заткнулся.

– Спина? Какая спина! Что у него со спиной?

– Загорелая… Узкая… Обычная… – раздались голоса курортников, проявивших коллективное недоверие к местной милиции.

– Идиоты! Разве это приметы?!

Тогда Гурам стал домогаться, с кем я пришел, кто меня надоумил полезть вовнутрь волнореза, – и почему-то сразу с подозрением уставился на братьев Чучба, так как испытывал к абхазам неприязнь. Но тут вмешался Гога, вроде бы дальний родственник начальника милиции, и спокойно объяснил, что неустановленный подросток заплыл в дыру случайно, хотел поймать сидевшего там краба и застрял по неопытности, а благодарить за спасение надо бабушку Асмик. Старушку немедленно привели из дома, Гурам долго тряс ей руку, обещая выдать почетную грамоту, и потом Ардавас увел его в дом, чтобы угостить абрикосовой чачей. Вскоре пригнали солдатиков с заставы, они разделись, встали цепочкой и, передавая друг другу большие камни из кучи, сложенной на краю пляжа, завалили лабиринт. У самой дыры стоял высоченный, под два метра, боец, и там, где нам было с ручками, ему едва доходило до груди. По совету строителя из Инты кладку укрепили, вбив в песок несколько арматурин, найденных на берегу, где чего только не валяется.

К обеду прибежал мужик из поссовета со свежим плакатом, на котором было написано: «Использовать волнорезы не по назначению категорически запрещается! Штраф – 10 рублей». Когда его спросили, почему такая невнятная формулировка, он ответил, что они там долго совещались и пришли к выводу: если написать: «Залезать в волнорезы категорически запрещается!», все именно этим и займутся. Проверено на практике…

– Ребята на меня сильно обиделись? – спросил я, забрав у Ларика чурчхелу, так как мне страшно захотелось есть.

– А сам как думаешь? Если бы ты не сбежал, тебе точно бы навешали! Что на тебя нашло?

– Не знаю… Надо мной очень смеялись? – с мукой уточнил я.

– Сначала смеялись, потом жалели. Яшка признался, что тоже назад выныривать боялся, но потом вспомнил, что он один у матери, отец их бросил, и сгруппировался. Милицию, кстати, не он вызвал, кто-то другой.

– А у меня брат есть… – зачем-то сообщил я.

– Знаю. Привози его снова сюда. Пусть погреется, фруктов поест. Чего в Москве сидеть!

– Привезу. А тетя Валя очень волновалась?

– Очень! Весь валидол съела. Башашкин тоже на тебя сначала жутко злился, а потом переживал, что слишком сильно тебе по жопе дал…

– Копчик до сих пор болит. А Зоя? Она про меня что-нибудь говорила?

– Ну, как тебе объяснить…

– Как есть.

– Сказала, что презирает трусов. Я, кстати, чуть не засыпался, хотел снять очки, но вспомнил про синяк. Ладно, не психуй! Посмотрим завтра, какая она сама смелая…

– А что будет завтра?

– Гога поведет ее к Симоновой пещере. И мы там будем.

– Она с ним не пойдет!

– Пойдет! Он ее уже лапал. Говорит, для нормального подогрева надо бы еще дня два-три: танцы-манцы-обжиманцы. Но он боится, что Михмат начнет ковылять, и тогда к ней не подкатишь. А им скоро уезжать, надо успеть.

– Лар, – спросил я, – а ты не боишься?

– Чего?

– Того самого! За такие вещи можно и в колонию загреметь.

– Чертежница, которую Ашот напялил, написала заявление. И что? Ничего. Нет свидетелей – нет дела. А штукатурщица? Уехала и никому не пикнула. Почему? Стыдно перед людьми. Сама потом умоляла, чтобы мы не проболтались… Телки – дуры набитые. С ними надо жестко. Одна заверещала, так я ее ногой в бок со всей силы: лежи тихо, говорю, сучка, а то зарежу, как овцу!

– Ларик, – спросил я, глядя в сторону. – А если кто-нибудь так твою Лиску… подогреет?

– Ты что, ненормальный такие вопросы задаешь? Убью гадов на месте! Она же моя сестра!

– Но ведь и они тоже чьи-то сестры.

– А вот нечего по ночам неизвестно с кем шляться! С хорошей девушкой ничего плохого не случится, потому что она дома сидит. А если ты лярва гулящая, так тебе и надо! Они же сами не знают, к кому свой черный чемодан пристроить. Думаешь, эта Ирэна в самом деле ногу подвернула? Ха-ха! Они же, сучки, для этого к нам и едут! Пойдешь с нами – сам увидишь! Да у тебя кишка тонка. Всех зашухаришь…

– А что это за тетка с пузом к Нельке приходила? – смутившись, я перевел разговор на другую тему.

– Жена Давида.

– Откуда она узнала?

– Она давно про всё знает. Терпела. Казачка боялась, что подерутся. Нет, просто поговорили и разошлись как в море корабли. Я торчу: обе с икрой, обеим Додик заделал, только у Нельки еще незаметно. А наше дело не рожать, сунул, вынул и бежать.

– Почему клешня у Зои оказалась? – наконец я спросил о том, что вертелось на языке с самого начала разговора.

– Ага, заметил! Гога за пятерку у Алана купил и ей подарил. Ты же обделался. Тебе не положено. А девочки любят подарки, за это все сделают. Слушай, не обижайся, я тебе очки потом отдам, когда синяк пройдет. Хорошо?

…Тетя Валя за ужином не проронила ни слова, не подобрела, даже когда я попросил добавки, хотя вермишель хрустела на зубах, как сухари, ее разогревали в сковородке и оставили на керосинке без присмотра из-за того, что Батурина и Нинон весь вечер рядили, чем грозит сегодняшняя встреча официантки и жены. Потом к ним присоединилась Машико, и все трое заспорили, кем будут друг другу приходиться дети, если обе родят.

Перед сном Башашкин сел на край моей постели, сначала долго молчал, вздыхая, а потом проговорил:

– Ладно, Пцыроха, ты не обижайся, я не хотел так сильно. Нервы сдали. Но ты тоже, племяш, отчубучил! Всю Абхазию на уши поставил. Еще чуть-чуть – и Мжаванадзе из Тбилиси вызвали бы! Если бы не Асмик, дай ей бог здоровья… Ведешь себя как последняя сосиска! Но твоим я ничего не скажу. Мир? – спросил он, протягивая согнутый мизинец.

– Мир… – ответил я и представил себе, как завтра вечером, вернувшись домой, Ларик сунет мне под нос свои ладони и гордо спросит:

– Чуешь, чем пахнет?

«Посмотрим, Зоечка, какая ты смелая!» – ворочаясь, мстительно думал я.