Тут послышался звук подъехавшей машины, потом – веселые голоса и стук калитки. Это вернулись из Пицунды Добрюха и сестры Бэрри. Петр Агеевич одной рукой прижимал к груди трехлитровый баллон с рубиновым вином, а в другой держал промасленный пакет, из которого торчала дюжина рыбьих хвостов.

– Машико, Нинон! Мы вернулись! – громко объявил снабженец.

На лестнице появилась Карина, а следом за ней и остальные телезрители, в руках они держали стулья, чтобы вернуть на место. Глаза будущей медсестры были заплаканы.

– Что случилось? – встревожился попутчик.

– Анна заболела…

– Какая Анна?

– Каренина…

– Фу ты, господи… Нельзя так близко принимать к сердцу кино. Это же фантазия! Я-то знаю…

– И мы теперь тоже знаем, – сообщили сестры Бэрри.

Начались расспросы и восторженный отчет об увиденном. Инна и Римма были без ума от путешествия: ах, Пицунда, ах, Интурист, ах, коктейль с маслинкой, ах, Медея с детьми, ах, реликтовая сосновая роща, ах, Литфонд! Но особенно их впечатлил трехкомнатный люкс, в котором отдыхает и творит сценарист Ежов, живя там один, так как окончательно поссорился с женой, и она с ним не поехала, подав на развод.

– Петруччио, – капризно спросила Инна. – У тебя связи. Неужели ты не мог достать себе такой же люкс в Литфонде? Там рай!

– Ну, люкс, не знаю, все-таки Ежов – лауреат Ленинской премии. А вот полулюкс мог бы, – ответил снабженец. – Да и Валька меня к себе звал. Я же ему вагонку для дачи достал. Пять кубов. Но там скучно, там трехразовое питание, а я люблю приключения! И потом, если бы я поехал туда, то с вами бы, чаровницы, не познакомился! – И галантно поцеловал сестрам руки.

– Дамский угодник!

– А не сесть ли нам за стол? Я что-то оголодал! – Он почесал нос. – Карина, детка, не переживай за Каренину, она обречена! Положи-ка лучше рыбку на блюда, принеси стаканы и еще чего-нибудь.

– Что есть в печи, на стол мечи! – весело подхватил Башашкин, с тоской глядя на вино в банке.

Пока рассаживались и накрывали поляну, сестры Бэрри, перебивая друг друга, делились фантастическими впечатлениями. Дело было так. Приехав в Литфонд к Ежову и выпив привезенное с собой шампанское, они пошли гулять по округе и на спецпляже Дома творчества кинематографистов, расположенного сразу за пансионатом «Правда», увидели, вы не поверите, загорающую Людмилу Гурченко собственной персоной.

– Ну и как она? – спросила казачка.

– Купальник – застрелиться и не жить! – вскричала Римма. – Карден как минимум!

– Купальник к коже не пришьешь, – пожала плечами тетя Валя. – Сама-то как?

– Никак, – ответил за сестер Петр Агеевич, – смотреть не на что. А без макияжа лица как будто бы и нет. Прошел бы мимо – не понял, кто такая. Это Инна, глазастая, узнала и чуть в обморок не хлопнулась. «Карнавальная ночь» – ее любимая картина!

– О! – застонала та в знак согласия.

– Актеров в жизни вообще лучше не видеть, – вздохнула Римма. – Одни разочарования.

– А как Ежов? – спросил Башашкин. – Не забронзовел?

– Валентин Иванович? О, тот еще ходок! – воскликнули барышни.

Погуляв по окрестностям, они зашли пообедать в ресторан на берегу озера. Сидя за столиком у перил, можно было видеть, как внизу, извиваясь, плавают рыжие водяные змеи, хватая зазевавшихся рыбешек.

– Видел! – закивал мой друг. – Жуткие твари!

– Но шашлык и люля-кебаб там отменные! – сообщил Добрюха.

– А мороженое на зубах скрипит, – наябедничала Римма.

Потом Ежов, знающий толк в натуральных продуктах, отвел их к старому абхазу, который продавал настоящую домашнюю изабеллу, они основательно затарились и долго сидели на балконе люкса, глядя на синее море, пили вино, закусывая ставридой, которую Валентин Иванович ловит с пирса на японский спиннинг и сам же коптит. А еще сценарист кормил гостей крабами.

– Тоже сам ловит? – ревниво поинтересовался я.

– Нет, из Москвы с собой целую коробку консервов привез, – объяснил снабженец. – Он с Соколовым дружит.

– Соколов?

– Директор Елисеевского гастронома.

– О!

Кроме того, лауреат Ленинской премии играл гостям на балалайке, пел лихие частушки и рассказывал разные смешные байки из своей бурной творческой жизни.

– Мне больше всего понравилась история, как снимали фильм про гарем! – вскричала Римма.

– Про гарем? – удивился Башашкин, следивший за новинками кино. – Что-то не слыхал…

– Так его же еще не досняли, – объяснила Инна. – Валентин Иванович сказал: если бы он встретил нас раньше, обязательно порекомендовал бы Мотылю на роли жен главного басмача.

– Какой еще Мотыль? – удивилась Нинон.

– Это такая смешная фамилия у режиссера.

– Но вы же не актрисы! – ревниво удивилась Лиска.

– Без разницы. Они там по сюжету все время в парандже ходят! – пожала плечами Инна. – А потом, в самом конце, открывают лица…

– Я думаю, мы бы подошли… – без ложной скромности сообщила Римма.

– Не сомневаюсь! – кивнул Добрюха.

– Петр Агеевич, что за история с гаремом? Поделись! – попросил Башашкин.

И снабженец, чокнувшись с обществом, заговорил тем же тоном, что и ведущий «Кинопанорамы» Шнейдеров. Оказывается, Ежов сочинил сценарий под рабочим названием «Пустыня». Ему, правда, пристегнули соавтора некого Ибрагимбекова, якобы специалиста по Востоку, но оказалось, тот ни хрена не знает ни про басмачей, ни про Среднюю Азию. А сюжетец занятный: во время Гражданской войны, отступая, богатые бандиты бросали где попало своих жен, которых потом молодой советской власти приходилось спасать и перевоспитывать в свободных тружениц Востока. И вот один бывалый красноармеец получает приказ вывести в безопасное место гарем главаря местной банды Черного Абдуллы. И начинаются опасные приключения, с погонями, перестрелками, переодеваниями… Роль Бывалого предназначалась Георгию Юматову.

– Ах, Юматов! – воскликнула тетя Валя. – Какой мужчина!

– Да брось ты! – не согласилась Нинон. – У него на роже будто горох молотили.

– Дайте же послушать! – взмолилась Карина.

Но артист Юматов спьяну подрался в Доме кино, и ему так намяли лицо, что в ближайшие время он мог бы играть только гражданина, жестоко пострадавшего в дорожно-транспортном происшествии. И тогда решили взять другого актера.

– Какого? – спросила Лиска, собиравшая фотографии артистов.

– Не помню точно. Кузнецова, кажется…

– Который в «Жалобной книге» снабженца играет? – уточнил Батурин.

– Точно, точно, мой коллега, – закивал Добрюха.

На роль революционно настроенного дехканина позвали Спартака Мишулина.

– Карлсона? – удивился я.

– Его самого. На роль таможенника взяли Луспекаева.

– Так он же без ног! – удивился дядя Юра.

– То-то и оно! – подпрыгнул на стуле Петр Агеевич.

В общем, в прошлом году начались съемки, но все как-то через пень-колоду. Да и с финалом ясности не было, мрачный получался, без здорового исторического оптимизма: шляется какой-то горемыка с гаремом, куда, зачем, почему – не ясно. А искусство должно звать и бодрить. Сизов уже хотел закрыть картину…

– Кто хотел?

– Директор «Мосфильма».

– А-а-а…

И тогда Ежову пришла в голову гениальная идея. Как раз в июле этого года в Москве проходил Международный кинофестиваль, приехало много знаменитых зарубежных актрис. Цветник! Ботанический сад! А Валька придумал концовку. Когда басмач погибает от руки бывалого красноармейца, узницы гарема, понимая, что теперь им бояться нечего, жизнерадостно сбрасывают паранджу, показывая свои прекрасные лица, которые раньше мог видеть только деспот-муж. Дикие нравы! И мы узнаем, что под черными покрывалами таились Софи Лорен, Элизабет Тейлор, Джина Лоллобриджида, Клаудиа Кардинале, Роми Шнайдер, Одри Хепбёрн…

– Представляешь, Михалыч! – воскликнул Добрюха.

– Гениально! – не смог удержаться Башашкин.

Ежов среди ночи позвонил Мотылю и рассказал о великолепной придумке. Тот, хмурый спросонья, ответил, что должен обдумать предложение, а на следующий день сам вышел на связь и мрачно сообщил:

– Не пойдет.

– Почему?

– Звезды не согласятся.

– Это я беру на себя! – пообещал Ежов. – Я умею уговаривать женщин.

– Это точно! Знаете, как он уговаривал меня у него остаться! – наябедничала Римма.

– И меня тоже, – добавила Инна.

– Эх, Инна Борисовна, упустили вы свой шанс, – покачал головой попутчик. – Он как раз с женой разводится.

– Вот еще! Мне нравится совсем другой тип мужчин, – кокетливо ответила она. – Ты знаешь какой…

– Так чем закончилось-то? – нетерпеливо спросила Машико.

А вот чем. Режиссер признал, что идея оригинальная, но ему не подходит, так как через пятьдесят лет никто не вспомнит ни Тейлор, ни Лорен, ни Хепбёрн… А он, Мотыль, снимает картину на века. В-третьих, Госкино потом все вырежет. В общем, Валька обозвал его идиотом, жутко расстроился, уехал на Пицунду и снимает стресс ловлей рыбы. Закончив рассказ, Добрюха кивнул на копченых ставридок, от которых остались, благодаря общим усилиям, только головы, ребра и хвосты…

– А что с фильмом? – поинтересовался Башашкин.

– Решили закрыть, а отснятую пленку смыть к чертовой матери. Потом все-таки Сизов, чтобы не портить финансовую отчетность, приказал домучить ленту с учетом поправок. Но в Госкино недовольны. Скорее всего, выкрасят и выбросят. Положат на полку. Вот такая история. Ладно, не расстраивайтесь! Нинон, помнится, у нас был спецзаказ? Тащи чахохбили! От рыбки только желудочный сок выделился. Да и винцо осталось…

– Несу в лучшем виде!

Через две минуты казачка вернулась с глубокой миской, накрытой перевернутой тарелкой.

– Чуешь, Агеич, какой дух? По рецепту моей покойной свекрови. Дай бог, чтобы к ней на том свете черти относились так же, как она ко мне на этом. Каринка, давай вилки!

…На дне миски в остатках соуса лежало одинокое куриное крыло, покрытое пупырышками. И я понял, почему Мишаня отказался от каши на ужин.

– М-да, мальчик растет, – вздохнул Башашкин.