Вспоминая грустное прошлое, я задремал и позорно продрых вечернее море, но зато мне приснилось, что я подбил огромного лобана, выволок на берег и положил вздрагивающую рыбину к ногам Зои. Она благосклонно приняла мой дар и сказала, что за это посвятит меня в рыцари. Встав перед студенткой на колени, я попытался рассмотреть, растут ли у нее на голенях волосы, как у Нелли, однако, к своему изумлению, обнаружил вместо кожи еле заметную, золотистую, как у вуалехвостов, чешую. Девушка-паж глянула на меня сверху вниз и печально молвила:

– Юрастый, ты разгадал мою тайну. Да, я русалка! И теперь мне не остается ничего другого, как навсегда исчезнуть в океане…

– Не уходи! – взмолился я.

– Ты просишь о невозможном.

От отчаяния я проснулся и увидел, что за окном незаметно наступил душный кавказский вечер. На землю опустилась влажная густая темень, засвиристели цикады, на небе стало тесно от звезд, они толкались лучами, точно пассажиры локтями в час пик. Млечный Путь, еле заметный у нас в Москве, здесь на юге напоминал след, который оставляет на черной классной доске плохо отмытая от мела тряпка.

– Кто дежурный? – кричит в таких случаях наша историчка, по прозвищу Истеричка. – Я тебя научу тряпки прополаскивать!

Между веток замелькали черными угловатыми зигзагами летучие мыши. Мася, задрав усатую морду, смотрела на них с безнадежным интересом. Если задуматься, странно выходит: летучие мыши есть, а летучих кошек нет. Природа недосмотрела. Рекс с треском грыз огромную кость, выкопанную из земли, и грозно рычал, если кто-то приближался. Время от времени заднюю стенку избушки сотрясали удары: Ларик готовился к нападению на Михмата, а потом снова куда-то умчался. Мишаня, к всеобщему удивлению, отказавшись от гречневой каши на ужин, схоронился за «Храмом раздумий» и наслаждался увечной «сонькой», которая в награду за трудовой подвиг снова оказалась у него в руках. Но звук жмот включил так, что слышно было только ему одному. Лиска ждала своей очереди, то и дело бегая в дом, чтобы взглянуть на ходики. Оценив обстановку, я хотел снова завалиться на раскладушку и продолжить поиски взрослых мест в толстенной «Женской чести», но тут от Сундукянов донеслись звуки военного марша. Сквозь темную листву голубым серебром на веранде мерцал телевизор. Интересно, что там показывают?

Перед ящиком, принеся с собой стулья, тесно сидели Машико, Карина, Нинон и Батурины. На экране Павка Корчагин, одетый в щеголеватый белогвардейский мундир, садился на тонконогого скакуна, а конюх, судя по всему, иностранец, что-то объяснял ему на ломаном русском языке. Гремел духовой оркестр. Грумы вели лошадей под седлами. Вокруг, грассируя и лорнируя, важно прогуливались господа в цилиндрах и дамы в вуалетках и пышных платьях до земли.

– Что смотрим? – непринужденно спросил я.

– Т-с-а! «Анну Каренину»! – священным шепотом ответила Карина.

– Сходи за стулом и садись! – сказала тетя Валя. – В ногах правды нет.

– Вы еще не проходили? – поинтересовался дядя Юра.

– Нет. В девятом классе будем.

Когда я вернулся с табуретом, неприятный субъект в черном сюртуке и цилиндре противным голосом гундел: «Безобразный спорт испанских тореадоров есть признак варварства…» При этом он косился на красивую (к сожалению, слегка усатую) даму в шляпке, а та через бинокль на палочке, не отрываясь, смотрела на поле ипподрома, где перед стартом выстраивались в линию конники. Окуляры она наводила исключительно на Корчагина, переодевшегося белогвардейцем.

– Это кто? – тихо спросил я.

– Вронский.

– А в цилиндре с бакенбардами?

– Каренин. Не мешай! – отмахнулась тетя Валя.

Все они следили за сюжетом с жадным сочувствием, ахая, охая, даже хватаясь за грудь в неожиданные моменты. Я давно заметил: люди почему-то принимают то, что происходит на экране или на сцене, гораздо ближе к сердцу, чем окружающую жизнь. Тетя Даша со второго этажа, говорят, чуть не родила в неотложке, потому что очень хотела в сотый раз досмотреть до конца «Мистера Икса». Обитательницы большой кухни нашего общежития с небрежными усмешками слушают сплетни о том, как новый директор Маргаринового завода Зобов взял себе смазливую секретаршу и держит ее в приемной допоздна, когда контора совсем пустеет. А уж что там между ними происходит в ночную смену, пусть каждый решает в меру своей испорченности. Но если показывают фильм с продолжением…

– А он у нее кто? – спросила Нинон.

– Каренин? Вроде министра…

– А Вронский?

– Граф, – подсказал осведомленный дядя Юра, которого в детстве покойная бабушка Лиза заставляла читать классику, не отпуская на каток, пока не ответит на проверочные вопросы.

– Неплохо устроилась. У министра небось оклад хороший! С таким мужем надо в руках себя держать, – покачала головой Машико.

– Мама, ну что ты несешь?!

– Зачем держать? Он же размазня и зануда. Сразу видно. Ей бы Сандро в мужья. Я бы на нее посмотрела, – скривилась казачка.

– Это уж точно! Прямо вся испереживалась за хахаля…

– Мама, дайте же посмотреть! – взмолилась Карина. – Из-за вас я пропущу что-нибудь важное…

– Ты, главное, месячные до свадьбы не пропусти, а остальное ерунда, – посоветовала Нинон.

Что верно – то верно. С многосерийными фильмами беда. Когда этой весной по телику показывали «Угрюм-реку», потом в общежитии все друг у друга уточняли, просили пересказать пропущенные места своими словами. Многие опоздали и до дома добрались только к середине серии, так как после работы народ штурмовал транспорт, стремясь непременно успеть к началу показа. Кому-то по ходу фильма пришлось отлучиться на кухню, чтобы, например, шумовкой снять накипь с мяса, поставленного вариться. Кого-то отвлекли неугомонные дети, мелюзге наплевать, что красавицу Анфису буквально напополам рвут влюбленные в нее отец и сын Громовы, и Прошка, сволочь, из-за ревности берет страшный грех на душу. Какому-то приспичило спуститься в туалет, а он, между прочим, у нас не всегда свободен, четыре кабинки на сорок семей: две «М» и две «Ж» – не густо. Пока кто-то ждал внизу, переминаясь с ноги на ногу от нетерпения, события развивались стремительно, и каторжник уже прибил пристава каменюкой.

Одним словом, на следующий день коллективными усилиями всего общежития восстанавливали полное содержание вчерашней серии. А вот в капстранах с этим куда как проще. Друг моего раннего детства Петька Коровяков учится теперь в английской спецшколе и уверяет, будто там, на загнивающем Западе, телефильмы перемежаются разной рекламой. Да-да, вы не поверите, показ прерывают, как для правительственного сообщения, и на экране появляется, к примеру, ковбой, рекламирующий, допустим, кока-колу, чуингам или джинсы. А что их рекламировать-то? И так с руками оторвут! Зато в эти минуты можно, ничего не пропустив, как говорит сержант Батурин, перекурить и оправиться, а также помешать суп в кастрюле.

Между тем всадники уже мчались наперегонки по ипподрому. С высокой трибуны за скачками наблюдал царь. Павка Корчагин, прильнув к холке коня, постепенно обгонял одного соперника за другим.

– Вася Лановой хорош! – не удержалась тетя Валя.

Анна Каренина следила за ним, глядя в свой бинокль на палочке, не отрываясь, огорчалась, если он чуть отставал, ликовала, когда снова вырывался вперед. От волнения ее верхняя губа с чуть заметными усиками покрылась капельками пота. Усатые женщины, особенно старухи, в жизни встречаются нередко. Видимо, в молодости, заботясь о внешней привлекательности, они избавляются от досадной растительности на лице так же, как Неля, а потом, выйдя на пенсию, смиряются с этой своей волосатой особенностью, так как личная жизнь давно позади. А муж Каренин тем временем с подозрением поглядывал на жену, которая то обмирала, то светилась счастьем. О ее шашнях с графом Вронским ему давно доложили точно так же, как мгновенно проинформировали тетю Нюру Колпакову о том, что ее благоверный Захар Иванович зачастил на второй этаж, где в комнатке возле чердака поселилась молодая лимитчица Зиночка, фасовщица из маргаринового цеха.

– Сейчас грохнется, – зловещим голосом предупредил Башашкин. – И Фру-Фру погубит.

– Кто? – воскликнула Машико.

– Вронский.

– Это он ее так в койке зовет? – удивилась Нинон.

– Лошадь у него так зовут – Фру-Фру, – рассмеялся дядя Юра.

– Бедная Анна! – простонала Карина.

– С чего это бедная? Лучше б за своим мужем присматривала. Вон как вокруг него Плисецкая вьется! – заметила тетя Валя.

– Какая Плисецкая? – не поняла подслеповатая Машико.

– Та самая.

– Так она ж балерина…

– На все руки от скуки, – хмыкнула Батурина так, словно знала о танцовщице что-то неприличное.

– Здесь она княгиня Тверская, – пояснил дядя Юра. – Бетси.

– Странно, что не Бердичевская, – усмехнулась тетя Валя.

А на экране разворачивались драматические события. Скакун неудачно прыгнул через препятствие с водой, передние ноги у него подогнулись, и он с разбегу рухнул на землю. Павка Вронский, перелетев через конскую голову, кувырнулся из седла, покатившись по грязи. Анна Каренина заметалась, как раненая птица, почти лишившись чувств, и только после третьего, настойчивого, приглашения взяла мужа под руку, чтобы уйти из ложи под недоумевающими взглядами типичных представителей высшего света.

– Совсем баба голову потеряла! – покачала головой тетя Валя.

– То ли еще будет! – предупредил вещий Башашкин.

– От такого мужа грех не гульнуть, – усмехнулась Нинон. – Песок сыпется.

– Ой, ну что вы такое говорите! – чуть не заплакала Карина. – Она же страдает!

– Дать – не дать, одно – страдать, – философски заметила казачка.

– Нин, тут же дети! – упрекнула Машико.

– Молчу.

…Несчастный Вронский в перепачканном белом мундире хотел дрожащей рукой застрелить покалеченную лошадь, чтобы не мучалась, но не смог, занервничал, затосковал и отдал револьвер другому офицеру, который без колебаний прикончил бедное животное, лежавшее на боку и смотревшее на жестокий мир огромным плачущим глазом. Тем временем Анна с мужем ехали в карете домой, и Каренин противным голосом упрекал жену за безответственное поведение и неумение держать себя в руках. У нас в семье такое тоже случается, с той лишь только разницей, что пилит по пути домой Лида – Тимофеевича, если он в гостях оказывал слишком тесное внимание хозяйке или какой-нибудь гостье с перманентом. Отец обычно отшучивается, мол, любезничал с посторонней тетей исключительно из вежливости. «Ага, и прижимал ее, когда танцевали, тоже из вежливости?!» – «Тебе показалось…» Но Анна не выдержала занудства мужа и в ответ на его пилёж созналась, что граф Вронский – ее любовник…

– Вот дура-то! – не удержалась тетя Валя. – В таких случаях надо молчать, как в гестапо!

– А ты-то откуда знаешь? – подозрительно спросил дядя Юра.

– Догадайся с трех раз! – сверкнула на него глазами Батурина, явно напоминая, что сам он начал ухаживать за ней, когда она была замужем за контуженным субъектом, обещавшим ее из ревности убить.

– Вы ничего не понимаете! – воскликнула Карина. – Просто она не может больше скрывать своих чувств! Это не преступление!

– Как сказать… – покачал головой Башашкин.

– И что он ей сделает?

– Сейчас увидишь.

– Сандро бы застрелил, – с тихой гордостью молвила Нинон.

– А он ее теперь запилит, не мужик, а лобзик какой-то! – сказала Машико. – Но она сама виновата…

– В чем? В том, что полюбила другого? – воскликнула со слезами на глазах Карина.

– Каренин ей – муж законный, он ее кормит и одевает! – возразила Нинон. – Вон: за одну серию раз десять платья поменяла. От нее не убудет – помалкивать и разок-другой супружеский долг выполнить. Жена не лужа, достанется и мужу.

– Нина, здесь дети! – снова упрекнула Машико.

– Молчу.

– Вы ничего не понимаете! – простонала будущая медсестра.

– Где уж нам! – усмехнулась казачка.

Из темноты на веранду скользнул Ларик и с видом заговорщика поманил меня с собой. Мы скрылись за избушкой, и он подробно изложил мне план завтрашней «нейтрализации» Михмата.

– Нестор съездил в клуб за бутсами! – с особым торжеством доложил юный князь. – Так подкует гада, месяц на ноги не встанет, сволочь!

– А если он не пойдет завтра в бильярдную?

– Пойдет! Ему каждый день дорог. Они же скоро улетают.

– Как улетают? Кто сказал? – Мое сердце обметало инеем, как углекислый баллончик, заправленный в сифон.

– Зойка Немцу проболталась, вот он и прибавил обороты.