Ларик выбрался из воды метрах в пятидесяти от сетки, волны не давали ему встать на ноги, и он выполз на карачках, что усугубило унижение. Я ждал его наготове с одеждой. Мой друг был в ярости, он потирал ушибленный копчик, раздувал ноздри, скалил зубы и так громко обещал зарезать обидчика, что немногочисленные загорающие дикари поглядывали на нас с опаской. Я потащил его в ближайшую кабинку, где юный мингрел, не переставая ругаться, несколько раз от избытка негодования саданул кулаком в металлическую стенку. Я заглянул вовнутрь:

– Успокойся, псих, не сходи с ума!

– Я его точно прикончу! Он меня еще вспомнит! Тварь!

Ополоумевший Ларик снял мокрые плавки и теперь прыгал на одной ноге, не попадая ступней в брючину. В глаза мне бросился его курчавый пах и мотающееся достоинство внушительных размеров. Когда только успел отрастить? Как мы шутили в детстве: «Восьмое марта близко-близко. Расти, расти, моя пиписка!»

– Я его выдолблю и высушу! – пообещал взбешенный князь, справившись со штанами и надевая клетчатую ковбойку.

– А черную рубаху ты Мишане насовсем отдал? – Я задал вопрос, мучивший меня с утра.

– Вот еще! Только поносить. Потом отберу, да еще насыплю! Чтобы он сдох от заворота кишок, стукач! Ты же видел, я ничего не сделал, только подошел к ним! – снова вспылил Ларик. – Ублюдок московский! Думает, все остальные – фуфло. А мы люди!

– Не буянь, покури!

– Не хочу!

Я понял: чтобы угомониться, ему надо выпить газировки и съесть мороженое – успокаивает на раз. Проверено. Перебежав Сухумское шоссе, мы направились в приморский парк. Из-за непляжной погоды народу там гуляло множество. Все скамейки были заняты. К тележке с прохладительными напитками выстроилась очередь, одна колба была уже пуста, во второй кизилового сиропа оставалось на донышке. Отдыхающие разобрали все лодки и, скрипя уключинами, бороздили озеро, не умея разминуться в узких местах, особенно под мостиками. Напольные шахматы окружила такая толпа болельщиков, словно там сбили человека. Даже тир, обычно пустой, был полон стрелков, они стояли плечом к плечу, отклячив задницы. Свинцовый град беспрерывно щелкал о стену с мишенями. То и дело кто-нибудь из пневматических снайперов распрямлялся, недовольный промахом, в котором, конечно, виноват не он, а сбитая мушка, надламывал ружье и вставлял в казенную часть пульку, напоминающую наперсток Дюймовочки.

– Мазилы! – процедил мой друг. – Показать им, что ли?

– В другой раз.

На берегу собралась толпа курортников, скупивших, похоже, целую булочную, они подзывали лебедей, наперебой повторяя «утя-утя» и почему-то еще «кис-кис», но гордые птицы, вероятно, с утра обожравшиеся мучными изделиями, прятались от них в домиках посреди озера. Из вольера доносились истошные вопли павлинов, возмущенных тем, что вся пища достается водоплавающим. Понурый пони, ведомый под уздцы хозяином, мотая головой, чтобы отогнать назойливых мух, обреченно вез на себе щекастого, насмерть перепуганного карапуза.

– Чистый кавалерист! – восхищались, семеня рядом, гордые родители.

Возле ротонды, под перистой пальмой, похожей на огромный папоротник, в теньке, пристроился дядя Толя, известный всему Афону инвалид, он ездил повсюду на тележке, переделанной из старой детской коляски. Похожие на утюги чурки, предназначенные для того, чтобы отталкиваться от земли, валялись по бокам, а между ними лежала засаленная изнутри кепка, в которую уже набросали медяков и немного серебра. На калеке была подпоясанная офицерским ремнем старая, выгоревшая гимнастерка без погон с расстегнутым воротом и закатанными рукавами. На груди висели три бронзовые медали и одна серебряная «За отвагу». Она, как мне объясняли фронтовики нашего общежития, любому солдату дороже ордена! Пустые синие галифе, подвернутые в несколько слоев, служили мягким основанием для почти не заметных культей…

У нас на Переведеновке, как и по всей Москве, тоже есть свои военные калеки, они побираются в основном возле магазина «Автомобили» в Гавриковом переулке или у Немецкого рынка на улице Энгельса. Милиционеры с ними обычно вежливы, делают замечания, предупреждают, но не гонят, как незаконных бабок, торгующих не в рядах, а у ворот из мешков. Большинство увечных ветеранов у нас тоже передвигаются на тележках разных самодельных конструкций, но есть один особенный инвалид по прозвищу Пехота: нижняя часть его безногого туловища вставлена в кожаный футляр с плоским дном, и калека, упираясь деревянными чурками в асфальт, переставляет свой обрубок вроде шахматной фигуры, да так сноровисто, что не угонишься.

С детсадовского возраста, когда я впервые увидел «получеловека» на тележке возле гастронома, меня мучил один вопрос: им отрезали только ноги или же отхватили заодно все остальное? Я долго не решался спросить об этом взрослых, а когда отважился, дядя Коля Черугин, наш сосед, боевой танкист, успокоил: не переживай, хлопец, всё прочее у них на месте, некоторые даже после войны детишек настрогали.

Был такой случай: помер герой от старых ран, а сынок-малолетка дичится, к усопшему не подходит, не узнает отца, мол, у папы ног не было, а у этого в гробу – целехонькие. Штука в том, что вдова решила: пусть хоть в могилу муж-фронтовик в людской комплектации ляжет, и засунула под покрывала два полена, напялив на них довоенные башмаки. Вот и вся хитрость.

Еще меня всегда удивляло, что выражение лиц у «тележников» такое, будто у них все в порядке, как у людей. Они могли выглядеть веселыми, грустными, усталыми, злыми, но обреченности или безысходности я никогда не замечал. Как-то Тимофеич, отстояв длиннющий хвост, брал в ларьке, что на Большой Почтовой, рядом с детским садом, пиво, я топтался рядом, и вдруг мне на плечо опустилась тяжелая рука, обернулся и вижу вровень с собой небритое обветренное лицо Пехоты, у меня почему-то душа в пятки ушла.

– Передай-ка, малый, родителю! – Он хотел вложить мне в ладошку мелочь.

– Возьмите сами! – пролепетал я, зная, что инвалидов пускают без очереди.

– Не достану я сам-то, – заулыбался он железными зубами. – Вишь, малый, укоротили меня на войне.

Отец, услышав, в чем дело, отдал, наклонившись, свою пенную порцию фронтовику, взял у него деньги и попросил в окошечко:

– Тетя Нюра, налей-ка еще одну – до кучи!

Потом я видел, как, жмурясь от счастья, Пехота осушает кружку и добродушно рассказывает:

– Эх, мужики, а какой «Световар» я пил в Праге в 45-м! Брось на пену монету – не тонет, лежит, зараза, как на перине!

Вот и дядя Толя посмотрел на нас блекло-голубыми глазами, смеявшимися из-под лохматых пшеничных бровей, поднял в приветствии мускулистую загорелую руку и широко улыбнулся пустыми деснами, отчего морщины, покрывавшие его лицо, залегли еще глубже.

– Здравия желаю, пацаны! Как жизнь молодая? – спросил он прокуренным голосом. – Почему без девчонок?

– Здравствуй, дядя Толя! Дела у прокурора, у нас делишки. А на девчонок мы больше не глядим, – хмуро ответил мой оскорбленный друг.

– Зря! Как Сандро? Давно его не видел.

– Болеет.

– Вот беда-то!

– Тебя тоже что-то не было видно!

– Хворал. Просквозило. Ларик, махоркой не угостишь?

– У меня сигареты.

– Не самосад, конечно, однако сойдет. Давай!

Мой друг вынул из кармана едва начатую пачку «Иверии» и протянул инвалиду.

– Ого, дорогое у тебя, паря, курево! – Он попытался ороговевшими пальцами вытащить сигарету.

– Ладно, бери всю! – махнул рукой юный князь.

– Спасибо! А сам-то?

– Как-нибудь…

– Дай тебе бог удачи!

Я хотел спросить дядю Толю, за что он получил «Отвагу», но постеснялся, а зря. У моего неродного деда Жоржика были два боевых ордена – Красного Знамени и Отечественной войны 2-й степени. Чтобы не портить единственный выходной костюм, он снял их с колодок, и бабушка Маня на 9-е Мая пришивала награды к пиджаку черными нитками, потом спарывала. Я решил узнать, за какие-такие подвиги Жоржик получил свои ордена. Раз спросил – он отмахнулся. Два спросил – отшутился. На третий начал даже рассказывать, как обычно бывает у стариков, издалека, с выступления по радио наркома Молотова и повестки в военкомат, тут Башашкин позвал его в карты играть. «После докончу…» – пообещал дед. Вскоре мы поехали в Измайлово, посидеть на травке и воздухом подышать, там у него случился сердечный приступ, а неотложка до больницы не довезла, умер по дороге. Так я ничего и не узнал…

Купив в «сакле» по вафельному пломбиру, мы стали искать, где бы присесть, и на лавочке возле посеребренной гипсовой спортсменки обнаружили Гогу, он томно курил, листая журнал «Советский экран». С обложки смотрела актриса Светличная, та самая, которая в «Бриллиантовой руке» кричит истошным голосом: «Не виноватая я! Он сам пришел!» Приближаясь к Немцу, я ощутил аромат незнакомого табака, пряный и тонкий.

– Привет! – хмуро произнес мой друг.

– Здравствуй, племя молодое! Ларик, ты чего такой взъерошенный?

– Не важно.

– Из-за «соньки», что ли, навтыкали?

– Нет, обошлось.

– Это как же так?

– А вот Юрастый придумал…

И он подробно рассказал, как удалось избежать справедливого возмездия за раскуроченный магнитофон. Услышав эту историю, пижон посмеялся, приоткрыв свои щучьи зубки.

– У тебя, москвич, хорошая голова, жаль – дураку досталась. И никто не догадался?

– Нет, Петр Агеевич все за чистую монету принял, – сообщил я. – Башашкин, по-моему, что-то заподозрил.

– Он не выдаст. Наш человек! – объявил Ларик. – Главное, Агеич этот лом в Москву не повезет, мне оставит.

– Мишаня не согласится, – с сомнением вставил я.

– А кто этого обжору спрашивать будет!

– Значит, все путем, все как доктор прописал! – одобрил Гога. – Так чего же ты дергаешься?

– Я не за-за этого… Дай закурить! – Нервный князь сел на лавку и сморщился, почувствовав ушибленный копчик.

– Опять стреляешь? Свои надо иметь! – наставительно заметил Немец. – ЧКД в твоем возрасте не солидно!

– Я дяде Толе пачку отдал.

– Ну, тогда ладно, причина уважительная. – Он достал из нагрудного кармана желтую пачку с верблюдом и золотую зажигалку с откидывающейся крышкой.

– Ух ты, «Кэмел»! – восхитился пострадавший.

– Вирджиния! – Пижон так ловко щелкнул снизу по пачке, что одна сигарета выскочила наполовину, как чертик.

– Где взял? – Руки у моего друга все еще дрожали от перенесенной обиды, и он не сразу попал кончиком в синий лепесток огня.

– У интуриста на Пицунде целый блок выменял за пограничную фуражку и гвардейский значок. А ты кур, что ли, воровал?

– Да так – с одним козлом московским на пляже побазарил…

– Это ты зря! Мы с них живем. И с кем же, если не секрет? – спросил Гога, убирая зажигалку и сигареты.

– С Зойкиным отчимом.

– Михматом? И ты тоже? – удивился Немец. – Значит, и тебя он шуганул?

– Псих! Я только подошел, хотел поздороваться, даже рта не успел раскрыть, а он сразу: «П-пшел вон, абориген!» Да за такие слова… Ишак долбаный!

– Слова тут ни при чем. Знаешь, что такое «абориген»?

– Знаю… Слышал… Забыл…

– Местный житель. Всего-навсего. Ничего обидного. Запомни! Правда, в одном месте аборигены съели Кука, вот какая штука!

– А-а-а, точно, у Высоцкого! – закивал мой друг.

– Мне, пацаны, непонятно другое: с чего он так из-за этой девчонки бесится? Прямо кипит весь! Никого близко не подпускает! Может, для себя бережет?

– Кочумай! Он же ей отец! – покачал головой молодой князь.

– Не отец, а отчим, мой мальчик. Большая разница. Жену-то его видел? На большо-ого любителя…

– Вот-вот… А девочка – персик! – подтвердил юный мингрел.

– Он же расписан с ее матерью… – возразил я, почему-то вспомнив, как Михмат подсаживал Зою в вагон.

– Вы еще дети, а я кое-что повидал. Одна цыпочка мне призналась, что первым у нее был как раз отчим.

– Вот гад! – вскипел Ларик.

– Ну, это как посмотреть. Эдипов комплекс никто не отменял. Вчера, после паровоза, этот черт как меня рядом с ней увидел, такое устроил! Вы позже пришли. Волейбол бросил, накинулся, мол, шею сверну! Кстати, а почему он «Михмат»?

– Михаил Матвеевич.

– Ах, вот оно что! Думал, он мехмат закончил. Хорошо, Зойка наврала, что они вдвоем с Томой гуляли. Все равно не поверил, сказал, теперь их от себя ни на шаг не отпустит. Похоже, накрылся наш план. Ладно, как поется: «Женщин много – мало так монет!» Найдем что-нибудь попроще… Хотя жалко, конечно, девочка – конфетка, так и хочется фантик развернуть! Хочется, Юрастый, скажи честно?

И я, к своему ужасу, кивнул.

– Как твоя спина?

– Заживает.

– Это хорошо. Ты нам нужен!

– А если его убрать, отчима? – угрюмо предложил мой мстительный друг.

– Замочить, что ли? А всем сказать, что папаша уехал в Сочи, да? Это вышка, мой юный друг! – усмехнулся Немец, намекая на кинофильм, где бандиты именно так и выражались, убив кого-нибудь.

Во время разговора он лениво достал из заднего кармана нож-выкидушку, выщелкнул лезвие с желобком и крутил теперь в пальцах, как фокусник.

– Ты с ума сошел! – оторопел я, глядя на бликующее острие. – Как это убрать?

– Не в этом смысле… – усмехнулся Ларик, жадно затянулся и выпустил дым через ноздри. – Дурак я, что ли! Просто вырубить…

– Теплее! – кивнул пижон. – Только он мужик крепкий, может и сдачи дать. А по голове бить опасно, чуть не рассчитал – и каюк. Это вышка. Тут надо что-то оригинальное придумать…

Слушая их рассуждения о том, как избавиться от Зоиного отчима, я ощутил какую-то нереальность происходящего: «вырубить», «замочить», «вышка» – все эти слова произносились буднично, почти привычно. Ладно Немец, его, говорят, из института за поножовщину выгнали, Мурман еле от тюрьмы отмазал. Но Ларик-то! Мы же с ним на одном горшке, можно сказать, сидели. Когда он успел так измениться? Но с другой стороны, если Михмат всюду будет водить Зою на аркане, то и я ее вряд ли теперь увижу…

– Ладно, пусть живет! Займусь ударницей. В ней что-то есть. Да и проще с пролетарками – их еще в ПТУ раскупоривают. Но как же мне, пацаны, хочется этому психу ноги переломать! – вздохнул Гога, сложил нож и спрятал в карман.

– Зачем ломать? – вдруг произнес я, услышав свой голос словно со стороны. – Можно просто подковать!

– Как ты сказал – подковать? – встрепенулся злоумышленник. – А ты башковитый парень, Юрастый! Это мысль! Жив-здоров, а ходить не может. Интересно, он в футбол играет? Его бы на поле заманить…

– Я его так приложу! – страстно пообещал Ларик. – Полжизни хромать будет!

– Ты не лезь! Он тебя уже срисовал, сразу догадается, откуда ноги растут. Напустим на него чукчей или Степку. Они жестко играют. На своих двоих домой не уйдет. Это будет красиво! Ларик, организуешь матч?

– А если не пойдет? Может, он волейбол любит, а футбол терпеть не может.

– Футбол любят все! – уверенно произнес Гога.

– Не все, – вставил я.

– Редко, но бывает, – кивнул бывший студент, глянув на меня с удивлением. – Что ж, тогда устроим теплую встречу в тихом безлюдном месте. С отбитой ногой он за девчонкой не очень-то побегает. Сколько человек, если что, соберешь?

– Четверых – точно, – ответил мой друг.

– Ребятам объяснишь, что он тебя обидел. Ни за что ни про что. Он же тебя обидел?

– Еще как! – подтвердил оскорбленный князь, поерзав на скамейке.

– Вот! А мы, кавказцы, обид не прощаем!

– Мы мстим!

– Ну что ж, цели определены, задачи поставлены, за работу, товарищи! – Немец обернулся ко мне. – Юрастый, ты когда на подвиг собираешься?

– Я? Дня через три. Пока еще побаливает.

– Думаю, успеем. – И добавил загадочную фразу: – Готовься, ты нам нужен!