…Вскоре мы вышли на дорогу и через десять минут добрались до макушки Акуй, которую я, умаявшись и чувствуя, как саднит и зудит спина, срифмовал мысленно, сами знаете, с каким словом. Дети неприличные выражения уже в детском саду знают, хотя и не понимают их значения. Однажды, приведенный домой после пятидневки, я за ужином громко и отчетливо произнес слово из трех букв просто так, чтобы не забыть и освежить в памяти его острую краткость. За столом воцарилось такое тяжелое молчание, точно в кастрюле обнаружилась не отварная курица, а неощипанная ворона.

– Где ты слышал это, сынок? – ласково спросила потрясенная Лида.

– На улице.

– Ты знаешь, что значит это слово?

– Нет… А что?

– Ничего. Это междометие вроде «ай», «ой», «уй»…

– … – радостно срифмовал я, наивный, как новорожденный пингвин.

– Сейчас я вам устрою междометия! – побагровел отец и, как саблю, одним чапаевским движением вытянул из брючных петелек ремень.

…Вершина представляла собой большую, чуть покатую поляну, окаймленную деревьями и кустами, перевитыми лианами, как колючей проволокой. Там и стоял долгожданный паровоз, точнее паровозик, размерами он был чуть больше тех, что катают ребят по детской железной дороге, куда нас возили на экскурсию всем классом, и Расходенков сломал семафор, повиснув на нем обезьяной.

Здешний паровик был весь ржавый, да еще в пробоинах, словно за ним, как за баррикадой, кто-то прятался, отстреливаясь. Может, так оно и есть, ведь паровозик, объяснил Алан, появился тут еще до революции, чтобы возить по узкоколейке дрова вниз, к морю, на баржи, а на обратном пути доставлять продукты питания прожорливым монахам, объедавшим трудовой народ. В густой траве кое-где виднелись сгнившие шпалы и куски рельсов, колея была узкая, не больше метра.

– А почему он здесь стоит? – спросил я. – Сломался?

– Нет, Сталин так приказал, – объяснил Ихтиандр. – Паровоз мимо Госдачи ездил, тарахтел и спать мешал.

Мишаня забрался в кабину, на место машиниста, и, фыркая губами, изображал работающий паровой котел. Лиска же ловко вскарабкалась на высокую трубу, конусом расширявшуюся кверху, и стала, жеманясь, принимать разные интересные позы из журнала «Польская мода». Из-под коротенького платьица выглядывали взрослые ажурные трусики, тоже, видимо, забытые отдыхающими. Хмурый Алан, обходя ржавый агрегат, осмотрел сначала колеса, на четверть ушедшие в землю и обросшие высокой травой, исследовал переднюю решетку, потом его заинтересовали заклепки на цилиндрическом котле, большие, размером с трехкопеечную монету.

Ларик скучал, он, не жалея белых штанов, лег на травку, включил негромко магнитофон, и Высоцкий дураковатым голосом запел про спортсмена, который «на десять тысяч рванул, как на пятьсот, и спекся…»

Следом за Ихтиандром я тоже изучал ржавую достопримечательность и думал: в Москве пионеры давно бы сдали ее на металлолом, обеспечив себе первое место в городском соревновании дружин. Точно говорит Башашкин: тут, на Кавказе, советской власти нет. А еще мне вспомнился траурный поезд Ленина возле Павелецкого вокзала, откуда мы раньше ездили в пионерский лагерь «Дружба». Да уж, тамошний паровоз выглядит почти новеньким, как и сам Ильич в Мавзолее под стеклом. Потом я смотрел на море, расстилавшееся внизу и смыкавшееся на горизонте с облаками. Отсюда волны напоминали складки на мятой грязно-голубой материи. Слева, далеко-далеко, виднелся в дымке Сухуми, вытянувшийся вдоль берега. Справа тоже брезжил город с трубами, наверное, Гудаута.

Я сел рядом с Лариком. Высоцкий запел про старый выселенный дом, где обитало привидение – «ухало, охало, ахало…»

– Смотри! – сказал мой друг и показал пальцем в небо: большая, хищная птица медленно кружила над нами, распластав крылья.

– Орел! – предположил я.

– Коршун! – возразил он. – Видишь, крылья на концах как растопыренные пальцы и хвост треугольником.

– А может, ястреб?

– Нет, коршун. У ястреба крылья шире и закругленные. Я знаю. Пахан раньше часто коршунов стрелял.

– Зачем?

– Цыплят воровали. А он ее, наверное, уже харит…

– Кто?

– Анзор – Ирэну.

– Так сразу? – удивился я, зная по кинофильмам, что появлению на свет детей предшествуют долгие томления, безответные письма, хождения под окнами, свидания, ухаживания, а также частые ссоры по вопросам трудовой дисциплины, потом сладкие примирения с затяжными поцелуями.

– А чего ждать? – усмехнулся Ларик. – Пьяная баба себе не хозяйка.

– Мне кажется, она своего мужа любила.

– Тут, на юге, шмары при живых-то мужьях черт знает что вытворяют, а уж при мертвом – сам бог велел. А что такое «попал под утечку»?

– Это когда технику безопасности нарушают! – со знанием дела объяснил я, вспомнив, как сам однажды обварился в поезде кипятком из титана, забыв закрыть вентиль.

От разговора нас отвлекли вопли Мишани и Лиски, они, рискуя свалиться, сцепились за право стоять на трубе. Алан ушел на край поляны, выискивая остатки шпал.

– Цыц! Сейчас обоим навешаю! – пригрозил, вскакивая, Ларик. – Шею свернете!

Я тоже поднялся и от резкого движения почувствовал жгучую боль в спине, наверное, лопнул волдырь. Что ж, когда-нибудь это должно было случиться, буду терпеть. В конце концов, надо готовить себя к армии, там всякое бывает. Весной на Даманском китайцы от голода напали на СССР, получили отпор, но несколько наших героев пострадали.

И тут я увидел, как из зарослей на поляну вышли трое – парень и две девушки, одна из них – и это невероятно – была Зоя! Вот так встреча! Они, наверное, тоже решили воспользоваться пасмурным днем для похода в горы к паровозику. Мое сердце подпрыгнуло в груди, как детский мячик, я чуть не задохнулся от ошеломительной радости и тут же затосковал, глянув на пузырящиеся треники и драные кеды. Где вы, мои зеленые техасы и абстрактная рубашка, где вы, мои мандариновые сандалии?! Надо было брать пример с пижона мингрела. Одна теперь надежда – на темные шпионские очки, купленные якобы в «Березке». В парне я издалека, по усталой сутулости и майке с Битлами, узнал Гогу, вторая девушка мне тоже показалась знакомой. Где-то я ее уже видел…

– Немец времени зря не теряет! – плотоядно улыбнулся мой друг. – Какие цыпочки! Это та, которая лебедя кормила?

– Угу…

Они приближались, и я мог теперь хорошенько рассмотреть всю троицу. Зоя за эти дни успела прилично загореть. На ней была тонкая фисташковая блузка с большим вырезом, зеленые бриджи в обтяжку, на ногах китайские полукеды с короткими изумрудными носочками, а на голове салатового цвета панамка, ужасно шедшая к ее прическе «паж». Удивительные существа – женщины! Это ж сколько очередей надо отстоять и денег вбухать, чтобы подобрать всю одежду в тон! За несколько дней моей болезни попутчица стала еще привлекательнее, у меня даже слезы выступили от ее нестерпимой красоты, а раны сладко заныли. На Зоиной груди висел большой фотоаппарат в распахнутом кожаном футляре.

Гога был весь джинсовый, включая жилетку, тапки и кепочку на макушке. Из клепаных шортов торчали тонкие волосатые ноги. Говорят, в Сухуме есть подпольный цех, где из этой вражеской материи, доставляемой по тайным тропам контрабандой, шьют даже куртки и пальто, причем от фирмы́ самострок могут отличить только специалисты ОБХСС, но их здесь, видимо, нет, как и советской власти. В детстве я думал, «контрабанда» – это такая банда врагов, «контриков». По сути, так оно и есть! Если они здесь будут и дальше подпольно строчить одежду из незаконной джинсы, то кто же тогда станет покупать костюмы фабрики «Большевичка»? Башашкин предпочитает индпошив или охотится в ГУМе за импортом, как Дерсу Узала за женьшенем.

Вторую девушку, рыженькую, веснушчатую и крепенькую, я все-таки узнал, это она у вокзала оттолкнула Степку Фетюка так, что тот отлетел в сторону. По телосложению она чем-то напомнила мне статую молодой производственницы на станции метро «Площадь Революции». На ней был голубой сарафан в горошек, оборчатый подол ниже колен. Такой фасон остроумный дядя Юра зовет «Прощай, молодость!». Голову от солнца она прикрыла пилоткой-нопасаранкой с кисточкой. Тоже мне пионерка с грудью третий номер! Впрочем, я сразу почувствовал к рыжей родственную симпатию, ведь в смысле прикида мы с ней оба оказались в группе отстающих.

Троица подошла совсем близко. Я слышал, как Немец, подражая экскурсоводу и устало обводя окрестность рукой, рассказывает спутницам историю паровозика, но в его версии стук колес помешал не Сталину, а Берии, и тот велел расстрелять старого машиниста.

– За что? – ахнула рыжая.

– Георгий пошутил, – успокоила Зоя, и от звука ее голоса у меня онемел кончик носа.

Наконец гид обратил внимание и на нас. Приветственно пошевелив пятерней, как генсек, спускающийся по трапу самолета, он шепнул что-то девушке-пажу. Она меня тоже узнала и благосклонно кивнула, отчего мое правое веко мелко задергалось.

– Знакомые все лица! Привет, ребята! – Подойдя, студентка подала мне ладошку, я осторожно пожал и ощутил головокружение, перепутав вдох с выдохом.

– Мог бы и руку даме поцеловать! – упрекнул Гога. – Очки продать не надумал?

– Нет.

– Зря.

– Тамара, – представилась рыжая и сдавила мне пальцы, как тисками.

– Тома с нами сидит за одним столом, – пояснила Зоя. – Мы теперь подруги.

– Тома из Орехова-Зюзина, – добавил пижон с иронией. – Ткачиха. Ударница коммунистического труда.

– Из Орехова-Зуева, – с обидой поправила девушка в горошек.

– Илларион! – вскочив, отрекомендовался Ларик и, наклонившись, громко чмокнул Зое руку, а Томе лишь кивнул.

– Какие тут в горах галантные мальчики! – усмехнулась попутчица.

– Моя школа, – осклабился Немец, показав скошенные щучьи зубы.

– Мы уже не мальчики! – с обидой возразил мой друг и так посмотрел на Зою, что та поспешно перевела взгляд на Лиску.

Будущая актриса, уступив трубу Мишане, быстренько спустилась вниз, чтобы поближе разглядеть шикарную курортницу с фотоаппаратом.

– Ой, какая девочка! Тебе говорили, что ты… – воскликнула Зоя.

– Говорили, – довольно грубо отрезала «сержант Лидка».

Возникла неловкая пауза, и тогда, чтобы сгладить шероховатость, девушка-паж, показав на «соньку», спросила у Ларика:

– Твой маг?

– А то чей же!

– Хэ… – Лиска хмыкнула, но промолчала, понимая, что за это разоблачение брат ее потом, без свидетелей, просто прибьет.

Немец ухмыльнулся и тоже не стал выдавать дружка. А тут не спеша подошел Алан.

– А вот и наш Ихтиандр! – с явной издевкой представил его Гога.

– Тебя зовут Ихтиандр? – заулыбалась студентка. – Я заметила, у многих местных необычные имена. На экскурсию нас возил шофер Гектор. В баре не доливает шампанское Арамис. Наш стол в пищеблоке обслуживает Аида…

– Нет, Георгий Гансович пошутил. Меня зовут просто Алан. А вас?

– Тома.

– Зоя. Гога, так ты у нас, оказывается, Гансович?

– А что в этом ужасного? – скривил губы Немец и с ненавистью глянул на нашего вожака, а тот непринужденно поздоровался с девушками, показательно не подав пижону руки.

– Ух, ты! «Зенит-Д»! – воскликнул великий ныряльщик, повернувшись к недругу спиной и разглядывая фотоаппарат на Зоиной груди. – Я про такой читал, но еще не видел. Мощная штука! Можно посмотреть?

– Пожалуйста! Только не уроните…

– Нет-нет, я осторожно. Хай-класс: автоматический экспонометр!

– Может, вы меня сфотографируйте на паровозе? – попросила студентка. – Я покажу, где нажимать…

– Не волнуйтесь, сам разберусь.

– Мальчик, можно я на твое место встану? – попросила она Мишаню, обжившегося на трубе.

– А что я с того буду иметь? – спросил наглец.

– Чего же он хочет? – удивилась Зоя.

– Жрать, – кратко объяснила Лиска.

– У меня, кажется, была ириска…

– Спускайся! – приказал Ларик.

– Щас!

– Дам «соньку» поносить.

– Врешь!

– Матерью клянусь!

Мишаня проворно спустился, подбежал и схватил в обнимку долгожданный магнитофон, а Зоя дала ему конфетку. Когда она грациозно взбиралась на трубу, я отвел взгляд. Но Ларик, тот, раздувая ноздри, буквально впился глазами в выпуклости. Попутчица, словно почувствовав, обернулась и, нахмурившись, предупредила:

– Юноша, вы прожжете мне бриджи!

– Зоенька, не обращайте внимания, Илларион у нас дикий! – хохотнул Гога. – Я-то знаю…

– Может, он и дикий, но магнитофон у него классный! – заметила Тома. – Включил бы, мальчик!

– Кнопку нажми! – разрешил Ларик.

Обрадованный Мишаня так и сделал. Снова заклокотал Высоцкий, теперь про «маски кроликов, слонов и алкоголиков».

– А что еще есть? – поморщилась ткачиха.

– Перемотай! – приказал юный князь.

Алан, быстро разобравшись в устройстве «Зенита», снимал Зою, принимавшую разные изящные позы, – со всех точек, отбегая, приближаясь, припадая на колено. Затвор мягко щелкал, пленка в этом чуде советской техники переводилась не нудным вращением рифленой головки, как в моем «ФЭД-2», а одним движением бокового рычажка. Фантастика! Над поляной разнесся серебристо-дурманный голос Валерия Ободзинского, от которого с ума сходила тетя Валя, а ее подруга детства Ляля Быстрова повторяла странную фразу: «За такой тембр отдалась бы не глядя!» Башашкин, работавший с этим певцом на каком-то левом концерте, как-то заметил: «О, этот одесский парень далеко пойдет, если не сопьется!»

Одесский парень пел:

И Зоя, балансируя на высокой трубе, как девочка на шаре, начала танцевать, точнее, извиваться всем телом, не отрывая ступни от узкой ржавой поверхности. Она делала это до оторопи красиво, совпадая в движениях и с музыкой, и даже с переливами дивного голоса. Казалось, ее фигура стало бесплотной, как пламя, еще несколько взмахов волнующихся рук, и она улетит к облакам, сквозь которые ярким пятном проступал жаркий диск:

– Глупая какая-то песня, – скривился Мишаня, сердитый от недоедания. – Не в склад, не в лад – поцелуй коровий зад!

– Ты ничего не понимаешь! – воскликнула Лиска, она, как зачарованная, глядела на танцующую москвичку.

– Это джаз, дебил! – пояснил Гога.

– Вот бы ее подогреть! – прошептал Ларик, впиваясь жадным взглядом в покачивающиеся Зоины бедра.

– Трудно будет, но постараюсь, – тихо ответил пижон и ухмыльнулся. – Симоновой пещеркой она уже заинтересовалась. С отчимом проблемы…

– Меня позвать не забудь!

– Посмотрим на твое поведение, – ответил Немец и, повернувшись к Тамаре, спросил: – А ты так можешь?

– Могу! – с вызовом ответила она. – Я лучше могу!

– Неужели? Покажи!

– Не хочу.

Песня закончилась, Зоя, как заправская артистка, присев, поклонилась публике и легко, в два приема, спрыгнула на землю. Мы захлопали, Алан отдал ей «Зенит» и попросил:

– Снимите и меня тоже!

С этими словами он одним махом взлетел на паровозик, подпрыгнул, словно акробат в цирке, и встал на руки, опершись о края трубы. Несколько раз щелкнул затвор. Изнемогая от непереносимой нежности, Ободзинский затянул другую песню:

Не успел Ихтиандр вернуться на землю, как на его месте очутился Ларик, он повторил стойку «на ушах», вдобавок развел в воздухе ноги, точно циркуль, и тоже сорвал аплодисменты. Мой друг для полноты триумфа изобразил в воздухе «велосипед», да еще истошным фальцетом подхватил, чуть переиначив, концовку песни:

Зоя и Тома выжидательно посмотрели на меня, удивляясь, почему я еще не на трубе. На девичьих лицах появилось выражение насмешливого недоумения. Поежившись, я шагнул к паровозу, отчетливо сознавая, что сейчас жутко осрамлюсь: все мои попытки на уроках физкультуры сделать стойку на руках заканчивались конфузом. На помощь пришел Алан:

– Стой, Юрастый! Тебе еще рано!

– Да вроде подрощенный мальчик! – усмехнулась Зоя, а рыжая прыснула в ладошку.

– Он сгорел! – объяснил наш вожак. – Вы его спину не видели.

– Покажи им! – посоветовала Лиска.

– Может, не надо? Ничего интересного… – сурово возразил я.

– Покажи-покажи этим неверующим феминам! – подхватил Гога.

Я, вздохнув, задрал на спине майку и почувствовал, как ветерок холодит раны.

– Господи ты боже мой! – ахнула Тамара. – Кошмар! Какие жуткие волдыри! Уже лопаются…

– Бедненький! Можно потрогать? – спросила попутчица.

– Можно, – мужественно разрешил я, млея от нежного прикосновения прохладных пальцев и особенно от волшебного слова «бедненький».

– Надо йодом прижечь, а то заражение будет, – посоветовала ткачиха.

– Не будет, – покачал головой Алан. – Скоро все заживет, и Юрастый протянет нам руку дружбы.

– Какую еще руку? – не поняла веснушчатая. – Это шутка такая, что ли?

– Нет, у сосунков всё серьезно! – с ухмылкой объяснил пижон. – Молодежь силу воли тренирует. Героические будни себе придумывает. Внутри пятого волнореза есть пара закутков. Они подныривают туда и высовывают в щель руку. Остальные пожимают. В жизни всегда есть место подвигу…

– Но это же опасно! – вспыхнула Тамара.

– Не без этого, – кивнул Гога. – Если что – там и останешься, а крабы обгложут твой синий труп! Но пока без последствий. Ende gut – alles gut.

– Что?

– Хорошо, что хорошо кончается, – пояснил Немец.

– Фу! Ради чего?

– Ради вот этого! – И он ткнул пальцем в клешню, висевшую на шее у Ларика.

– Глупо, тупо и нелепо! – фыркнула рыжая.

– Нет, в этом что-то есть, – покачала головой Зоя и, сузив глаза, решительно спросила: – А девушек берете? Я хорошо плаваю! У меня третий мужской.

– Наверное, все-таки женский. – Гога игриво посмотрел на нее, оценивая грудь и бедра. – Застрянешь в узком месте.

– Да, лучше не рисковать, – подтвердил Алан. – Приходите лучше посмотреть на Юрастого!

– Придем… Когда?

– Скоро.

Тут послышались отчаянные крики, мы оглянулись: Ларик с перекошенным от гнева лицом бегал по поляне за шустрым Мишаней, который не хотел возвращать магнитофон.

– Я понесу назад, я! Петр Агеевич у нас комнату снимает, а не у вас! Я ему скажу, что ты «соньку» в горы таскал!

– Убью! – отцовским голосом орал Суликошвили-младший, пытаясь догнать увертливого негодяя.

Мишаня, уходя от погони, ловко вскарабкался на паровоз, хотел перепрыгнуть с кабины прямо на трубу, неудачно наступил на сопло гудка, сорвался и, цепляясь за металлические поручни, выронил «соньку», певшую голосом Ободзинского:

Аппарат, сверкнув хромированной отделкой, полетел вниз и дважды с треском ударился о железные выступы. Посыпались осколки пластмассы, полупрозрачная крышка отлетела прочь, одна катушка, соскочив с крепления, покатилась по земле, точно колесо, оставляя за собой узкий, глянцево-коричневый след. Это разматывалась, порвавшись, длинная магнитофонная лента…

– А-а-а-а! – дико заорал юный князь, упал ничком, вцепился скрюченными пальцами в траву и зарыдал, сотрясаясь всем телом.