Назад мы шли другим путем, мимо монастыря. Гога сказал, так короче. Но Алан решил возвращаться прежней дорогой, чтобы забрать Ирэну у Железного Дровосека и, если понадобится, дотащить ее, покалеченную, до дому.

– Она хоть и дура, но наша отдыхающая, – объяснил он. – Я за нее отвечаю. Мало ли что…

Ихтиандр сочувственно потрепал безутешного Ларика по плечу, галантно простился с девушками, косо глянул на Немца, а перед тем как свернуть на тропу, отозвал меня в сторону:

– Ты не забыл, о чем я тебя попросил?

– Помню, конечно!

– Я на тебя, Юрастый, рассчитываю. И вот еще что… Зоя вроде к тебе хорошо относится, вы все-таки земляки. Объясни, что с этим уродом связываться опасно. Он отмороженный. Понял?

– Будь спок!

– Лечи спину, москвич! – улыбнулся великий ныряльщик и скрылся в чаще.

Вниз идти было легко, ноги несли нас сами. Мишаня, опасаясь возмездия, убежал в лес, но шел параллельным курсом, треща ветками и подкармливаясь дарами природы. Мой друг, стараясь оттянуть час расплаты, еле передвигал ноги, прижимая к груди изуродованную «соньку». На него страшно было смотреть. Мы с Лиской, как могли, успокаивали, мол, он не виноват, а осенней выручки за мандарины, может, и хватит, чтобы рассчитаться со снабженцем за причиненный ущерб.

– Пахан меня убьет, – шептал безутешный мингрел.

В том месте, где грохнулся магнитофон, мы собрали в траве все обломки до мельчайшего осколка, размером с рыбью чешуйку, вставили на место кассеты, приладили крышку, державшуюся теперь на одной петле, и что самое главное, – аппарат работал как ни в чем не бывало, из него, словно в издевку, доносилась знакомая песня:

Гоге надоело то и дело останавливаться, дожидаясь нас, он подхватил Зою с Тамарой, и они ушли вперед. Путь к санаторию «Апсны» лежал через монастырь, где располагалась турбаза с танцевальной верандой и волейбольной площадкой. Студентка, прежде чем исчезнуть за крутым поворотом дороги, уходящей вниз, оглянулась и крикнула:

– Юрастый, обязательно приду посмотреть, как ты нырнешь. Готовься! Работай над собой!

Я ревниво поглядел им вслед и заметил, что пижон хотя и держит обеих девушек под руки, но прижимает к себе Зою, а Тому, наоборот, чуть отстраняет. Мне стало обидно за девушку-пажа и за себя тоже. Лиска, будто догадавшись, о чем я думаю, буркнула:

– Зря они с ним связались! Он противный! – Потом повернулась к брату: – Успокойся, нытик, будь мужчиной! Скажешь, что нечаянно…

– Ага, за нечаянно бьют отчаянно!

– А если бээфом склеить? – предложил я.

– Все равно заметят. Он же не слепой…

– Зато все время выпимши… – напомнила сестра.

– А смотрит в основном на сестер Бэрри… – добавил я, и у меня в голове мелькнула смутная спасительная мысль.

– Главное, что «сонька» все еще поет! – оптимистично заметила «сержант Лидка».

– Инвалиды на рынке тоже поют. А толку? – глухо отозвался Ларик и сердито выключил магнитофон.

– Погоди расстраиваться! – вдруг просветлела лицом сестра. – Когда Мурман вернется из Москвы, Агеичу будет не до «соньки». Ему вообще не до чего будет. Только бы дождаться…

– Если бы да кабы – во рту росли б грибы! Пока Мурман вернется, меня выскребут и высушат.

– Да ну тебя, размазня! – разозлилась девчонка. – Не надо было за Мишаней гоняться!

И тут из зарослей раздался жалобно-сварливый голос:

– Я не виноват… Дал бы мне маг поносить, ничего бы не случилось. Жмот!

– Заткнись! – заорал мой нервный друг, схватил камень и со всей силы швырнул в кусты.

В чаще раздался вопль, обжора разразился недетской бранью, русской вперемежку с армянской. Ответный бульник просвистал рядом с моим ухом, потом донесся удаляющийся треск веток. Некоторое время мы шли молча, уже была слышна веселая музыка с турбазы, занимавшей длинный трехэтажный корпус, где раньше жили в кельях монахи. Кроме того, я уловил гулкие и мягкие удары по кожаному мячу – там играли в волейбол. Облезлые купола монастыря приблизились и поднялись почти вровень с дорогой. Через прорехи в ржавом железе проникали закатные лучи, прорвавшиеся кое-где сквозь тучи, и, казалось, садящееся солнце прожигает маковки, как гиперболоид инженера Гарина.

– Это ты виноват! Ты, ты, ты! – дразнил из чащи Сундукян-младший. – Пахан тебя убьет, а казачка никогда не расплатится! Ха-ха-ха!

Мишаня, как и мой брат Сашка, относится к распространенной разновидности детей-вредителей. Два года назад был тяжелый случай: нанырявшись вдосталь, мы загорали на берегу, а моя маска с трубкой лежали рядом. Обиженный обжора, получив за что-то заслуженный подзатыльник, расположился поодаль и, хотя затрещину ему дала Карина, стал бросать в бликующий овал моей маски камешки, сначала мелкие, размером с гречневую крупу, потом покрупней – величиной с горох, наконец дошло до гальки с хорошую фасолину… Я прикрикнул на него, обещая добавить на орехи, но потом отвлекся, так как пересказывал афонским друзьям страшилку про Стеклянную куклу, пирожки с человечиной и бирюзовое колечко, историю, имевшую тем летом в лагере «Дружба» оглушительный успех, кочующую по спальным корпусам всех отрядов. Меня даже вызывала Анаконда, чтобы лично посмотреть на пионера, сочиняющего такие всенародно любимые ужасы.

– Ах, это ты, Полуяков! Ну просто Дюма-внук! – усмехнулась она. – Ври дальше! И то лучше, чем за клубникой к дачникам лазить.

Когда я рассказывал, как по радио голос Левитана призывал граждан запереть окна и двери, ведь по городу идет Стеклянная кукла, в маску ударил окатыш величиной с голубиное яйцо, и стекло покрылось лучами трещин. Так за неделю до окончания отдыха я остался без маски. Ларик, как леопард, бросился к негодяю, схватив за шею:

– Ты зачем это сделал, ослиное дерьмо?

– Я… я… хотел узнать, какой камешек она не выдержит…

– Ах ты, испытатель хренов!

От трепки Мишаню спасла тетя Валя, объяснив, что мальчик не виноват, он вошел в тот возраст, когда хочется во всем разобраться самому. Есть даже такой детский киножурнал «Хочу все знать!». Там всегда в самом начале веселый рисованный человечек разбивает молотком огромный орех, чтобы добраться до ядра знаний. Злодей радостно закивал, мол, это самое он и имел в виду, швыряя камни. Починить маску так и не удалось, в мастерской никто не смог вырезать стекло подходящей формы. Пришлось покупать новую в «Детском мире».

Мы миновали оживленный монастырь. Я подумал, что раньше здесь отдыхали только одни монахи, эксплуатировавшие окрестных крестьян, теперь же поправляют здоровье широкие народные массы, а крестьяне, ставшие колхозниками, имеют возможность продавать у стен в разлив домашнее красное вино по двадцать копеек за стакан, вареную кукурузу, вяленых бычков и малосольные огурчики, пересыпанные укропом. На дощатой танцплощадке, кроме детей, никого не было. Для «танцев-манцев-обжиманцев» еще рано, они требуют мрака, в крайнем случае – полумрака и луны, запутавшейся в черных ветвях. На помосте три девчонки детсадовского возраста бестолково крутились под песенку про невезучего черного кота, лившуюся из алюминиевого колпака, прикрепленного к столбу. Башашкин, посвященный, как музыкант, в тайны советской эстрады, рассказывал, что поначалу эту песню запретили исполнять, решив, будто бы в ней есть тонкий намек на невеселую жизнь евреев в СССР. Потом разрешили, чтобы не поощрять глупые слухи.

Зато на волейбольной площадке, огороженной высоким сетчатым забором, шла жаркая игра. Мяч взлетел над сеткой, и высокий мускулистый мужик в настоящих спартаковских трусах, подпрыгнув, залепил такой гас в самый угол чужой площадки, что соперники даже среагировать не успели, а только потом ругали друг друга за ротозейство.

– 18:10. Ударница, подавай! – крикнул спортсмен, и только тогда я узнал в нем Михмата, без очков Зоин отчим выглядел иначе.

Но самое удивительное, что на подачу пошла не кто-нибудь, а Тамара собственной персоной. Пока мы ползли вниз, утешая Ларика, пока он дважды останавливался покурить от безысходности, пока перешвыривался камнями с Мишаней, троица успела спуститься к монастырю, а когда шла мимо площадки, атлетическую ткачиху, видимо, призвали на замену. Раздевшись, она осталась в смешном купальнике, такие я видел в довоенных фильмах, и теперь напоминала бронзовую спортсменку с той же самой станции метро. Томино платье лежало на коленях у Зои, которая сидела на лавочке внутри ограды и темпераментно болела, восхищаясь результативным отчимом. Рядом с ней прогибала скамейку туго обтянутая ситцем мамаша.

Тамара вразвалочку пошла в конец размеченного поля, привычным движением подбросила мяч, изогнулась и так хрястнула по нему жесткой ладонью, что парень за сеткой, приняв подачу на сложенные в замок руки, не удержался и с размаху сел задом на землю под общий хохот.

– Ура! – Зоя подпрыгнула от восторга. – 19:10! Молодец, Томка!

«Тогда уж “молодчиха”», – подумал я и горько пожалел, что не записался в позапрошлом году в секцию волейбола вместе с Андрюхой Калгашниковым, а ведь звали же, умоляли!

Динамовский тренер приходил в класс и расписывал достоинства этой командной игры, намекая на олимпийские перспективы. Запишись я тогда, и сейчас, дождавшись новой замены (допустим, горе-игрок отшиб копчик), лениво встав, вышел бы на поле и засадил такую подачку-неберучку, что студентка повисла бы от восторга у меня на шее. Эх, знал бы, где упасть, соломки подстелил…

– П-с-с! – послышалось за спиной, мы оглянулись и увидели Гогу, который почему-то наблюдал игру из-за пальмы.

– А ты чего прячешься? – спросил я.

– Предок у Зойки психический, совсем дикий. Сказал мне, еще раз рядом с ней замечу – ноги переломаю. Это мы еще посмотрим – кто кому! А Тамара, глянь, та еще штучка! Лар, секи, как подает! Ядреная телка! Тоже вариант…

– Отстаньте вы от меня! Пошли отсюда! Гады! – пробурчал безутешный князь, возненавидевший весь мир.

– Прибей поганца, легче станет! – Немец, ухмыляясь, кивнул на маячившего в кустах Мишаню.

– И прибью!

– Давай посмотрим! – взмолилась Лиска. – Интересно же!

– Смотрите, смотрите, вам-то хорошо! А мне теперь… – всхлипнул мой обреченный друг и побрел куда глаза глядят.

– Вы за ним присматривайте! – посоветовал пижон и снова уставился на ткачиху.

Чтобы взять гас, ударница пружинисто присела, чутко подалась вперед, вытянув сложенные, кулачок к кулачку, руки и оттопырив тугой зад, похожий на две мандолины, приставленные друг к другу: вместо волейбола я зачем-то два месяца ходил в кружок народных инструментов при Доме пионеров, где выучился выщипывать на струнах русскую песню «Не лети ты, соловей!». Мяч, жестко принятый Тамарой, взлетел высоко вверх, так, что все задрали головы, а упал на землю почти впритирку к сетке на стороне соперников, которые даже сообразить ничего не успели.

– Ура! 20:10! – вскричала, торжествуя, попутчица, а отчим обнял и расцеловал ткачиху к явному неудовольствию жены.

Тем временем Ларик, сгорбившийся под ударами судьбы, побрел прочь. Бросать друга в таком подавленном состоянии было нельзя, хотя я, конечно, постоял бы еще в волнующей близости от Зои, она болела так страстно, что раскраснелась и растрепала прическу, хватаясь за голову при неудачах своей команды. Да и «сержант Лидка» во всю уже кокетничала со Степкой Фетюком, заливавшим, будто может одной левой уконтрапупить в волейбол любого разрядника, а этого крючконосого выпендрежника с рыжей козой и подавно. Одна беда: выпивших на площадку не пускают.

Спохватившись, мы с Лиской побежали догонять бедного князя, скрывшегося за поворотом. Подхватили его под руки, тараторя духоподъемную чепуху, и, взяв правее, спустились по кипарисовой аллее, миновав афонский рыночек, совсем опустевший к вечеру. Голодные чайки, отгоняя робких голубей, жадно клевали оставшийся после торговли съедобный мусор. Как пернатые свиньи! Краем приморского парка, спугнув целующуюся в зарослях парочку, мы вышли к шоссе, перебежали его, оказались на набережной напротив кафе с мозаикой, изображающей шашлычный пир, и побрели вдоль пустого вечернего пляжа. Мутная, коричневая, как кофе с молоком, вода успокаивалась, но низкие, усталые волны еще накатывались, шурша, на гальку. В береговых низинах стояли лужи. Деревянные лежаки подальше от греха сложили один на другой высокими, в человеческий рост, стопами.

«Сквозь столько слоев никакая принцесса, даже Зоя, не то что горошину – булыжник не почувствует!» – зачем-то подумал я.

Солнце выпало из фиолетовых туч, и ослепительный рыжий шар оседал в море. В воздухе пахло соленой свежестью и скорыми южными сумерками. Когда мы миновали серое здание милиции, Ларик остановился как вкопанный и прорыдал:

– Я не пойду домой.

– А куда ты пойдешь? – удивилась Лиска. – В Турцию?

– Не знаю… Я в Армавир уеду, к тете Ане, и с Павликом напьюсь.

– Дурак, напейся лучше со Степкой, – посоветовала сестра.

– Не психуй, что-нибудь придумаем… – сказал я, чтобы успокоить друга.

Мы побрели дальше. Костас, уже складывавший свои фото причиндалы и витринку с образцовыми снимками, завидев нас, помахал рукой и крикнул:

– Покажи технику, Ларик! Может, куплю!

– Не продается, – грубо ответил несчастный и пошаркал дальше.