Сначала мы двинулись вверх по улице Орджоникидзе, поднимавшейся в гору. Из-за заборов выглядывали жители, кивали, узнавая Ларика и Алана, интересовались здоровьем родителей, провожали строгим взглядом, особенно женщины, туго обтянутые рейтузами полные ноги Ирэны. Я попутно дивился, какими разнообразными материалами пользуются аборигены, огораживая свои участки. Чаще всего попадались колючие заросли или полутораметровые стены, сложенные из плоских камней забытыми предками. Богатые двухэтажные дома с балконами были окружены высокими железными заборами с воротами, украшенными поверху кренделями, выгнутыми из арматуры. Кто победней, довольствовался воткнутыми в землю растрескавшимися шиферными листами, а одну лачугу от дороги отделяли ржавые спинки кроватей, видимо, списанных и выброшенных на свалку из какого-то пансионата.

Наша «сонька», конечно, не осталась без внимания, местные спрашивали, как называется магнитофон, просили включить погромче. Битлы закончились, и теперь из динамика рвался, будто из клетки, клокочущий голос Высоцкого, хрипевшего, как нарочно, песни из кинофильма «Вертикаль»:

Красноносый дед в сванке и драной тельняшке, размахивая опрыскивателем, похожим на автомобильный насос, крикнул из-за забора Ларику:

– Продай, парень! Не обижу!

– Не могу, дядя Нико, подарок!

– Зачем ты врешь? – прошипела Лиска.

– Иначе не отстанет, – тихо ответил ей брат.

Мы свернули с улицы Орджоникидзе в узкий проход и вскоре оказались на городской окраине. Слева рядами, наподобие нашей картошки, тянулись виноградники, справа, кренясь, уходила вверх поляна, покрытая побуревшей на солнце травой и кустами с темными, навощенными, как у фикуса, листьями. Там, удивительным образом удерживая равновесие на склоне, паслись местные коровы, рыжие и мелкие, как телята. Потревоженные клокочущим голосом Высоцкого, животные на некоторое время прекращали щипать траву, вскидывали головы и смотрели на нас большими грустными глазами, продолжая меланхолично двигать челюстями. Усыпанная мелкими камнями дорога сузилась и нырнула в лес, будто в зеленый тоннель. Во влажном сумраке открылась совсем другая картина: справа поднимались вверх слоистые скалы, из них кое-где сочилась вода, торчали узловатые корни, похожие на щупальца одеревеневших спрутов. Перпендикуляры черных гладких стволов уходили ввысь, где шумели далекие густые кроны. Деревья были оплетены колючими лианами, у некоторых шипы напоминали кровельные гвозди: наткнешься невзначай грудью и погибнешь, как бедный герцог Бекингем от удара кинжала. Слева тянулся овраг, заросший диким фундуком до непроходимости. Мишаня дернулся было за орехами, висевшими между зубчатыми листьями, словно карамельки, завернутые в зеленые оборчатые фантики, но оцарапался о колючки и, бранясь, отказался от своей затеи.

Вскоре овраг превратился в обрыв. Обвивая гору, дорога поднималась вверх. В одном месте она сузилась настолько, что каменный карниз шириной в полтора метра на всякий случай огородили, вбив в грунт спинки старых коек, точно таких же, что внизу, на улице Орджоникидзе. А уходившие вверх скалы, опасаясь осыпей, огородили, поставив вертикально панцирные матрасы от тех же, видно, списанных кроватей. Сколько же их выбросили на свалку?

Внизу пестрели крыши – серые, шиферные, и железные, выкрашенные в разные цвета, но чаще в зеленый и темно-охристый. За кварталами шла железная дорога, сверху напоминающая узкую веревочную лестницу, расстеленную по земле, она то исчезала в тоннелях, то снова появлялась наружу. Ниже, постепенно расходясь с чугункой, тянулась черная лента Сухумского шоссе, по нему катились навстречу друг другу автомобили, маленькие, как в отделе игрушечных машин «Детского мира». А дальше во всю земную ширь раскинулось Черное море, грязное, почти коричневое у берега и мутно-бирюзовое у горизонта. Мощный шторм, заливавший берег, несмотря на бетонные выносы, казался отсюда замызганной кружевной кромкой. Я сориентировался на белый купол вокзала, нашел левее наш спуск к пляжу, узнал дом Ардаваса и, отсчитав, определил злополучный пятый волнорез, который издалека выглядел как зубец редкой расчески, в просторечье «вшигонялки». Даже не верилось, что вскоре мне предстоит, рискуя жизнью, проникнуть вовнутрь этой бетонной халабуды.

Несмотря на пасмурный день, солнце даже сквозь тучи парило немилосердно. Спина под майкой взмокла, и пот, смешавшись с подсолнечным маслом, разъедал зудящие волдыри. Я старался дышать глубоко и ритмично, готовясь к испытухе, она по мере приближения пугала меня все сильнее и сильнее, хотя я мысленно повторял, как учил Ихтиандр, что это пустяк, но ничего не помогало.

Обозвав себя трусом, я постарался переключить внимание на окружающую жизнь. Шишка на лбу у Мишани набрякла до размеров абрикосовой половинки. Вечно голодный пацан, рискуя нанизаться на какой-нибудь шип, все же не оставлял надежды добыть на обочине что-то съедобное. Старушка Ирэна болтала без умолку, как глупая девчонка, хотя из обмолвок следовало, что на работе, в химической лаборатории, она большая начальница, отвечает за каждую разбитую пробирку. Неугомонная блондинка то просила «Аланчика» посмотреть, какая мерзкая тварь забралась к ней за шиворот, то вскрикивала, наступив на острый камешек, и, чтобы не потерять равновесие, висла на Ихтиандре, а то вдруг начинала хохотать, вспомнив озабоченного пенсионера, клеившегося к ней в открытом кинотеатре на Белом пляже. Великий ныряльщик, все еще хмурый после ссоры с Кариной, мужественно сносил эти жеманности, иногда, бросая на нас взгляды, означавшие: «А представляете, что было бы здесь без вас?!»

Ларик, бережно прижав к груди магнитофон, выключенный для экономии батареек, старался держаться сзади и буквально поедал глазами обтянутые рейтузами ягодицы беспокойной Ирэны, они перекатывались под рубашкой, точно два футбольных мяча. Лиска, всем своим видом осуждая нездоровый интерес брата, фыркала и убегала вперед.

– Он ее харит! Это точно! – горячо зашептал мне юный мингрел, когда химичка в очередной раз повисла на Алане.

– Ты с ума сошел? – оторопел я. – Она же ему в матери годится…

– Ну и что? В постели все равны! Без базара, харит!

– Спроси у него!

– Не скажет.

– Почему?

– Боится, что узнает Каринка. Видел, какой скандал закатила? Она его теперь долго не простит. Злопамятная.

– Если он ходит с Кариной, зачем ему эта тетка?

– Ты еще слишком мал, чтобы понять! – Ларик снисходительно похлопал меня по плечу.

– Осторожнее! – поморщился я.

– Прости, брат! Вот если бы он нам ее подогрел, я бы не отказался…

Тем временем мы дошли до развилки, дорога раздваивалась, словно стараясь обхватить гору с двух сторон. Алан остановился, соображая, куда идти, и все замолчали, чтобы не мешать ему, как Чапаю, думать. Стало тихо, слышались только птичий писк, хруст веток и чмоканье – Мишаня лопал добытый с риском для жизни фундук.

– Сорок восемь – половину просим! – потребовал Ларик. – Дай орешек!

– Дашь маг поносить?

– Шиш! – показал мой друг.

– И тебе – шиш! – Ответная фига поразила меня тем, что большой палец жмота высовывался между указательным и средним почти на всю свою длину.

– Мы заблудились, да? – с воодушевлением спросила Ирэна. – О, ночь в горах! Романтика!

– Нет, не заблудились, я вспоминаю, в какую сторону будет короче, – задумчиво ответил наш вожак. – Тут раньше указатель был…

И вдруг из леса, вниз по тропе, как в страшной сказке, на дорогу вышел жуткий бородатый мужик в застиранной, почти белой, гимнастерке, дырявых галифе и сморщенных кирзовых сапогах. Если бы не бесформенная фетровая шляпа (такие надевают, отправляясь в парную), он был бы похож на бойца, выходящего из окружения, как в фильме «Живые и мертвые». Только на плече незнакомец держал не винтовку, а мясницкий топор с широким лезвием.

«Ну, чистый людоед из сказок братьев Гримм!» – подумал я, ощущая подлую дрожь в коленях.

– Добрый день, мальчики-девочки!

– Здра-а-вствуйте… – то ли подумал, то ли произнес я.

– Заблудились? – спросил он и осклабился, показав железные зубы.

От этой стальной улыбки и наточенного полукруглого, как алебарда, топора мне стало не по себе, дрожь от колен перекинулась на нижнюю челюсть. Если даже в центре Москвы преспокойно орудовал кровожадный убийца по кличке Мосгаз, зарубив не одну жертву, доверчиво открывшую ему дверь, то уж здесь, в дебрях Кавказских гор, встретиться с безжалостным душегубом, скрывающимся от закона под видом какого-нибудь лесника или дровосека, плевое дело. У меня похолодела макушка и шевельнулись на голове волосы. Что делать?! Броситься вниз по дороге с криком «Караул!» Хотя какой тут «караул»? Никакого. Ближайший наряд прохлаждается в лучшем случае где-нибудь возле приморского парка, да и то не факт. Местная милиция, вялая, неторопливая, расслабленная, кочует со свадеб на именины, ей не до борьбы с преступностью. Одно слово – курорт. Я снова мысленно обозвал себя трусом и остался на месте. Убежать, оставив женщин и детей, – позор на всю жизнь! Зато Мишаня бесшумно юркнул в кусты, как ящерка.

– Заплутали, наверное? – ласково повторил жуткий незнакомец, которого я мысленно окрестил Железным Дровосеком.

– Нет, просто мы направление выбираем, – смело ответил Алан, заслоняя Ирэну и Лиску, от страха прильнувших друг к другу.

– Направление? Туристы! К паровозику идете? – Он шагнул ближе и снял топор с плеча.

– Угу, – кивнул наш вожак, приподнял левое плечо, а правую руку отвел и сжал в кулак. – Я только забыл, какая дорога ближе…

– Обе длинные. Пойдемте, покажу вам совсем короткий путь – насквозь! Вверх, но быстро. – И он поманил нас в чащу. – Я тут все тропы знаю.

– Не надо… – простонала Ирэна. – Мы сами дойдем…

«В дебри заманивает!» – догадался я, чувствуя, как по спине, щекоча волдыри, течет струйками холодный кипяток.

– Смелей, ребята, за мной! Не бойтесь, я не кусаюсь! – И он снова улыбнулся железными зубами.

«Ага, с таким топором никаких клыков не надо, – затосковал я. – А если он в самом деле людьми питается? В Ленинграде такое случалось, нам рассказывал старший пионервожатый Стасик, переживший блокаду…»

– Нет, спасибо… Мы не боимся… Мы сами… – пролепетал струхнувший Суликошвили, пряча за спину магнитофон.

«Если не из-за мяса, то из-за “соньки” точно убьет! – понял я и попятился. – Зарубит и расчленит, как в гастрономе…»

– Ларик, ты-то что встал, как баран! – весело упрекнул расчленитель. – Пошли, покажу короткую дорогу!

– Откуда вы меня знаете? – пролепетал мой друг.

– Ты что, не узнаешь меня в бороде и шляпе? – засмеялся человек с топором.

Он снял с головы фетровый колпак и обнажил раннюю лысину, такую милую, что у меня сразу отлегло от сердца.

– Ларик, я же Анзор, двоюродный брат Сандро. Твой дядя! Помнишь меня или забыл?

– П-п-помню, но забыл… Вы же на Север вроде завербовались…

– Ну да, на пять лет. Вернулся. Холодно там. А Лиска-то совсем взрослая стала! Уезжал – под стол бегала. Замуж скоро! Узнаешь меня, стрекоза?

– У-у-узнаю… – закивала она, явно лукавя. – А что вы здесь делаете?

– Дрова рублю. Что ж еще?

– А лесник не ругается? – с вызовом спросил Алан, раздосадованный тем, что тоже испугался незнакомца с топором.

– Не ругается. Мы кунаки, – ответил Железный Дровосек и снова повернулся к Ларику. – Это твои друзья?

– Да! Алан – мой лучший друг!

– Очень приятно! – Лесоруб протянул ныряльщику широкую мозолистую пятерню, и тот ответил, кажется, самым старательным рукопожатием, на какое был способен.

– А это Ирэна и Юрастый. Они из Москвы! – указал на нас молодой князь.

– Приятно видеть такую молодую красивую мамашу с таким взрослым сыном! – галантно улыбнулся наш новый знакомый.

Я отрицательно замотал головой, чувствуя в теле теплую оторопь облегчения, а химичка нервно захихикала и жеманно замахала руками, мол, скажете тоже, уважаемый, какая я вам мамаша!

– Нет, Ирэна у Алана отдыхает, – разъяснил Ларик, – А Юрастый у нас.

– Так вы здесь одна? Очень, очень приятно! – Анзор выгнул спину, точно приготовившись к прыжку. – Если бы я знал, что в наше захолустье приехала из столицы такая красавица, давно бы с гор спустился!

– Ах, ну что вы… так уж и прямо… – зарделась она.

– Ирэна – старшая лаборантка! – зачем-то доложила Лиска.

– Это меняет дело!

– Ну зачем же… – смутилась блондинка.

– А Юрастый – племянник Батуриных, – сообщил Ларик. – Помните Башашкина?

– Еще бы! Кто же не знает Юрия Михайловича! Какой ударник! От Бога! Ох, и почудили мы в молодости с ним и твоим отцом! Как Сандро, отпускают из больнички?

– Приезжает иногда.

– Эко ж его прихватило! А Башашкин? Всё куролесит?

– Зашился.

– Не может быть! Что жизнь с людьми делает! Надо к вам заглянуть. Как Нинон?

– Командует.

– Женился на казачке – терпи! А такую дорогую вещь вы, друзья, зря в горы потащили. Можно и пострадать. Разные люди попадаются. У нас на северах одного беднягу за паршивый «ВЭФ» порешили, а тут целая «япона мать»! Чья техника?

– Отдыхающий дал поносить… – сознался Ларик, почему-то не решившись соврать Железному Дровосеку.

– Поаккуратнее – не расплатишься. Ну, давайте, друзья, за мной! Покажу тропу – в два раза короче!

И тут из кустов виновато вышел обжора.

– А ты чей? – спросил Анзор.

– Я Сундукян… Мишаня…

– Ах, вот оно что! Знал твоего отца. Могучий мужик был – Мишан! Царствие ему небесное! Ну, туристы, за мной!

Он нахлобучил, прикрыв лысину, шляпу, переложил топор с одного плеча на другое и пружинистой, легкой походкой двинулся в чащу. Под белесой гимнастеркой, туго обтянувшей широкую спину, перекатывались, играя, мышцы.

– Какой интересный мужчина! – пробормотала Ирэна, глядя ему вслед.

Железный Дровосек, словно почувствовав этот взгляд, обернулся, улыбнулся блондинке и попросил племянника:

– Ларик, включил бы шарманку! С музыкой веселей!

И Высоцкий все таким же хриплым, но чуть понежневшим голосом запел: