Прошло еще три дня. Я постепенно шел на поправку, вставал, спускался вниз, бродил по участку, дразнил воображалу Лиску, вздыхавшую над журналом «Польская мода», оставленным какими-то коечниками, учил кошку Масю ездить верхом на Рексе, мечтая о своем цирковом номере, придумывал себе звучный псевдоним – Жорж Юрастов, например. Питался я уже за общим столом. Выздоравливающий организм требовал витаминов, при помощи арматурины удалось добыть и слопать с аппетитом несколько шампанских яблок. Тетя Валя, увидав, как я наворачиваю щи из свежей капусты со свиной тушенкой, удовлетворенно заметила:

– Ну, жить будет!

– Завтра пойдем на пляж, – сказал Башашкин, – морская вода все раны заживляет!

Но на следующий день, в субботу, погода испортилась. Еще вчера не наблюдалось ни облачка, вечером дрожащим звездам было тесно на темном небе. И вот нате вам: с утра серые, слоистые тучи, похожие на старую ватную бороду Деда Мороза, налегли на горные вершины, сползая в ущелья. Солнце не могло пробиться сквозь плотную пелену, превратившись в жаркое светлое пятно, наподобие фонарика, горящего под одеялом. Окружающий мир стал пасмурным и неинтересным.

Батурины с Рексом пошли по привычке к морю, но вскоре вернулись, жалуясь, что волны перекатывают через мол – в воду не зайдешь. Один все-таки отважился, потом еле выбрался на берег – уносит. У Ардаваса чуть лодку с цепи не сорвало. Посовещавшись, они поехали в Сухуми на большой базар, где тетя Валя чувствует себя в своей стихии, а ее насмешливый вопрос: «Ну, и почем же это у вас?» – не обещает продавцу ничего хорошего. Послушать, как она самозабвенно торгуется, приходят от других прилавков, и хозяева всегда сбрасывают цену, изумленные ее несгибаемым упорством и умением найти червоточину в самом безупречном фрукте. В Новом Афоне рынок маленький, и ей развернуться негде.

Петр Агеевич с сестрами Бэрри, которых звал уже Инночка и Риммочка, укатил в Сочи – кутить, соря деньгами, и прожигать жизнь. За ними приехал таксист-грек Никас, счетчик у него, как уверяет Башашкин, всегда сломан, а цену за проезд он назначает в зависимости от того, насколько ему глянулись пассажиры, может и даром прокатить ради интересного разговора. Перед отъездом Добрюха, уступив нудным просьбам, великодушно разрешил Ларику пользоваться магнитофоном, слушать, но только никуда с ним не выходить.

Снабженец в последние дни погрустнел, и я, лежа еще в постели, услышал интересный разговор: мои уши во время чтения, как боевые радары, улавливали почти все, что происходило во дворе. Башашкин и Добрюха пили чай, это я определил по звону ложечек, размешивающих сахар. К тому же они слишком громко прихлебывали горячий напиток, а ведь еще в детском саду нам твердили: с неприличным хлюпаньем пьют только слоны в зоопарке. Видимо, подрастающее поколение учат хорошим манерам для того, чтобы мы, повзрослев, могли вести себя кое-как и получать от этого удовольствие.

И вдруг наш попутчик, понизив голос, признался:

– У меня, Михалыч, дилемма…

– Что такое?

– Драма выбора, бич общества потребления.

– Конкретизируй!

– Не знаю, какую из двух выбрать – Римму или Инну. Обе хороши! Учительницы музыки. Из приличных семей. Веселые. Разведенные. Без комплексов. Бери и радуйся!

– В чем же дело?

– Заклинило меня. И они выжидают… Сговорились, что ли?

– А тянет-то к кому?

– Сам не пойму. Вчера к Римме, сегодня к Инне…

– А если обеих? – мечтательно предложил Башашкин. – Клин клином вышибают!

– Бог с тобой, Михалыч! Они, конечно, дамы современные, но не настолько же… Порядочные женщины в поиске. Отдыхают. А отпуск тикает, дни летят. Я же не монах. Извелся весь…

– М-да, Адаму было легче, – согласился дядя Юра. – Поставили перед ним Еву и сказали: выбирай любую!

– Может, мне жребий бросить? – печально спросил Добрюха.

– Может, и жребий… Но ты, Агеич, не напрягайся, жизнь сама разберется, кому кого. Когда я с Валентиной познакомился, мне буфетчица из Большого театра нравилась. Я там подрабатывал. Та-та-та-та. Бум! Широкая была дама, в смысле – шикануть. Да и с виду хороша, на Нонну Мордюкову похожа. И что ты думаешь? Пока я колебался, как буриданов осел, она села за недостачу. На полную катушку! Что мне оставалось? Пошли с Валентиной в загс и расписались. Живем душа в душу.

– Да-а, в нашем деле это сплошь и рядом, – печально подтвердил снабженец. – Берут за всякую ерунду. ОБХСС теперь хуже НКВД. А сколько вокруг народного добра бесхозно гниет и ржавеет! Веришь, «Фитиль» смотреть не могу, сердце за страну болит. И ведь никого за это не наказывают. Ни-ко-го. Нет, коллективная собственность себя изжила, только частник наведет порядок!

– Римма, кажется, попикантней? – сменил тему осторожный Батурин.

– Пожалуй… Но в Инне больше породы!

…Теперь я мог читать, сидя на стуле и положив книгу на подоконник, изредка отрываясь и озирая сверху местность. Двор опустел, отдыхающие разъехались, Машико и Нинон ушли с канистрами за керосином, автоцистерна приезжала раз в неделю, вставала на развилке, громко и противно сигналя, чтобы слышали все окрестные обитатели. Если не поторопиться, приходилось потом стоять в очереди, хотя для женщин это развлечение: можно обсудить новости и посплетничать о чудачествах коечников, до неприличия расслабившихся на юге.

Неля, съев полбанки малосольных огурцов и надушившись до одурения, ушла на работу.

Оставшаяся на хозяйстве Карина, позвав на помощь Лиску, возилась с вареньем из кизила, который собрал в лесу и принес, виновато озираясь, Диккенс. На голову он нахлобучил дурацкую фетровую шляпу, скрывавшую огромную лиловую шишку. Это выяснилось, когда Тигран, забывшись, снял головной убор и принялся им обмахиваться. Все засмеялись, а Ларик противным голосом сказал:

– Будешь сюда таскаться – вообще без башки останешься!

– Илларион, зачем ты так? Я же твой дядя. Я же помочь вам хочу.

– Чмо ты болотное, а не дядя! Обойдемся.

Когда Диккенс, чуть не плача, ушел, все сделали вид, будто ничего не произошло, громко удивляясь, как рано в этом году созрел кизил, да еще такой крупный. И только Карина тихо произнесла:

– Ты больше с ним так не разговаривай. Он брат моего отца, понял?

– А чего брат твоего отца к моей матери клеится?

– Ни к кому он не клеится. Плохо ему одному – вот он и приходит.

– Ну да, а то у меня глаз нет! Доходится до того, что Пахан его пристрелит…

– Заткнись, идиот! Я Алану скажу…

– Испугала!

Теперь они злились друг на друга и не разговаривали. Молодой князь от нечего делать слонялся по участку, держа на плече, возле уха «соньку», глянцево-черную, с дивными серебристыми панелями, переключателем, круглым, как у телика, и двумя массивными металлическими кнопками сверху. В прямоугольном окошечке за дымчатым стеклом медленно вращались катушки, одна почему-то быстрее, вторая медленнее. Из динамика, забранного красивой решеткой, неслось что-то битловское: «О гё-ё-ёл! О г-ё-ё-ё-л!»

За Лариком по пятам таскался Мишаня, непрерывно канюча:

– Дай подержать! Дай подержать, жадина!

– Не велено! Разобьешь, казачка до смерти не расплатится. У вас-то, как всегда, ни копейки за душой, даром что армяне.

– Я наполовину грузин!

– То-то и оно.

Я люблю песни на иностранных языках. Когда не понимаешь смысла, хорошо мечтать под мелодию о чем-то своем, сокровенном, не отвлекаясь на слова. Это тебе не Лидия Русланова! Эта как выбежит, как заголосит: «Валенки, валенки, эх не подшиты, стареньки!» И ни о чем уже другом, кроме валенок да деревенской девушке, бегавшей к милому по морозу босиком, думать невозможно. Так и видишь перед собой голые ноги в снегу по колено. А тут они мурлычут что-то непонятное под музыку и гитарные переборы, а ты воображаешь, как бредешь краем моря, уворачиваясь от набега волн, и вдруг встречаешь ни с того ни с сего на берегу Зою. Она в белом платье с пояском, и встречный ветер облепил тонкой материей все ее тело, мило растрепав прическу паж и разрумянив щеки. Я вежливым кивком здороваюсь и независимо прохожу мимо, а потом незаметно оглядываюсь. Так и есть: она стоит, нежно и печально глядя мне вслед. «В белом платье с пояском я запомнил образ твой!» Чушь, конечно, не будет студентка смотреть вслед восьмикласснику. Никогда! А все равно приятно…

Битлы грустно допели про «о гёрл» и завели песенку повеселей – про «еловую субмарину». Я вспомнил о предстоящей испытухе в лабиринте пятого волнореза и загрустил, ведь это только подводная лодка, особенно атомная, вроде «Пионера», может, не всплывая, даже подо льдами месяц бороздить океан, а человек без воздуха и двух минут не проживет. Без кислорода смерть! Не зря же обесчещенные девушки в старину топились – быстро и надежно. А если эта малярша из Курска возьмет и бросится от стыда в шторм, оставив предсмертную записку про тех, кто с ней это сделал. Тогда что? Снова будут на коленях перед Мурманом стоять?

Но тут хлопнула калитка, и я увидел Алана, легкого на помине. Он объяснил, что проходил мимо, услышал Битлов и заглянул – проведать, узнать, как здоровье, да и вообще… Понимая, что речь обо мне, я вздохнул и спустился по лестнице во двор не спеша, чуть горбясь, давая понять, что спина еще не зажила окончательно. Пока Ихтиандр с уважением рассматривал импортное чудо, которое Ларик не выпускал из рук, на шум из кухни вышла Карина с деревянной мешалкой, вымазанной патокой. Увидев Алана, она зарделась, засмущалась своего несвежего передника, поправила прядь, выбившуюся из-под косынки, и нахмурилась, не умея сдержать радостной улыбки.

– Привет!

– Привет! – кивнул великий ныряльщик. – Некисло живете! 222-я «соня»! – Он поцокал языком. – Ни у кого еще такую не видел! Откуда дровишки?

– Отдыхающий с собой привез, – солидно разъяснил Ларик.

– Это наш отдыхающий! – ревниво сообщил Мишаня.

– Богатенький Буратино! – покачал головой вожак.

– Не то слово! Башлей не считает, – кивнул молодой князь. – Борзый мужик – к шмарам Мурмана прицепился, представляешь?

– Да, рискует… – Гость, со священной осторожностью забрав у него поющий аппарат, уважительно разглядывал чудо-технику, убавлял и прибавлял звук. – Суперкласс! Пол-«запорожца» стоит!

– Больше! Не сломай!

– Эту штуку с третьего этажа сбрось – все равно будет работать. Япония! – усмехнулся, возвращая магнитофон, Ихтиандр и заметил меня. – А-а, Юрастый, как спина?

– Так себе… – с героической скорбью ответил я.

– Ну, показывай, погорелец!

– Давно не видели! – хихикнула Лиска, подзывая остальных.

Я осторожно снял майку, предъявляя комиссии подживающие волдыри и краем глаза следя за их реакцией. «Сержант Лидка» ахнула. Карина отвернулась, а еще хочет выучиться на медсестру, трусиха! Мишаня присвистнул. Мой друг заметил, что дуракам закон не писан и со мной такое случается не в первый раз. Некоторое время вся компания, сочувственно сопя, изучала мою изуродованную спину, как астрономы лунную поверхность.

– Ну что там? – тревожно спросил я, обеспокоенный молчанием.

– Жуть кошмарская! – констатировала Лиска.

– Да, волдыри капитальные! – подтвердил Мишаня.

– Какие же вы, москвичи, нежные! – заметила его старшая сестра, отважившись взглянуть на мою курортную травму.

– Бывает и хуже, но реже! – молвил Алан. – Чешется?

– Немного…

– Значит, скоро пузыри прорвутся и заживут, тогда и в лабиринт полезешь. Хорошо бы маслом постным смазать.

– Я принесу, – вызвалась Карина и убежала.

– А чего ждать? Можно и в майке нырнуть, – предложил Ларик.

– Нет, в майке нельзя, там арматура торчит, зацепится, задергается туда-сюда – и каюк. Ты, Юрастый, пока готовься, дыхалку тренируй. Набирай воздуха до отказа, засекай время и терпи, пока в глазах не потемнеет. Это важно! Под водой, брат, каждая секунда на счету. Понял?

– Понял.

– Можно еще с закрытыми глазами по комнате походить на ощупь. Там же темно. Но главное, готовь себя психологически, повторяй мысленно, что это не страшно, особенно для тебя, опытного водолаза! Понял? – отечески улыбнулся Ихтиандр.

– Чего ж тут непонятного? – вздохнул я так, словно мне не терпелось залезть в этот чертов лабиринт.

– Алан, скажи ему, чтобы он дал мне «соньку» подержать! – загнусил Мишаня.

– А рожа не треснет? – ухмыльнулся Ларик.

– Сами разбирайтесь.

Вернулась Карина с бутылкой мутного масла, успев скинуть передник, надеть свежую розовую кофточку с бантиком на груди, снять косынку и даже причесаться. Как будущая медсестра, она под руководством Ихтиандра стала осторожно тревожить мои раны пучком куриных перьев, которыми смазывают на противне пироги перед тем, как посадить в духовку. Все с интересом наблюдали за процедурой, кроме Мишани, он куда-то исчез. Мне было щекотно и немного больно – интересное сочетание ощущений.

И вдруг с улицы донесся обиженный женский голос:

– Аланчик, куда ты пропал? Мне скучно…

– Кто это? – резко спросила, прервав помазание, Карина.

– Наша отдыхающая, – как-то слишком бодро ответил Алан.

– Что она там делает?

– Меня ждет. Мы шли мимо, – признался он.

– Куда?

– Я обещал ей показать паровоз.

– Обещал – показывай, – проскрипела Карина, резко повернулась и, гордо вскинув голову, пошла к варенью.

– Подожди! Я ей просто обещал… Это не то… Она же старуха… – с досадой бросил ей вдогонку наш вожак, но было поздно.

В ту же секунду на кухне послышалась возня, раздались крики и такой звук, словно кто-то ударил палкой по пустой бочке. Из двери как ошпаренный выскочил Мишаня, он облизывал на бегу испачканный патокой рот, а на лбу у него отпечаталось розовое пятно. Следом, размахивая деревянной поварешкой, показалась Карина, ее лицо было искажено гневом, не соразмерным шкодливому проступку несчастного обжоры. Воришка спрятался за широкую спину Алана.

– Ненавижу! Обоих! – процедила сквозь зубы она.

– Ну, не злись! Пошли лучше с нами! – примирительно предложил Ихтиандр.

– У меня варенье, – ответила она и ушла.

– Я пойду с вами! – вызвался Мишаня. – Мне с ней оставаться теперь нельзя. Злая как собака!

– Ой, я тоже хочу посмотреть паровоз! – взвизгнула Лиска.

– Ты же видела! – упрекнул ее брат.

– Ну и что с того? Опять хочу. Там прикольно!

– Пошли! – посветлел лицом наш вожак. – Это даже хорошо! Пусть не думает…

– А мне с вами можно? – осторожно спросил я.

Про знаменитый паровоз на вершине Акуй я слышал давно, предлагал сходить к нему, но Башашкин всякий раз отвечал, что так высоко и далеко он свой «большой полковой барабан» не докатит, хотя ходу-то туда-обратно всего часа три.

– А если спина в дороге разболится? – внимательно поглядев на меня, спросил Алан.

– Не разболится. Уже чешется. Заодно дыхалку потренирую.

– Логично! – кивнул он. – Собирайтесь, только быстро! А то она оборется.

И точно, с улицы снова донесся ноющий женский крик:

– Ал-а-ан, ну где-е-е же ты? Сколько м-о-о-жно!

– Голос, как в жопе волос, тонкий и противный, – констатировал Ларик. – А чего она с тобой вместе не зашла?

– Лучше бы зашла. Собак боится… Как услышала, что у вас на дворе псина, ни в какую!

– Так Рекс же за керосином убежал.

– Какой он у вас полезный! Она этого не знала. Быстрей, хватит канителиться! Выглянет солнце, зажаримся, как Юрастый.

Мы наскоро собрались, сделав себе в дорогу по огромному бутерброду с маслом и сыром, да еще стырив несколько шампанских падалиц. Ларик же, к моему удивлению, не только надел свои лучшие шмотки, но еще и потащил с собой магнитофон.

– Тебе же Петр Агеевич запретил! – возмутилась Лиска.

– Он не узнает, если ты не проболтаешься, стукачка!

– Пижон ненормальный!

– Сделай потише, а то батарейки сядут! – посоветовал рачительный Мишаня, у него на лбу уже обозначилась, конечно, не такая здоровенная, как у Диккенса, но тоже вполне приличная шишка.

– Не учи отца харчо варить! – огрызнулся юный князь, но звук убавил.

У калитки топталась «старуха» – искусственная блондинка лет тридцати пяти, с накрашенными губами. Одета она была в обтягивающие синие рейтузы и клетчатую мужскую рубаху навыпуск, как похищенная Нина из «Кавказской пленницы». На голове красовалась соломенная шляпка с розовой лентой по тулье. Незнакомка держала в горстке ежевику, сорванную с колючего куста, и одну ягоду, сжав двумя пальцами, уже подносила к алому рту, округлившемуся вроде буквы «О» на первомайском плакате.

– Ну, Аланчик, ну сколько можно ждать?! – плаксиво упрекнула она. – Тут везде собаки!

– Не ешьте – они у дороги пыльные, – предупредил Ихтиандр. – Лучше в лесу.

Блондинка выбросила ягоды в траву и с недоумением глянула на нас. Она небрежно скользнула глазами по моим треникам и выгоревшей, с прорехами майке, потом с интересом обозрела Ларика, попершегося в горы при параде: белые штаны, черная ковбойка с погончиками и отцовская кепка-аэродром, да еще 222-я «сонька» на плече.

– Это твой маг? – удивилась коечница.

– А то чей же! – ответил гордый мингрел.

– Наш! Общий! – прочавкал Мишаня, так как уже приступил к досрочному поеданию бутерброда.

– Мальчик, откуда у тебя такая шишка?

– От верблюда.

– Не груби старшим! – цыкнул Алан.

– Ой, девочка, – «старуха» тем временем уставилась на Лиску. – Как тебя зовут?

– Елизавета.

– Лиза, тебе не говорили, что ты просто вылитая сержант Лидка из «Четырех танкистов и собаки»?

– Все время говорят, надоели! – с удовлетворением поморщилась кокетка.

– Глупая, это же хорошо! Как бы я хотела походить на какую-нибудь актрису! Пусть даже на Инну Чурикову…

– Вы тоже на кого-то похожи, – из вежливости произнес я.

– На выдру, – шепнул мне Ларик.

– Вы нас вышли проводить, дети? – жеманно спросила курортница.

– Они идут с нами! – твердо произнес Алан. – Это мои друзья!

– Друзья? Ну тогда ладно, – погрустнела, пожав плечами, блондинка. – Давайте знакомиться – меня зовут Ирэна. А вас?