Спина пылала, как противень, вынутый из духовки. Малейшее движение отзывалось болью. Исхитрившись, я нашарил под кроватью книгу и, страдая, устроил ее рядом с подушкой так, чтобы, повернув голову, видеть страницы, – и провалился в приключения Тома Сойера, хорошо мне известные. Я давно заметил: перечитывать даже интересней, ты уже знаешь, чем все кончится, поэтому не торопишься перевернуть страницу, вникая во все мелкие подробности. Умеют же некоторые авторы так повествовать, что не оторвешься, а главное – видишь героев как наяву, будто сам присутствуешь, допустим, при разговоре, когда Гек Финн виртуозно рассуждает о целительных свойствах дохлой кошки. Вообще-то, я делю писателей на два вида – «наглядные» и «ненаглядные». Первые с помощью слов показывают тебе цветное широкоформатное кино, которое само крутится в твоей голове. Вторые же ничего не показывают, а только рождают в душе мучительный вопрос: зачем я взял эту хрень в библиотеке? А взял, потому что Ида Борисовна из юношеского абонемента посоветовала:

– Бери, Юра, не сомневайся! Семен Зорин – очень тонкий и светлый писатель!

Дойдя до главы, где Тома за дурное поведение пересадили к Бекки Тэтчер, я задумался о том, на что при первом чтении, будучи ребенком, даже не обратил внимания. Но теперь, повзрослев, пережив муки выбора между Шурой и Ирмой, а потом потеряв обеих, я новыми глазами взглянул на отношения Тома и Бекки. Ну в самом деле, без дураков, разве так бывает: он, едва познакомившись с прекрасной девочкой, к тому же дочкой судьи (а это у них там как у нас секретарь райкома), через пять минут уже пишет ей на грифельной доске: «Я вас люблю!» Что за нелепая скоропалительность? Угостил персиком, нарисовал человечка, объяснился, поцеловался и договорился о вечной любви, включая будущую свадьбу. И все это за полчаса? Чушь! Меня тоже в четвертом классе пересадили к Шуре Казаковой, так я неделю мучился, не зная, как с ней заговорить, и только после того, как она забыла дома ластик, а я предложил ей свой, мы наконец обменялись первыми словами: «Спасибо!» «Пожалуйста!» До удивительного момента, когда она разрешила мне нести свой портфель, ручка которого хранила тепло ее ладони, прошла целая вечность – месяц!

Нет, теперь, после Шуры и Ирмы, исчезнувших из моей жизни, точно две треугольные марки Бурунди из кляссера после обмена с Виноградом, я уже никогда не поверю в эту легкую простоту: персик – поцелуй – клятва – свадьба. Кстати, я еще ни разу по-настоящему не целовался с девочкой (чмоканья в щеку не в счет), да и желания горячего нет. В фильмах, особенно французских, парочки сосутся подолгу, вминаясь лицами, расплющивая губы и сворачивая набок носы. Башашкин уверяет, что на тлетворном Западе есть даже конкурс на самый долгий поцелуй, который обычно длится много часов, как отчетное собрание на Маргариновом заводе, и победители получают в награду кругленькую сумму и автомобиль последней марки. А еще осведомленный Лемешев рассказывал, если, конечно, не врал, будто влюбленные вдобавок всовывают друг другу в рот языки чуть ли не до самых аденоидов. Зачем? Неужели и Зоя так же целуется?

Нет, интерес к женщине, даже на девчачьем этапе ее развития, не развлечение, это похоже, скорее, на болезнь: сначала свербит в носу, потом появляется легкий кашель, поламывает суставы, а вскоре недуг охватывает весь организм, тело пылает, бьет озноб, мокрота клокочет внутри, как магма, Лида с ужасом смотрит на градусник и, не веря своим глазам, показывает его мне, а там взметнувшемуся серебряному столбику ртути не хватает шкалы!

– Надо вызывать скорую! – заламывает руки маман.

– Оклемается! – успокаивает отец. – Не холера же…

– Типун тебе на язык!

Приходит Сидорова, участковый врач, слушает хрипы, смотрит горло, копаясь в гландах плоской палочкой, вроде тех, что остаются от съеденного эскимо, вздыхает, напоминает, что ребенок болеет третий раз за сезон, а значит, организм плохо вырабатывает антитела к инфекциям.

– Слабенький у вас мальчик. Закалять надо!

– В армии закалят! – усмехается отец.

– Может, ему ноги в горчице попарить?

– Когда спадет температура, можно… – разрешает Сидорова. – И как можно больше жидкости – чая с медом и с лимоном! Уксусный компресс на лоб тоже не помешает.

А потом постепенно выздоравливаешь, крепнешь, выходишь после двух недель постельного режима в ослепительную зимнюю свежесть, удивляясь красоте снега, обметавшего ветви тополей, появляешься в классе, видишь друзей, успевших за время твоего отсутствия чуть-чуть повзрослеть, замечаешь, что у Ритки Обиход стали темнее брови и обозначилась – у первой в классе – грудь. Но вскоре здоровая повседневность перестает удивлять, и ты переходишь из одного дня в другой, как из кабинета биологии в кабинет химии. А потом снова заболеваешь, и все повторяется. Видимо, организм человека не способен выработать такие антитела, чтобы никогда не простужаться и никогда не интересоваться девочками. Наверное, наука над этим бьется, идет вперед семимильными шагами, но пока безуспешно. А ведь надо! Необходимо! Шаталов летал на «Союзе» 9 суток. За неделю с хвостиком не успеешь соскучиться. Но если отправиться, скажем, к Юпитеру лет на двадцать, а на Земле тебя ждет жена, невеста или девушка-паж? Понятно, тут надо как-то выкручиваться… Можно, конечно, посылать в космос семейную пару, чтобы тоска не заела, выбирая при этом тех, у кого, как у Батуриных, дети стабильно не получаются. А не то, сами понимаете, пойдут пеленки, распашонки, подгузники, диатезы, газоотводные трубки или вдруг молоко пропадет… Я-то знаю, я-то побегал чуть свет за кефирчиком и творожком для вредителя Сашки на детскую молочную кухню. Когда младенец орет так, что сирены воздушной тревоги отдыхают, не до космоса! Но и без детей в полете может всякое случиться. Например, жена, паря в невесомости, сморозит какую-нибудь обидную чепуху, как Надька Кандалина, и вот, пожалуйста: к Юпитеру летят не супруги, а люди, презирающие друг друга. Тут уже и до рукоприкладства недалеко. В звездолете, понятно, невесомость, но масса, скажем, оловянного половника такая же, как на Земле, шишка на лбу, а то и сотрясение мозга обеспечены. Скорую помощь не вызовешь. У нас в общежитии, если Комковы ссорятся, хозяйки из общей кухни сразу уносят в комнаты все чугунные сковородки и утюги, да и ножи прихватывают от греха подальше. Поэтому таблетки, напрочь отбивающие аппетит к противоположному полу, обязательно когда-нибудь придумают и получат за это как минимум Ленинскую премию.

Но пока таких пилюль нет, а я, кажется, снова заболеваю. Дело не в дурацком солнечном ожоге, полученном в азарте подводной охоты. Тут другое! Я, лежа лицом в подушку, прислушался к себе и отчетливо осознал то, о чем догадывался: случайная встреча с Зоей в поезде не прошла даром, я все-таки заразился… Если бы попутчица не попалась мне на глаза сегодня в парке, возможно, удалось бы «перенести инфекцию на ногах». Зачем, зачем она так красиво кормила лебедя? Наверно, если бы девушка-паж пичкала смешную серую утку или ворону, все обошлось бы… Но теперь ничего не поделаешь, никаким усилием воли, здравыми рассуждениями, самовнушением и пирамидоном с анальгином не помочь – придется переболеть…

Зачем? Что за глупость, тупость и нелепость?! Казакова и Комолова, по крайней мере, – мои ровесницы, с ними можно дружить, даже со временем поцеловаться, конечно, не всовывая язык в рот, как сверло, а потом, повзрослев и окончив школу, устроившись на работу, перейти к более глубоким половым отношениям, описанным в толстой «Биологии» Вилли. Но Зоя… Она же студентка, я для нее недоучившееся ничтожество, восьмиклашка с едва пробившимся пушком на верхней губе. Если послать ей записку с теми же словами, какие Том Сойер адресовал Бекки Тэтчер, она будет хохотать до конца отпуска и придется вызывать невропатолога с бутылью успокоительной микстуры. Разве я этого не понимаю? Понимаю! Это что-то меняет? Ничего не меняет. И вот я лежу теперь мордой в подушку, моя горящая спина вымазана вонючей высыхающей простоквашей, облеплена идиотской капустой, а в мыслях одно: как бы снова увидеть Зою хоть на минуту, хоть на секунду, хоть на микросекунду…

Внизу, во дворе, послышался веселый шум: наши вернулись с моря. Счастливцы! Рекс жалобно скулил, а из обрывков разговора стало понятно: пес на обратном пути подрался со здоровенной овчаркой, на которую нападать совсем уж не стоило, но в собаках природой заложена какая-то неодолимая и бесцельная задиристость, как в нас, в людях, бессмысленная влюбчивость. Они возвращаются домой драные и покусанные, а мы страдаем от неразделенных чувств.

За окном сначала шумно искали йод, а потом заливали боевые раны, невзирая на дикие визги Рекса.

– Так тебе и надо, агрессор! – воспитывал пострадавшего пса Башашкин. – Поджигатель третьей мировой!

«Хорошо, что собаки не сгорают на солнце, – почему-то подумал я, – иначе пришлось бы им шить специальные комбинезоны с отверстиями для конечностей. Если бы люди в процессе эволюции не облысели, жгучее солнце не могло бы причинить им вред». Я представил себе Зою, с ног до головы покрытую короткой искрящейся шерсткой, вроде собольей, и снова затосковал. Тут в комнату вошла тетя Валя – от нее пахнуло морем. Увидев рядом с подушкой книгу, она строго предупредила:

– А это ты зря! Глаза сломаешь – в армию не возьмут!

– В армии не только снайперы нужны.

– Слепые никому не нужны. Лежи смирно! Считай в уме!

Дотошно осмотрев мою спину, она осторожно отлепила от кожи капустные листья и сказала, что краснота чуть спала, но без волдырей дело не обойдется. Потом она смазала ожог свежим мацони, залепила подорожниками, которые они нарвали по пути домой, и ушла вниз – в жизнь.

А я лежал и горевал из-за будущих волдырей. Жуткая штука, особенно когда они начинают зудеть и хлюпать внутренней жидкостью. Вообще-то, к концу южного отдыха кожа все равно, как бы бережно ты ни загорал, шелушится и отслаивается, а если чуть-чуть все-таки прихватило солнышком, она слезает целыми клоками, наминающими старый полиэтилен. Дело обычное! Но от пузырей, когда они наконец лопнут, подсохнут и подживут, остаются на теле отвратительные крапчато-розовые проплешины, вроде лишая. Глядя вслед такому курортнику, идущему по пляжу, народ ухмыляется, даже могут бросить вслед:

– Вон дурак на букву «м» почапал, загорать по-человечески не умеет!

Обидно! Нельзя же каждому, той же Зое, объяснять: я совсем не чудак на букву «м», я просто выслеживал в море лобанов, увлекся и забыл в охотничьем азарте о солнцепеке.

Пока внизу, судя по звону посуды, накрывали на стол к ужину, по стволу старого инжира ко мне пробрался Ларик.

– Ну ты как, чувак? – спросил он со снисходительным сочувствием.

– Лучше, – ответил я, приподнимаясь на локтях и поворачивая голову. – Но завтра еще не смогу…

– Это ежу понятно. Куда тебе с такой спиной лезть в волнорез! Алан знает. Он сначала думал, ты сдрейфил, симулируешь, но я все ему объяснил. Советует керосином мазать. У них один коечник так сгорел, что в больницу в Сухуми сначала хотели везти. Ничего – керосином вылечили. Только курить при этом нельзя. Понял?

– Понял. А при астме можно?

– Нет астмы. Думали, весной снова, как всегда, прихватит… Даже в горле не запершило!

– Вылечили?

– Сама куда-то делась. Врач говорил: после полового созревания обычно она сама собой проходит. Так и получилось. Казачка ему за это четвертной на лапу положила.

– Значит, ты теперь зрелый?

– Еще какой! Кстати, мы завтра курицу в Симонову пещеру ведем… Немец ведет, а мы следом…

– Подглядывать будете?

– Эй, зачем так сказал? Мы что тебе – дети?

– А где Симонова пещера? Я так и не понял.

– Это за водопадом, надо железную дорогу перейти, потом вдоль реки, а дальше по тропинке вверх. Вечером там никого. Потом расскажу, если получится…

– Что получится?

– Похариться.

– По-настоящему? – похолодел я, не веря ни одному его слову.

– Нет, понарошку! Ты совсем в своей Москве заучился?

– А что за девчонка?

– Тебе же сказали – Оля из Курска.

– Сколько лет?

– В ПТУ учится…

– На кого?

– Тебе-то какая разница?

– Просто интересно, на кого люди учатся.

– Вроде на маляра… на маляршу…

– А разве на маляров тоже надо учиться? – удивился я, вспомнив, как Том Сойер белил забор.

– Выходит, надо.

– А ты сам-то куда после восьмого собираешься?

– В мореходку пойду. Буду за границу плавать. Если понравится, останусь. Там – жизнь!

– Красивая?

– Жизнь-то? Еще какая!

– Нет, Оля… Малярша…

– Так себе, ничего особенно, конопатая, но булки что надо…

– Зачем же Гога с ней ходит, если так себе?

– Вы в Москве все такие тупые? – удивился мой друг. – Он же не жениться на ней собирается, а подогреть и вставить…

– А вы?

– А мы до кучи…

– Но за это же могут…

– Да брось ты, эта курица слова никому не скажет, на нее все пальцем показывать будут. И потом она же не целка…

– Ты-то откуда знаешь?

– Немец уже проверял. – И горячий мингрел со смехом спрыгнул на землю.

Ужин мне, как больному, принесла в комнату Лиска.

– Кушать подано, ваше величество! – Она поставила тарелку с кружкой на табурет. – Мне опять сегодня сказали, что я на сержанта Лидку похожа!

– Поздравляю!

– А в Москве на артисток учат?

– Учат.

– Узнаешь где?

– Узнаю.

Она критически осмотрела мою спину, фыркнула и объявила, что я похож на водяную черепаху с зеленым панцирем, такие водятся в озере за плотиной. Приподнявшись на локтях, мне кое-как удалось поесть овощного рагу с тушенкой, потом я снова принялся за чтение, прислушиваясь вполуха к тому, что происходит за окном. Под виноградным навесом резались в кинга, по отдельным возгласам было ясно: как обычно, выигрывает Батурина. В какой-то момент взбешенный Ларик крикнул совсем как Пахан:

– Твои глаза – мне в жопу!

– А ты картами, дурак, не хвались! Раззява! – огрызнулась сестра.

– Я с вами не буду играть!

Попозже донесся смех и звон бокалов с веранды Сундукянов. Магнитофон пел галантерейным голоском:

Петр Агеевич снова пировал с сестрами Бэрри. Судя по доносившемуся разговору, возвращаясь из Гагр, они остановились для вечернего купания в укромном месте, и наш попутчик уговаривал девушек окунуться в натуральном виде, как дети природы, но они категорически отказались, сославшись на воспитание и правила приличия. Последние слова были произнесены нарочито громко и явно для Машико, которая всех женщин, отдыхающих без мужей, считает гулящими.

– За скромность, не переходящую в ханжество! – громко провозгласил Добрюха, и снова зазвенели бокалы.

Потом послышались крики, это Нинон шумно, чтобы все слышали, выгоняла набивавшегося в гости Диккенса, мол, шел мимо с арбузом и заглянул на огонек…

– Какой, твою мать, прости господи, огонек? Сандро узнает – такой фитиль нам вставит. Забирай свой арбуз и вали до дому!

Ночью мне снова был сон. Странный. Очень странный: будто бы я опять вскарабкался по пожарной лестнице, чтобы заглянуть в окно к Кандалиным, но вместо Надьки с мамашей обнаружил за круглым столом семейство Аникиных. Они играли в кинга, а увидев меня, обрадовались, стали звать четвертым, но я замотал головой, мол, у меня болит спина, и, зажмурившись, начал мучительно спускаться. Решившись, наконец, глянуть вниз, я увидел там, на асфальте, всю нашу стаю: Алана, Ларика, Горелого, Сиропчика, братьев Чучба, смотревших на меня, задрав головы.

– Боишься испытухи, Юрастый? – улыбаясь, спросил Ихтиандр.

– Вот еще! – ответил я и сорвался…