И я задумался о смерти в целом, ведь, согласитесь, любой ребенок вырастет, постареет, заболеет и скончается, это, увы, неизбежно, хотя, конечно, невероятно. Иногда на досуге я пытаюсь представить себе, как это будет. Всё-всё вокруг останется в прежнем виде, а ты исчезнешь навсегда. Но как раз это и непонятно. Когда закрываешь глаза, делается темно. А когда исчезаешь? Тогда – что?

Однажды в кинотеатре, глядя на экран, я от волнения пинал ногой спинку переднего кресла, и потревоженный зритель, обернувшись, погрозил мне пальцем. Отец, злой из-за того, что Лида не разрешила ему перед сеансом выпить дорогого «бархатного» пива, предупредил: еще один такой пинок, и мне будет плохо. Я твердо пообещал, но потом забылся и, когда пираты пошли на абордаж, снова лягнул спинку, да так, что нервный мужик впереди взвился, а Тимофеич без слов выволок меня за ухо в фойе и толкнул в угол, под лестницей, возле туалета, а сам все-таки взял «бархатного» пива. Я стоял лицом к стене и рыдал, слушая, как за стеной продолжается неведомое и невидимое кино, доносятся бухающие звуки и невнятные голоса, но чем кончится дело, теперь уже не узнать. К счастью, угол оказался затянут паутиной, в которой запуталась муха, такая здоровенная, что паучок никак не мог с ней справиться. Наблюдая за их борьбой, я успокоился, а фильм досмотрел до конца года через два по телевизору.

В простодушном детстве я представлял себе смерть именно так: ты как бы уходишь из зала, и кино продолжается без тебя. Ты же в зависимости от того, как вел себя при жизни, или лопаешь в фойе до одурения пломбир из железных вазочек, запивая «Дюшесом», или стоишь в углу, затянутом паутиной. Но однажды мне стало понятно: нет, ты не уходишь из зала, а просто исчезаешь, перестаешь быть, прекращаешься… А это же совсем-совсем другое! Я пытался успокоить себя тем, что такая же участь ожидает всех остальных, даже космонавтов и олимпийских чемпионов. Не помогало. Чужая смерть – перегоревшая лампочка. Твоя смерть – погасшее солнце. Иногда, проснувшись ночью, я вдруг настолько отчетливо ощущал свое будущее отсутствие в мире, что содрогался и рыдал, будя родителей, а им рано вставать на работу. На вопрос, в чем дело, приходилось врать про заболевший зуб. А как ответить: плачу оттого, что когда-нибудь умру? Засмеют! Меня тащили к зубному врачу, этот живодер всегда найдет у тебя кариес и включит жуткую бормашину. С тех пор ледяной ужас будущего исчезновения иногда накатывает на меня, перехватывая дыхание и наполняя тело дрожащей холодной пустотой. Я даже почти привык. Но только не сейчас, когда на моей спине можно жарить яичницу! Лучше об этом вообще не думать…

– Машико, у тебя хмели-сунели есть? – крикнула Нинон.

– Вроде было чуть-чуть… – не сразу отозвалась запасливая вдова.

Я стал думать про Зою, вспомнил, как она выходила из моря, и мне полегчало. В прошлом году, одиноко бродя вдоль берега от Голого пляжа до Сосновой рощи, я зачем-то выискивал на пляже девочек, хоть чем-то похожих на Шуру и Ирму, а найдя, мучительно сравнивал их между собой. Зачем? Не знаю… Сравнивал и никак не мог определить, какая из них лучше, хотя разумом склонялся все-таки к Казаковой, ведь ее я знал с первого класса, а Комолову всего-то одну смену. Но зато как она смотрела на меня во время прощального костра! Впрочем, зря, зря я мучился выбором, судьба-индейка решила все за меня сама! Первого сентября, увидав пустое место за партой, где обычно сидела Шура, я почуял, как заныло сердце-вещун, а после урока подошел к Ирине Анатольевне, якобы уточнить домашнее задание, и поинтересовался, словно невзначай:

– А Казакова опять болеет, да?

– Нет, Юра, она переехала, квартиру им дали, будет учиться в другой школе… – ответила классная и посмотрела на меня с таким состраданием, будто понимала мои переживания.

Неделю я ходил как в воду опущенный (хотя на самом деле по дну можно передвигаться только в тяжелом скафандре со свинцовыми подошвами), а потом заметил, что в классе появилась новая девочка – Надя Кандалина, приехавшая из Кустаная с матерью, которая готовилась к защите диссертации в пединституте, откуда к нам каждый год присылали практиканток, робких, как новые рыбки, выпущенные в чужой аквариум. Ничего, освоятся и будут потом кричать на детей так, что стекла в рамах треснут.

Кандалины поселились в аспирантском общежитии, на углу Центросоюзного и Переведеновского переулков. Нельзя сказать, что я сильно заинтересовался новой одноклассницей, но в сердце у меня после переезда Шуры появилась какая-то сосущая пустота, и ее следовало поскорее кем-нибудь заполнить. Тут я, видимо, пошел в Тимофеича: если в его «манерке» остается заводского спирта меньше половины, он начинает тревожиться, нервничать и не успокаивается, пока снова не заполнит фляжку «под пробку». Тогда он с удовлетворением произносит одни и те же слова: «Вот теперь порядок в танковых войсках!»

Как-то вечером Серега Воропаев, Андрюха Калгашников, Колька Виноградов и я, сделав уроки, пошли прогуляться по школьным окрестностям, как говорится, на людей посмотреть и себя показать. Когда мы проходили мимо пятиэтажного кирпичного дома с черной вывеской «Общежитие Московского областного педагогического института имени Н. К. Крупской», Калгаш показал на окно, горящее под самой крышей, и сообщил, хитренько глянув на меня:

– Там твоя Надька живет.

– Почему это моя?

– Ну не моя же.

– Ты-то откуда знаешь?

– Сорока на хвосте принесла.

– Интересно, а что она сейчас делает? – подхватил Воропай.

– Можно посмотреть, – усмехнулся Виноград и кивнул на пожарную лестницу.

Начиналась она довольно высоко от земли (даже взрослый не дотянется до первой перекладины) и вела прямо на кровлю, проходя по стене в полуметре от окна Кандалиных.

– Туда не долезешь, – засомневался я.

– Ха-ха! Хиляк! А ну, подсадите меня! – потребовал Колька.

Я всегда завидовал мускулатуре Винограда, его торс похож на «Экорше», гипсового мужика без кожи, который стоит у нас в изостудии для того, чтобы юные художники могли разобраться в мышечных хитросплетениях человеческого тела. А когда Колька напрягает бицепс, напоминающий бугристый картофельный клубень, у меня от досады холодеет под ложечкой, но зато он троечник, а я хорошист с проблесками пятерок.

Держа за ноги, мы подсадили друга так, чтобы он смог ухватиться за нижний железный пруток, а дальше Виноград легко подтянулся, как на турнике, быстро, точно юнга Дик по веревочной лестнице, вскарабкался вверх, затем, держась за металлическую боковину, рискованно отклонился влево, заглянул в окно и сразу же отпрянул, крикнув вниз:

– Мать моя женщина!

Через минуту Виноград по-обезьяньи спустился вниз, спрыгнул на землю и, легко присев, вытянул вперед руки, словно закончил упражнение на кольцах, с которых я обычно позорно срываюсь.

– Ну, что там, что? – обступив верхолаза, взволнованно допрашивали мы.

– Звездец! Сами посмотрите! Полный отпад!

– Голая, что ли?

– Не то слово!

– Надька или мамаша?

– О-о! Лезьте – увидите!

Лихорадочное любопытство охватило нас. Вслед за ним наверх вскарабкался, конечно, не так ловко, как Виноград, Серега, потом и Андрюха. Оба, вернувшись, закатывали глаза, мотали головами, хватались за сердце.

– Я балдею… Я рожаю… Я охреневаю…

– Ну, расскажите, пацаны, расскажите! Жалко вам, что ли! – изнывал я от жгучего неведения.

– Офигеть! Как я на нее теперь в классе смотреть буду? Охмурительные дочки-матери…

– Ну, ребята?!

– А самому-то слабо? Дрейфишь, хиляк!

– Не слабо, но… – ответил я, заранее чувствуя в теле дрожащую слабость. – Я высоты боюсь…

– Все боятся. А как ты в армии с парашютом будешь прыгать, чмо болотное? Надо тренироваться!

– Я попробую…

– Другое дело!

Они втроем схватили меня под коленки, подняли так высоко, что мне даже подтягиваться не пришлось, а только сесть за первую перекладину. Борясь с ужасом и стараясь не смотреть вниз, я медленно пополз вверх, намертво хватаясь за холодные стальные прутки. Добравшись до пятого этажа, я перевел дух, а потом, судорожно вцепившись в ребристую боковину, стал, превозмогая страх высоты, медленно отклоняться влево, чтобы заглянуть в окно. Сначала мои глаза оказались на уровне карниза, усеянного белесым голубиным пометом, тогда я, изнывая от безрассудства, поднялся еще на одну ступеньку и наконец смог заглянуть вовнутрь.

В небольшой комнате с бежевыми крашеными стенами, скудной казенной мебелью и облезлой этажеркой, забитой книгами, под низким оранжевым абажуром за круглым обеденным столом сидели Надька и ее очкастая муттер в бигуди. Перед ними на толстой книге стоял алюминиевый чайник, две красивые синие чашки в горошек и вазочка с маковыми сушками. Они занимались! Дочь склонилась над тонкой ученической тетрадкой за две копейки, а мать над толстой общей в ледериновом переплете – за 44 коп. Обе были одеты в пегие байковые халатики, наглухо застегнутые. Вот и вся невидаль!

«Обманули, гады! Сговорились, понтярщики!» – слишком поздно догадался я, с укоризной глянув вниз на вероломных друзей и обомлел, поняв, как высоко забрался.

Сверху одноклассники выглядели совсем маленькими, словно коротышки, друзья Незнайки. От страха у меня закружилась голова и накатил парализующий ужас, он заставил вцепиться в лестницу с такой силой, что мое тело тоже словно очугунело. На землю я больше не смотрел.

– Спускайся! – крикнули снизу. – Эй, высотник! Майна! Атас! Заметут!

Где-то в переулках затарахтел мотоцикл с коляской, на таком по вечерам милиция объезжала наш микрорайон. Ребята сперва махали мне руками, потом стали орать, наконец свистеть, заложив в рот пальцы. Но меня как приварили к металлической лестнице. Это был какой-то неодолимый столбняк. Вдруг окно Кандалиных с треском распахнулось, чуть не задев меня рамой. Сначала выглянула мамаша, привлеченная непонятным уличным шумом, она поозиралась, заметила человека у стены и, вскрикнув: «Ой, кто это!» – исчезла. Вскоре высунулась моя одноклассница. Чтобы разобрать в темноте, кто же это висит на пожарной лестнице, Надька легла грудью на подоконник и рискованно свесилась наружу. Мы оказались почти лицом к лицу:

– Полуяков? – изумилась она, отпрянув. – Что ты тут делаешь? Подглядываешь?

– М-м-а… – промычал я, так как очугунение достигло уже языка.

– Нет, это он на спор! Просто так! Тренировка! – закричали снизу мои друзья, сообразив, в какую историю меня втравили. – Не пугай Юрку, а то он сорвется! Будешь отвечать!

– Ой! Дураки ненормальные! – взвыла Кандалина и скрылась, а в окне снова появилась мамаша:

– Снимите его немедленно! Я милицию вызову! Мы все про вас узнаем! Считаю до трех!

Виноград одним духом вскарабкался наверх, а потом долго возвращал меня на землю. Крутясь, точно паук вокруг парализованной мухи, он буквально отрывал мои руки от поперечин, переставлял мои ноги со ступеньки на ступеньку, шаг за шагом приближая меня к спасению. Кандалина-старшая сверху обещала нам колонию для малолетних преступников, прохожие тоже останавливались, интересуясь странным происшествием.

– Это что еще за безобразие? – спросил строгий дед в кителе без погон.

– Гражданская оборона, – ответил находчивый Калгаш.

– Тогда другое дело. Тяжело в учении – легко в бою. Молодцы!

Отцепившись от последней перекладины, я рухнул на руки жестоких друзей, и они ловко подхватили мое измученное тело. Все-таки на физкультуре нас научили страховать товарища, если тот вдруг сорвется с турника или с колец. До дома им пришлось волочить меня на себе, мои ноги стали ватными и подгибались.

– Ну ты и бздун! – с удовлетворением хмыкнул Виноград, всегда завидовавший моим отметкам.

– Юрка не виноват. Это болезнь такая – акрофобия… – объяснил Калгаш, знающий много мудреных слов, так как его маман работает цензором в издательстве, а дома полным-полно книг и словарей.

– Что-что? – не понял Воропай.

– Боязнь высоты.

– А бывает еще медвежья болезнь… – ухмыльнулся Виноград.

На следующий день во время перемены Кандалина решительно подошла ко мне и, сверля своими дотошными серыми глазами, спросила:

– Полуяков, что ты делал на лестнице?

– Ничего особенного…

– Зачем ты к нам лез?

– На спор…

– Врешь! Ты лез подглядывать!

– У вас там ничего интересного…

– Ага, сознался! Теперь я тебя буду презирать!

Удивительно: услышав это нелепое словосочетание «буду презирать», я понял, что Кандалина – просто дура, и потерял к ней всякий интерес. А к 23 Февраля пришло поздравление от Ирмы: на открытке были нарисованы три воина – в шлеме, в кивере с двуглавым орлом и в каске со звездой, они сообща держали перед собой щит с колосистым гербом СССР. Комолова желала мне здоровья, успехов в учебе и отваги как будущему защитнику Родины. Откуда, интересно, она узнала мой адрес? Скорее всего, от Лемешева, ведь их родители работают на одном предприятии. Я летал как на крыльях и заранее поздравил ее с 8 Марта, причем обошел все киоски «Союзпечати» до Садового кольца, выбрав самую лучшую открытку: на ней красовалась девочка, чем-то похожая на Ирму, она нюхала мимозы и загадочно смотрела из-под длинных ресниц на того, кто преподнес ей цветы, хотя даритель, по замыслу художника, в рамку не поместился, чтобы каждый советский мальчик мог вообразить себя на его месте. Потом я долго обдумывал те несколько строк, которые надо втиснуть в чистое пространство под словами «Место для письма». Задача непростая. С одной стороны, нельзя проявлять щенячью радость по поводу ее поздравления, а с другой – излишняя сдержанность может обидеть, и она подумает, будто я отвечаю только из вежливости. Два дня я соображал, как обратиться к моей лагерной подруге. Ей-то хорошо: написала просто «Юра!» – и дело с концом. Заметьте, не Юрий, не Юрочка, не Юрик! А мне как быть? Ирма – слишком официально. Ирмочка – это как Юрочка, даже хуже, – не годится. В конце концов я остановился на обращении «Дорогая Ирма!», а последнюю фразу моего короткого послания считаю шедевром письменного общения с девчонкой: «…Желаю тебе крепкого здоровья, счастья в личной жизни, успехов в учебе, а также встреч с интересными и смелыми друзьями летом в нашем любимом лагере “Дружба”!»

Чтобы понять тонкость послания, надо напомнить, что в прошлом году в день отъезда из лагеря она написала мне на пионерском галстуке: «Будь смелее!» К Первомаю я снова получил поздравительную открытку, где она радовалась, что я «работаю над собой». Это выражение вошло в моду после того, как все посмотрели фильм «Я вас любил…» про чудика-десятиклассника, который втюрился в начинающую балерину. Я, в свою очередь, поздравил Ирму с Днем Победы, высказав уверенность, что уж в этом-то году мы обязательно выиграем «Зарницу». В прошлый раз мы позорно продули, клюнув на военную хитрость «желтопузых». К 19 мая я получил от нее поздравление по случаю Дня рождения пионерии, она не знала, что накануне меня приняли в комсомол и в моем новеньком билете на страничке уплаты взносов в одной клеточке уже написано «2 коп.» и оттиснут фиолетовый штамп «Уплачено», чем я очень гордился.

Заодно Ирма сообщала, что с нетерпением ждет первой смены и даже начала заранее складывать чемодан. Но в день отъезда в лагерь я напрасно ждал Комолову в автобусе второго отряда, озираясь и выглядывая в окно, даже выскакивал наружу (якобы выбросить огрызки). Ее не было. Наверное, опаздывает! Девочки всегда опаздывают! Башашкин говорит: это у них такой атавизм, ведь раньше первыми садились есть мамонта мужчины-добытчики, а женщины и дети терпеливо ждали своей очереди. Вот слабый пол и разучился поторапливаться, ребятня постоянно опаздывает к первому уроку…

– Не дергайся! – усмехнулся, видя мое отчаяние, Лемешев.

– Козловского смотрю… – зачем-то соврал я.

– Козла родители не пустили. Сказали, что ребенку нанесена незаживающая психологическая травма, – объяснил мой друг, намекая на прошлогоднюю историю с дворнягой Альмой.

– Облом. Жалко…

– А твоя Ирма укатила в «Артек». По горящей путевке…

– Ты-то откуда знаешь?

– Сначала в завкоме моим предкам путевку предложили. Но у меня «четверка» по поведению.

– Понятненько… – Я улыбнулся, стараясь не заплакать.

Чтобы она сгорела, эта горящая путевка! Ирму я больше не видел.